Грани вечной ненависти

Империя Вуали. Несколько веков назад.

Тень древнего пророчества витала над миром. Легенда, передаваемая шёпотом, гласила: придёт в мир дитя, отмеченное знаком змеи. Не при рождении, а по достижении пяти лет. Это дитя будет нести в себе проклятие такой мощи, что оно способно погубить все миры, и ни время, ни сила не смогут избавить его от этой ноши. Единственным спасением, суровым и беспощадным, объявлялось немедленное «избавление» от ребёнка, едва лишь змея проявится на его коже. Пророчество это, родившееся на устах древнего чернокнижника, который тут же свел счёты с жизнью, на века отравило отношения между империями. Хотя с тех пор минули годы, и многие стали считать его пустой сказкой, Совет каждой из империй ввёл закон: каждое дитя по достижении пятилетнего возраста должно было пройти осмотр на наличие рокового знака. И вот, в Империи Вуали, в доме, наполненном смехом и светом, подошёл к концу этот безмятежный пятилетний срок для одной маленькой девочки. Десмонд и Офелия. Их союз был поэзией, написанной самой магией. Он — чернокнижник из древнего рода, с волосами цвета ночи и глазами, напоминающими глубокие озёра. Она — юная ведьма, чьи белоснежные волосы и пронзительно-чистые глаза делали её похожей на видение. Их любовь была тихой гаванью, а самым драгоценным сокровищем в этой гавани была их дочь. Они назвали её Веспер — «вечерняя звезда». И она вполне оправдывала своё имя, являясь источником нежного света в их жизни. Девочка была воплощением жизнерадостности, её звонкий смех эхом разносился по покоям. Её собственные волосы были светлыми, а большие глаза, цвета неба с вкраплениями серого и голубого, сияли беззаботным счастьем. Они души не чаяли в своей малышке, лелея мечты о том, как однажды она, сильная и мудрая, поведёт Вуаль к новому рассвету. Пять лет пролетели как один счастливый миг. Но забота, что скользила в сердцах родителей, должна была вот-вот стать явью. Приближался день обязательного осмотра. И хотя они пытались убедить себя, что это лишь формальность, что пророчество — всего лишь сказка, леденящий душу страх сжимал их сердца всё сильнее с каждым закатом. Они и представить не могли, что их вечерняя звездочка может быть омрачена тенью древнего рока.

***

Утро началось совершенно волшебно. Десмонд устроил для дочери свой фирменный фейерверк — разноцветные молнии в виде зверушек потрескивали под потолком гостиной. Весь дом был украшен бумажными звездами, которые они мастерили вместе всю прошлую неделю. А в центре стола красовался огромный пирог, испеченный Офелией, с вуальевскими ягодами, тающими во рту, словно малина. Десмонд, не скрывая гордости, подкидывал смеющуюся Веспер в воздух, целуя её в щёчки, усыпанные родинками. Офелия в это время настраивала диковинный аппарат — фотоаппарат, подарок от знакомой из Мести. Усевшись на стул и усадив дочь на колени, она обняла её, а Десмонд склонился над ними, его тёплые руки легли на их плечи. Вспышка, щелчок — и из устройства выползла прямоугольная карточка, на которой постепенно проявились их улыбающиеся лица. Они уже представляли, как повесят это сокровище в самую красивую рамку. Но в этот миг совершенного счастья в дверь постучали. Взгляд Десмонда встретился с взглядом Офелии, в котором вспыхнула тревога. Веспер, ничего не подозревая, спросила. — Это мои друзья пришли меня поздравить? Родители знали, что это не так. Офелия инстинктивно крепче обняла дочь, когда дверь отворилась, и в гостиную вошёл сам Император Северус Болейн в сопровождении стражей. Он опустился на одно колено перед девочкой, его лицо сохраняло подобие доброжелательности. — Поздравляю с днём рождения, дитя. — А вы мне подарок принесли? — с детской непосредственностью спросила Веспер. — Как же без него, — Северус достал из складок мантии изящную кофточку из белого кружева. — Хочу сам помочь тебе её примерить. Будет очень красиво. Офелия, сердце которой бешено колотилось, шагнула вперёд. — Я сама... — Ты знаешь правила, Офелия, — холодно отрезал Северус, мягко, но неуклонно отводя её руку. Он развернул Веспер и аккуратно отодвинул ткань платья на спинке. И там, на её левой лопатке, ясно видимая, лежала тёмная отметина — изящный узор в виде свернувшейся кольцом змеи. Время остановилось. — Отнести во дворец, — громко и чётко приказал Северус, подхватывая девочку на руки. — Дальнейшие инструкции вам известны. В следующее мгновение дверь с грохотом захлопнулась, запечатанная вспыхнувшим алым барьером магии Десмонда. — Ни с места! — прорычал он, его лицо исказилось яростью и отчаянием. Один взмах рук — и Северус, сражённый невидимым ударом, рухнул на пол. Офелия, рыдая, выхватила перепуганную дочь из его ослабевших рук. — Десмонд, телепортируй нас! Немедленно! Но его силы, и без того истощённые, таяли на глазах, питая барьер, который трещал под ударами магии стражей снаружи. Он видел, как Офелия, прижимая к себе плачущую Веспер, пыталась создать свои, ещё слабые щиты. — Папа! Мама! — кричала девочка, вырываясь. — Отпустите, мне больно! Но Офелия не отпускала. Она была готова разорваться, но не отдать своего ребёнка. Дверь с треском распалась. Десмонд, собрав последние силы, бросился вперёд, прикрывая собой жену и дочь. В его глазах горел огонь последнего, отчаянного сопротивления. — Спаси её... — успел он прошептать Офелии, когда длинный обсидиановый кинжал Северуса со свистом пронзил его грудь. Тело Десмонда безжизненно рухнуло. — Нет! — крик Офелии был полон такой боли, что, казалось, само стекло должно треснуть. Она, не выпуская дочь, отчаянно метала в нападавших слабые магические заряды, которые рассыпались, как искры. — Убейте меня! Но оставьте её! Северус, поднявшись и отряхиваясь, смотрел на неё с ледяным сожалением. — Не глупи, Офелия. Ты только продлеваешь её страдания. Один из советников жестом остановил её магию, сковав движения. Женщина замерла, не в силах пошевелиться, лишь её грудь судорожно вздымалась, а из глаз текли беззвучные слёзы. Северус бережно взял обессиленную, рыдающую Веспер на руки. — Мамочка! Не отдавай меня! — билась она в истерике, маленькие ручки цеплялись за воздух. — Усни, дитя, — тихо произнёс Северус, и его ладонь, излучающая успокаивающую магию, легла на её голову. Плач Веспер оборвался, её тело обмякло. Офелия, парализованная, могла лишь смотреть, как уносят её дочь, её вечернюю звездочку, погасшую в день своего пятого рождения. А рядом на полу лежал её муж, её Десмонд, заплативший жизнью за попытку защитить их маленькое счастье.

***

Глубоко под дворцом, в сырых и безмолвных катакомбах, где воздух был густ от запаха праха, собрались три самых могущественных правителя мира: Лестат Нортман, Марцио Мидичи, первый Император Мести и Северус Болейн. В центре каменного зала, на простом каменном ложе, лежало маленькое, хрупкое тело Веспер. Белоснежные волосы девочки растрепались, а лицо, ещё хранившее следы слёз, было безмятежным в её вынужденном сне. — Суеверия ваших чернокнижников всегда казались мне порождением страха, а не разума, — нарушил тишину Лестат. — Но раз отметина проявилась... Я впервые становлюсь свидетелем подобного. И это заставляет меня согласиться — ребёнок представляет угрозу, её следует устранить. Марцио Мидичи сделал шаг вперёд. Его взгляд скользил по девочке. — Устранить? Какая расточительность, — произнёс он.— В ней сила, не сравнимая ни с чем, что я когда-либо видел. Её не нужно уничтожать — её нужно использовать. Такая мощь может питать наши города. Он обвёл взглядом других Императоров. — Более того, это беспрецедентная возможность для научного прогресса. Изучить феномен проклятия, протестировать на ней новые ограничивающие устройства, оценить пределы выносливости магического организма... Знания, которые мы получим, будут бесценны. Северус Болейн медленно кивнул. — Процедура будет проведена, — заявил он ровным тоном, принимая решение. — Со всей необходимой тщательностью. Но это должно оставаться в строжайшей тайне. Для всех, от последнего крестьянина до высшего совета, легенда должна считаться исполненной. Девочка мертва, угроза устранена. Лестат, после недолгого раздумья, кивнул. — Пусть будет так, — проскрипел он. В тот же день, в обмен на будущие дивиденды, Империя Мести тайно предоставила Вуали целый арсенал специализированного оборудования: сложные машины для откачки магии, стазис-капсулы, мониторы, считывающие магические вибрации. Северус же разместил в самых глубоких застенках своих катакомб постоянную, верную ему охрану и приставил к девочке лучших магов-медиков, чьей задачей было не лечить, а поддерживать в ней жизнь как в объекте для бесконечных экспериментов.

***

Годы тянулись в подземельях, однообразные и безжалостные. Девочка, чьё имя было стёрто из памяти и документов, росла в каменных стенах. Для тех, кто приходил к ней, она не была человеком. Она была феноменом, загадкой, разгадать которую не удавалось. Единственное, что их интересовало — пробуждение той самой легендарной силы, которая так и не проявлялась, несмотря на все усилия. Она научилась молчать. Когда маги-медики после очередного укола странным, обжигающим жилы раствором спрашивали о её самочувствии, она лишь смотрела в стену пустыми глазами. Молчание было её единственным оружием. Тогда в ход шли «убеждения» — удары энергии, молниями, которые оставляли на её коже жуткие, извилистые шрамы и глубокие, долго не заживающие раны. От боли она кричала, но слов не произносила, предпочитая погрузиться в спасительное забвение обморока. Но самыми страшными были визиты членов Совета. Они приходили не для работы, а для развлечения. С холодными, любопытными улыбками они наблюдали за её мучениями, предлагая новые, изощрённые методы «стимуляции». В один из таких дней устроили проверку огнём. Её худенькие конечности заковали в стальные наручники, приковав к стене. Один из магов водил перед её лицом раскалённым факелом, в надежде, что инстинкт самосохранения наконец разбудит дремлющую магию. Но мониторы, подключённые к её телу, показывали лишь слабый, скачущий импульс страха. Тогда вперёд выступил Гидеон. — Может, метку нужно выжечь? — предположил он с лёгкостью. Чернокнижник без предупреждения прижал раскалённое железо к её спине, прямо к тому самому узору-змее. Воздух наполнился шипением и тошнотворным запахом горелой плоти. Её крик, на этот раз не просто от боли, а от невыносимого, физического уничтожения собственного тела, разорвал тишину подземелья. Она билась в цепях, теряла сознание, её приводили в чувство, и всё начиналось снова. Но проклятая отметка не исчезала. На её месте остался лишь уродливый, обугленный шрам, который кровоточил при малейшем движении. По ночам, когда учёные и садисты уходили, её оставляли под присмотром обычной стражи. Некоторые из охранников находили в ней объект для насмешек. — Эй, завтра кричи громче, — мог бросить один из них, похабно усмехаясь. — Твои вопли — лучшая музыка в этой дыре. В первые месяцы заточения маленькая девочка ещё находила в себе силы плакать и спрашивать сквозь слёзы: «За что? Что я вам сделала?» В ответ она слышала лишь одно, прилипшее к ней намертво клеймо, заменявшее ей имя: Отродье.

***

К шестнадцати годам девочка, не знавшая другого имени, срослась с болью. Она стала её привычной, почти фоном существования. Не раз её тонкие, исхудавшие пальцы пытались наложить на себя руки — затянуть петлю из обрывков одежды, перерезать вены острой кромкой заржавевших цепей. Но каждый раз стража хватала её и швыряла на каменный пол, сопровождая действия грубым смехом. Её тело, давно превратившееся в костяк, обтянутый бледной кожей, казалось, должно было рассыпаться от дуновения ветра. Но её упрямо поддерживали жизнь бесконечные медикаменты, вкачиваемые через шприцы —эликсир, продлевавший агонию. Всё, чего она жаждала в тишине между пытками — это чтобы та самая легенда оказалась правдой. Чтобы её бесконечные муки имели хоть какой-то смысл, хоть какую-то цель. Она закрывала глаза и тихо, из последних сил, взывала к чему-то глубоко внутри, пытаясь нащупать хоть искру той роковой силы, ради которой её обрекли на это существование. Но внутри была лишь безответная пустота. Очередные истязания, очередные уколы, смех и унижения. Годы бессмысленного страха сменились чем-то иным. Ей осточертело быть слабой игрушкой в их глазах. И тогда она перестала плакать. В очередной день, когда сгусток магической молнии пронзил её плечо, она не издала ни звука. Вместо этого её губы, потрескавшиеся и бледные, растянулись в медленной, вызывающей ухмылке. Её взгляд полный презрения встретился с изумлёнными глазами мучителей. Эта тихая насмешка взбесила их больше любого крика. В камеру ворвались разъярённые мужчины. Они били её, оставляли новые, ещё более уродливые ожоги, но она лишь громко, почти истерично смеялась им в лицо, пока удар в челюсть не отправлял её в беспамятство. Так, в немом противостоянии, пролетели последние годы до её совершеннолетия. От прежней девочки не осталось почти ничего. А за стенами катакомб гремела война. Та самая, Великая Война, что впоследствии унесёт жизни бесчисленных метисов. Сводки с фронтов были неутешительными, и охрана, обычно неотлучная, стала появляться реже, её внимание было рассеяно тревогами и неожиданными нападениями. В один из таких дней, когда за дверью её камеры царила непривычная тишина, а шаги патруля затихли, девушка подняла голову. Её цепкие пальцы обхватили холодные звенья цепей. В её взгляде, впервые за много лет, вспыхнул чистый свет надежды. Она поняла. Это её шанс. Дождавшись глухой ночи, когда отдалённые удары по куполу Вуали слились в сплошной гул, девушка заметила, что с ней остался лишь один стражник. Он лениво перебирал ключи. Она закрыла глаза, собрав всю свою ненависть, всю боль, всё отчаяние прошедших лет, и прошептала слова, которые сама не понимала, но которые пришли к ней из самых тёмных глубин её существа. — Audite me virtus, exsurge serpens diuturne clausa corpore meo. И внутри неё что-то сдвинулось. Не боль, к которой она привыкла, а нечто иное — живое, могучее, дремавшее всё это время. Оно проскользнуло по её жилам, сжигая слабость и наполняя мышцы силой. Она почувствовала, как может пошевелить пальцами, затем рукой. С нечеловеческим усилием она поднялась на ноги, её худое тело сотрясала дрожь пробуждающейся мощи. Стражник, услышав шорох, обернулся. Его глаза округлились от неверия. Девушка, которую он видел полутрупом, стояла, прислонившись к прутьям, её грудь судорожно вздымалась. А потом её тело затряслось в жестоких конвульсиях. Он ринулся к выходу, чтобы поднять тревогу, но её голос прозвучал у него в голове. — Стой. Его ноги приросли к полу. Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука, парализованный невидимой силой. Из тела девушки стала сочиться изумрудная дымка. Сначала это была лишь тонкая нить, но она сгустилась, приняв форму полупрозрачной змеи. С шипением, полным древней ярости, она метнулась вперёд и одним мощным ударом снесла прутья камеры. Девушка, всё ещё сотрясаемая судорогами, издала душераздирающий крик. Её глаза закатились, и из глазниц вырвалось слепящее сияние. Она рухнула на колени, охватив голову руками, — пробуждение было слишком мучительным, её кости ломило, а плоть горела. Змея, тем временем, метнулась к стражнику. Её челюсти из чистой энергии сомкнулись на его туловище и с чудовищной силой разорвали его пополам. Исполнив свою миссию, змея начала растворяться, втягиваясь обратно в тело девушки, оставляя на её коже лишь слабый след. В её сознании прозвучал шепот. Разберись с каждым... Каждым, кто причинил тебе боль. Забери их жизни... и беги... Шёпот подсказывал ей заклинания, о которых она и не подозревала. Вниз по лестнице сбежались остальные стражники, привлечённые шумом. Они застыли на пороге, увидев адскую картину: их товарищ, разорванный на части, и девушка, которая, шатаясь, поднималась с окровавленного пола. Её фигура, всего несколько часов назад беспомощная, теперь излучала нестабильную мощь. Её губы растянулись в медленной, безумной ухмылке. — Теперь, — прошипела она, — моя очередь. Стража, опомнившись от шока, с рёвом бросилась на неё. Но они не успели сделать и шага, как невидимые удавки сдавили их глотки. Они захрипели, впиваясь пальцами в собственные шеи, пытаясь вдохнуть воздух, которого больше не было. Один за другим их тела с глухим стуком падали к её ногам. И тогда, повинуясь шепоту в её сознании, она подняла руку. Из её собственной тени отделилась и поднялась тёмная, размытая копия её самой. Тень стояла безмолвно, её форма колыхалась, готовая к действию. — Прикрой меня, — прошептала девушка. — Убивай каждого, пока от тебя не останется праха. Тень, не говоря ни слова, метнулась вверх по лестнице. Следом за ней донёсся грохот, крики и звук магических разрядов, выжигавших плоть до костей. Это был щит из смерти, который она создала для себя. Сама же она, шатаясь, пошла вслед. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Она сплёвывала тёмную, вязкую жидкость — побочный эффект пробудившейся силы, разъедающей её изнутри. Ноги подкашивались, но шепот в голове был неумолим. Не останавливайся. Они должны заплатить. Она понимала — змея, пробудившаяся в ней, теперь дергала за ниточки. Она была всего лишь сосудом, марионеткой в лапах древнего проклятия. Но после стольких лет рабства даже эта ужасная свобода была лучше клетки. Свет. Не тусклое мерцание магических кристаллов, а настоящий, ослепительный свет луны и звёзд, льющейся через распахнутые врата, ведущие из подземелий во дворец. Она обернулась на последний крик. Вдалеке, в конце коридора, её тень, уже полупрозрачная, сражалась с очередным отрядом. Но позади стражей материализовалась фигура Северуса Болейна. Его длинный обсидиановый кинжал — тот самый, что забрал жизнь отца — пронзил тень насквозь. — Сжечь останки, — холодно бросил Северус, даже не взглянув в её сторону, и телепортировался прочь, на поля главного сражения войны. Сердце её бешено заколотилось. Она не стала дожидаться, пока исполнят приказ. Рванувшись вперёд, девушка выбежала из темноты катакомб в ночную прохладу. Куда бежать? Она не знала. Но её ноги сами понеслись, повинуясь невидимому поводку. Шёпот в голове настойчиво указывал направление, вёл её прочь от дворца, в сторону диких, неосвоенных земель Вуали. Она бежала, спотыкаясь о камни, её лёгкие горели, а по щекам текли слёзы от первого глотка свободы.