Грани вечной ненависти

Империя Тени.

Пыль, поднятая шагами, медленно кружилась в лучах бледного света, пробивавшегося сквозь забитые окна. Лестат стоял в центре бального зала, в самом сердце своей вечной ночи. Когда-то эти стены дрожали от музыки, а воздух был густ от аромата дорогих духов, витаэля и пьянящего предвкушения. Теперь же здесь царила тишина. Это место было его личной усыпальницей воспоминаний, куда он никому не позволял ступать. Но идея Люсьена — пригласить на бал соседей из Вуали и Мести — была слишком хитрой, слишком многообещающей дипломатической ловушкой. Ради этого стоило пройти через боль. Сделав несколько медленных шагов по периметру, он вновь замер в центре и закрыл глаза, позволив тьме за веками поглотить себя. Он стал вспоминать её.

Несколько столетий назад.

Лестат Нортман был молод по меркам своего рода, но власть уже лежала на его плечах. Его отец, Дракула, устав от бесконечности, передал ему престол и обратился в прах, оставив сына править Империей Тени. И вот уже несколько веков Лестат сидел на троне, оттачивая холодную мудрость и безжалостность. Но в те далёкие времена, до Великой Войны, до того, как мир раскололся на три враждующих лагеря, он был иным. Черные густые волосы ниже плеч обрамляли лицо с резкими чертами. Его кожа была бледной, но живой, без намёка на иссохшую старость. А глаза... глаза пылали алым огнём, в котором читалась пылкая, ненасытная жажда жизни. Он носил лишь дорогие костюмы — удлинённые пиджаки и фраки из бархата и шёлка, сшитые с безупречным вкусом, подчёркивающим его статную фигуру. В ту золотую эпоху он был близок с другими правителями. Они устраивали совместные советы, званые ужины, где за одним столом сидели вампиры, маги и люди. Лестат приглашал лордов из Мести на изысканную охоту в свои сумрачные леса, а буйных чародеев из Вуали — на дружеские состязания, где сила магии измерялась не в разрушении, а в искусстве её применения. Туман висел над землёй густым молочным покрывалом, скрывая всё дальше пары шагов. Ночная охота в лесах Тени была в самом разгаре. Лестат вёл группу аристократов из Мести — людей в их неуклюжих, но практичных охотничьих нарядах, с блестящими стальными ружьями в руках. Вампиры, включая его самого, не нуждались в оружии, их когти, клыки и сверхъестественная скорость были куда смертоноснее. Но на этой охоте царил этикет, и Лестат с холодной вежливостью позволял людям наслаждаться их грубыми игрушками, используя своё зрение, чтобы безмолвно указывать на цели в тумане. Вскоре ему наскучила эта церемония. Отделившись от шумной группы, он направился к берегу подземной реки, чьи воды струились с тихим шепотом. Его остановил голос. — Эй, ты! Не топи так громко, всех зверей распугаешь. Пригнись. Лестат замер, изумлённый самой дерзостью. Никто не осмеливался говорить с ним в таком тоне. Он медленно перевёл взгляд вниз. Прямо перед ним, упавший ствол дерева служил укрытием для той, что осмелилась его одёрнуть. За ним стояла девушка. Юная, с лицом, на котором ещё играли краски короткой человеческой жизни. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были собраны в практичную косу. Но больше всего его поразили её глаза — карие, с хитрым, почти лисьим разрезом, полные сосредоточенного огня. Она была облачена в качественное охотничье одеяние, а в её руках с смертельной нежностью лежало ружьё с кожаной оправой. Он, Повелитель Тени, безмолвно подчинился. Опустившись на корточки рядом с ней, он последовал за её взглядом. И тогда из-за дерева, величественный и медлительный, вышел лось. Раздался чёткий, отрывистый хлопок. Выстрел был единственным. Пуля поразила цель с убийственной точностью. Животное рухнуло на землю, не успев издать звука. Девушка тут же вскочила на ноги, отряхнула рукав и, широко улыбаясь, побежала к своей добыче. В её движениях была не детская радость, а торжество настоящего мастера, уверенного в своём искусстве. Лестат почувствовал нечто странное. На его собственных, обычно бесстрастных губах, зародилась улыбка. Эта хрупкая смертная была первой, кто вызвал в нём не холодное любопытство или желание обладать, а искреннее, почти непонятное восхищение. Её умение, её страсть, её чистая, ничем не омрачённая радость от успеха... Он подошёл к ней, глядя на поверженного зверя. — Позвольте помочь вам доставить трофей? — произнёс он. Девушка обернулась, её лисьи глаза блестели. Она без тени страха протянула ему руку в короткой перчатке. — Элис Гастингс, — представилась она. — Из фамильного рода Гастингсов. Английские корни, если вам это о чём-то говорит. Он склонился и прикоснулся губами к её пальцам. — Лестат Нортман, — ответил он, выпрямляясь. — Дракула Империи Тени. Безмерно рад нашей встрече. Элис рассмеялась — звонко и открыто, её смех был полон жизни, которой так не хватало в его вечном существовании. — Для вампира, — заметила она, озорно подмигнув, — вы ужасно громко ходите. Лестат, некогда равнодушный к этим совместным вылазкам, теперь жадно отсчитывал дни до каждой новой охоты с аристократами Мести. Не ради самой охоты, не ради дипломатии. Ради неё. Вскоре они выработали свой ритуал. Отдалившись от свиты, они уходили в самые глухие уголки туманного леса. Он шёл рядом, погружённый в своё вечное молчание, а она — без умолку. Элис щебетала, пересказывая придворные сплетни — кто кого предал, кто в кого влюбился, чей титул оказался под угрозой. Эти истории были для него пусты и незначительны. Но её голос... её голос был всем. Он ловил каждую ноту её озорного смеха, и особенно любил видеть, как на её щеках, когда она улыбалась, проступали предательские ямочки. Ему нравилось наблюдать, как она, увлёкшись рассказом, теряла бдительность. Она могла задуматься, жестикулируя, и тут же неуклюже споткнуться о скрытый корень или кочку. Но падение никогда не случалось. В мгновение ока его рука уже была тут, чтобы мягко, но неотвратимо поддержать её за локоть, выравнивая шаг. — Осторожнее, — говорил он тогда, и в его глазах плелась тень улыбки. А когда её пробирала злость или она рассказывала о чём-то неприятном, её лицо озарялось совсем иным огнём. И Лестат снова улыбался. — Почему ты так делаешь? — спрашивала она с привычной дерзостью, хмурясь и подпирая руки в бока. — Я же злюсь! Он смотрел на неё, на эти искрящиеся гневом карие глаза, в которых бушевала целая буря человеческих эмоций, и отвечал с невозмутимой искренностью вампира, для которого ложь была куда привычнее правды. — Я не могу не восхищаться этим зрелищем. Великий бальный зал Империи Тени сиял, как никогда. Тысячи свечей отражались в полированном чёрном мраморе, а в воздухе витала сложная смесь ароматов — от терпкого витаэля до изысканных духов гостей из Вуали и Мести. Лестат устроил этот бал, разослав приглашения всем знатным родам трёх империй. Но в его сердце был лишь один адресат. Он отправил ей личное письмо, изысканное и краткое, с единственной просьбой — прийти и танцевать с ним. Ответа он так и не получил. И теперь, восседая на своём троне в глубине зала, он с холодным равнодушием взирал на суету. Люди кружились в быстром вальсе, их смех и шепот сливались в навязчивый гул. Его алые глаза безучастно скользили по толпе, не находя того, кого жаждали увидеть. И тогда тяжёлые двери зала медленно распахнулись. В проёме стояла она. Элис. Её длинное пышное платье темного оттенка подчёркивало талию. Русые волосы были уложены в сложную причёску, из которой выбивались несколько игривых локонов. Не сводя с него взгляда, она шла через зал. Толпа, будто почувствовав незримую силу, безмолвно расступалась перед ней. Лестат поднялся с трона. Казалось, сам воздух застыл, а время остановило свой бег. Он шёл ей навстречу, его чёрный фрак делал его похожим на воплощённую тень. Когда они встретились в центре зала, мир вокруг перестал существовать. Его руки обвили её талию, а её пальцы легли на его плечи. Зазвучала музыка — страстная, вихревая. Их танец был подобен буре. Стремительный, идеально слаженный, полный скрытой силы и невысказанной страсти. Они парили по залу, два противоположных полюса — тьма и свет, холод и тепло, вечность и миг. Никто не смел встать на их пути. Все лишь молча наблюдали, зачарованные зрелищем Императора Тени, танцующего со смертной, в чьих глазах он, казалось, нашёл своё отражение. Они не произносили ни слова. Весь их разговор вёлся во взглядах. Его алые глаза впивались в её карие, читая в них всё — вызов, нежность, доверие, бесстрашие. И когда музыка достигла своей кульминации, он не дал ей сделать последний поклон. В одном плавном, мощном движении Лестат подхватил Элис на руки, прижал к своей груди и шагнул в самую густую тень у колонны. Вихрь тьмы унёс их с шумного бала на безмолвную крышу его дворца. Здесь мир состоял лишь из них двоих. Не говоря ни слова, Лестат опустился перед ней на одно колено. В его пальцах, обычно знавших лишь хватку власти или смертоносную ласку, замерло изысканное кольцо. Не золотое и не серебряное, а выточенное из ночи, с огромным, отполированным до зеркального блеска обсидианом, в глубине которого пульсировал алый огонь — отсвет его собственного сердца. Он ещё не успел раскрыть уста, не успел задать заветный вопрос, но ответ уже жил в её глазах. Элис, задыхаясь от счастья, прошептала, опережая его. — Да. Этот слог, простой и вечный, разорвал оковы его одиночества. С этого мгновения Лестат Нортман, Дракула Империи Тени, больше не был одинок. У него была Элис. Смертная девушка, чья душа оказалась смелее и сильнее, чем у любого бессмертного, готовая принять его мир и быть с ним до конца своих дней.  Их жизнь во дворце обрела новый смысл. Они жили в огромных, погружённых в полумрак покоях, но эти залы стали их святилищем, хранилищем любви, наполненным шепотами, смехом и тихими ночами, когда он читал ей древние фолианты, а она учила его простым человеческим радостям. Но однажды, глядя на него своими ясными глазами, Элис произнесла то, чего он боялся и в чём тайно нуждался. — Я хочу быть с тобой. Не до конца моих дней, —сказала она. — А до конца наших. Он был против. Яростно против. Он не желал, чтобы его солнечная, живая Элис познала всю тяжесть бессмертия, вечную жажду, отчуждение от мира, что она так любила. — Нет, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала мольба. — Тебе не нужны мои тени. Останься моим светом. Но Элис была настойчива. И когда она смотрела на него своим твёрдым, умоляющим взглядом, он понимал — этому взгляду он не сможет отказать никогда. Её любовь была его величайшей силой и его единственной уязвимостью. Он прижал её к себе, чувствуя под ладонью бешеный стук её смертного сердца. — Я люблю тебя, — прошептала она, закрывая глаза. — Навсегда, — ответил он. Его клыки впились в её шею. Сладковатый вкус её жизни хлынул ему в глотку. Он пил, чувствуя, как её тело слабеет в его объятиях. А затем, оторвавшись, он провёл острым ногтем по своей груди, и тёмная, могущественная кровь Первородного сочилась из раны. Он прижал её уста к источнику своей сущности. Элис содрогнулась, чувствуя, как по её жилам течёт новый огонь — не её собственная кровь, а древняя, несущая вечную жизнь и вечную ночь сила Лестата. Он бережно поднял её на руки, прижимая к груди, и прошептал ей на ухо, в безмолвие, что предшествовало её новому рождению. — Теперь ты — часть меня. А я — часть тебя. Навсегда. Элис, бывшая смертная, стала душой Империи Тени. Народ, привыкший к суровой власти вампиров, принял её как свою. В её доброте, идущей от сердца, и в твёрдости, закалённой веками рядом с Лестатом, не было и тени слабости. Никто не смел перечить ей — не из страха, а из искреннего уважения. Аньес с материнской заботой помогала ей осваивать новые, вампирские возможности, а Люсьен, как мудрый советник, постепенно посвящал её в тонкости управления империей. Но главным оставалась её любовь с Лестатом. Она не угасала, а лишь превращалась в вечный, ровный огонь, согревавший холодные стены их дворца. Пусть природа отказала ей в возможности дарить ему наследника, Лестат всегда твердил, глядя в её печальные глаза. — Я никогда не хотел детей. Ни от кого. И особенно не хотел бы обрекать на это вечное бремя тебя. Он лгал. Конечно, лгал. В самых тёмных уголках его древнего сердца иногда шевелилась тень сожаления о династии, что могла бы продлиться. Но видеть её молчаливые муки, её грусть — это было для него куда больнее. Он любил её. По-настоящему. Последний век их совместной жизни был омрачён нарастающей угрозой. Мир, некогда бывший хрупким, но целым, трещал по швам. В Империи Мести фанатизм достиг апогея, а в Вуали маги, уставшие от вампирского высокомерия, роптали всё громче. Попытки войны становились реальностью. Лестат пытался оградить Элис от надвигающегося урагана. Он видел в ней ту самую смертную, что когда-то споткнулась о корень, и инстинктивно стремился подставить ей плечо. Но Элис была не из тех, кого можно спрятать в башне. Её самоуверенность, которую он когда-то так обожал, временами делала её упрямой. — Они не услышат тебя, дорогой, — говорила она, глядя на донесения с границ. — Видят только клыки и тени. Но я... я была одной из них. Пусть теперь лишь наполовину. Я сама поговорю с ними. Я смогу их убедить. Он отчаянно спорил, запрещал, умолял. Но в её карих глазах горел тот самый огонь, который он полюбил века назад — огонь веры в добро и в себя. И он, как всегда, не смог ему противостоять. Всё пошло не по плану с самого начала. Пока она готовилась к дипломатической миссии, в Империи Мести был обнародован новый указ. Его зачитали на каждой площади, на каждом гигантским экране, в каждом храме. Указ «Об очищении от скверны». Он объявлял всех метисов — существ со смешанной кровью — посланниками дьявола, осквернителями чистой человеческой сущности, подлежащими немедленному «очищению». Она не успела сделать и шага по земле Мести. Из-за скал и укреплений вырвались солдаты. Железные оковы, холодные и безжалостные, впились в её запястья и лодыжки с силой, против которой была бессильна даже вампирская мощь. Её поволокли, не слушая ни слов, ни протестов. Элис оказалась на площади, где воздух гудел от фанатичных молитв и трещал от жажды крови. Рядом, прикованные к другим столбам, метались в агонии другие — те, в чьих жилах текла смешанная кровь. Метисы-вампиры, метисы-ведьмы, полукровки-чародеи. Все они стали живыми факелами в этом аду. Элис, подвешенная на цепи, не умолкала. Её голос, когда-то такой мелодичный для Лестата, теперь был полон отчаяния и боли. — Прекратите это! — кричала она, обращаясь к ослеплённой ненавистью толпе. — Не нужно войны! Не нужно этих смертей! Но её слова тонули в рёве кровожадной толпы. К ней подошёл священник, его лицо искажено экстазом праведного гнева. В руках он сжимал массивное распятие. — Не смей взывать к Богу, тварь! — прошипел он, прижимая раскалённый от святой ярости металл к её спине. Раздалось шипение, плоть задымилась. Душераздирающий крик вырвался из груди Элис. Она металась в цепях, умоляя о пощаде. — Ты больше не человек! — кричал священник, прижигая её снова и снова. — Ты вампирская погань, и нет тебе места ни на этой земле, ни на небесах! Внезапно площадь взорвалась хаосом. Крики ярости, боли и боевые кличи смешались в оглушительную симфонию ужаса. Вампиры, ведьмы и чародеи, доведённые до отчаяния, бросились в отчаянную контратаку. И сквозь этот адский гам девушка услышала его. Тот голос, что был для неё вечностью. — Элис! Лестат ворвался на площадь, сбросив все маскировки. Его истинный облик: кожа, покрытая древними символами власти, глаза, пылающие алым пламенем абсолютной ярости, и длинные, смертоносные клыки. Он был смертью, несущейся к своей погибающей жене. Он рубил, рвал, разбрасывал всех, кто вставал на его пути, прокладывая дорогу из тел и крови. Но опоздал… Серебряный кол с резким, влажным звуком пронзил тело Элис. Её крик оборвался. Алая кровь, её кровь, хлынула по когда-то белоснежному платью, теперь обугленному и порванному. Она безвольно повисла на оковах. В ту же секунду голова священника, с застывшей на лице гримасой фанатизма, отлетела от его плеч, сметённая слепой яростью Лестата. Он уже был рядом. Его когти перерубили железные цепи. Бездыханное, истерзанное тело его любимой упало ему на руки. Он опустился на колени, прижимая её к груди, не веря, отказываясь верить. — Нет...— его голос, всегда полный власти, теперь был слабым шёпотом. — Элис... Но её глаза, те самые карие глаза с лисьим разрезом, которые когда-то смеялись на охоте, смотрели в вечность, не видя его. В них не было ни боли, ни страха — лишь пустота. Элис погибла. И в тот миг, на окровавленной площади, под рёв сражения и завывания толпы, погиб и он. Лестат похоронил её в тенистых садах позади дворца, в месте, где когда-то они любили прогуливаться. Горгульи, верные слуги, высекли из чёрного базальта памятник. Это была она — Элис, запечатлённая в камне навеки. Её фигура, её улыбка, развевающиеся волосы. Каменные глаза смотрели в сторону их покоев, вечное напоминание о том, что было потеряно. Лестат не уходил от её могилы. Дни и ночи сливались в один бесконечный, мучительный миг. Он лежал на сырой, холодной земле, его дорогие одежды промокали и покрывались грязью. Он был жалок — всемогущий Дракула, поверженный горем. Но ему было всё равно. Весь мир сузился до этого клочка земли. Мужчина приникал к могильному холму и шептал. Он верил — нет, он заставлял себя верить, что она слышит его. Что однажды земля шевельнётся, и она выйдет к нему, живая, и снова обнимет, и улыбнётся своей улыбкой с ямочками. Но это были лишь призраки, порождённые болью. Глупые, жестокие мечты, которые разбивались о каменную реальность её статуи. И тогда Лестат изменился. Тот дипломатичный, мудрый, каким он был с Элис, умер вместе с ней. Его место занял Дракула — мстительный, яростный, холодный дух возмездия. Он самолично разбирался с каждым, о ком доходил слух, что в их жилах течёт «нечистая» кровь. Его некогда справедливый суд сменился безжалостной расправой. Он больше не видел в них людей или существ — лишь мишени для своей неутихающей боли. Прошли годы. Он перестал следить за собой. Его прекрасные черты, которые она так любила, затянулись паутиной морщин, каждая — шрам от прожитого без неё года. Его густые волосы поредели и выпали, и он скрывал лысину под белыми, безжизненными париками. Он стал тенью. Воплощением той самой легенды, которой боялись. И всё, что осталось от любви, пылало лишь на холодном камне в саду, безмолвном свидетеле того, кем он был когда-то.