Come undone

…дорогой Я разрываюсь на части, когда я с тобой, Я разрываюсь на части!.. Мои мечты – те, в которых вишни и вино, Розмарин и тимьян, И все мои персики – эти мечты рассыпались в прах.

Cherry — Lana Del Rey

Хосок уже давно не проводил с ним течек, да и самих течек у омеги давно не было. И, может быть, именно потому в эту ночь он не мог отпустить его ни на миг – его руки и ноги будто сами сплетались вокруг альфы, удерживая, прижимая, не позволяя расстоянию возникнуть даже на вздох. Тэхён словно боялся, что если расслабит объятие хотя бы на секунду, Хосок снова начнёт исчезать – так незаметно, так тихо, что поймёшь это слишком поздно. Поэтому он тянулся к нему вновь и вновь: к теплу кожи – он целовал, кусал и облизывал её, чувствуя приятную соль на языке, ощущал знакомую тяжесть дыхания в изгибе своей шеи, желал ощутить его силу. Впрочем, альфа и сам не желал его отпускать – он взял омегу такое количество раз, что простыни под ними промокли и сбились в ком, воздух в комнате стал пахнуть разгоряченными телами, а сам Тэхён сбился со счёта, потерялся в ощущениях: вот его поставили на четвереньки и вновь грубо взяли сзади, после положили на бок и согнули онемевшую ногу в колене, а вот он уже лежит на спине и хватается за подушку, пока его грубо нанизывают на член, держа навесу за бёдра, чтобы в конечном итоге посадить его сверху. Последнюю позу Тэхён, к слову, не любил, а вот Хосоку это зрелище – запыхавшийся, взмокший омега, скачущий на его члене из последних сил – доставляло неподдельное удовольствие. Это было видно по его глазам, совершенно озверевшим, по сладострастной улыбке и рукам, задающим темп.  А время между ними растворилось; казалось, ночь растянулась в бесконечность, где они могли существовать только так – переплетённые, уставшие, но всё ещё жадные до близости. К утру, когда Тэхён, чья голова свисала с края кровати, сорвал голос и мог только хрипеть с каждым ленивым толчком, Хосок излился в него последний раз и рухнул сверху, прилипнув влажной щекой к его мягкому животу.  — Мне нужно уйти, — сказал он, почти отдышавшись. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. А ты отдохни.  Тэхёна подтянули за ноги, чтобы его голова не оставалась в опасном положении, и перевернули так, чтобы он лёг на подушку. Укрыв его обнажённое тело одеялом, Хосок встал с кровати и направился в душ. Тэхён, провожая его взглядом, поддетым мутной плёнкой оставшегося желания, не мог не заметить, как рьяно он исполосовал его спину – розовые полосы были по всюду – от широких плечей, до напряжённых ягодиц. Ситуация с его шеей и бёдрами, должно быть, не лучше – сегодня альфа совершенно себя не сдерживал и позволял себе болезненные засосы и укусы. С уходом альфы в ванную комната тут же стала другой. Пустой. Слишком просторной. Слишком тихой. Тэхён ещё долго лежал неподвижно, слушая, как где-то за стеной включается душ. Его тело было измотано, словно разграфлено следами ночи, и всё же что-то упорное, жгучее подтолкнуло его подняться. Он разжал пальцы, оторвался от простыней – медленно, будто каждая мышца протестовала – и спустил ноги на холодный пол. Он знал, что ищет. И знал где. Осталось только понадеяться, что это было там, где он и думал.  Пиджак Хосока лежал брошенным на пол целую ночь назад. Тэхён медленно подошёл к нему и, держась за край кровати, чтобы не упасть, и залез в карман. Телефон. Тяжёлый и холодный, с чёрным корпусом, на котором красовалась потёртая наклейка с изображением львёнка Симбы. Что-то очень острое резануло по сердцу, но омега взял себя в руки, напомнив себе, зачем ему нужен чужой телефон.  Экран вспыхнул блокировкой. Тэхён набрал первую дату – день рождения Сэхёна. Не подходит. Он набрал вторую – день рождения, он же день смерти, Михёна. Снова ошибка. В груди что-то опустилось. Не скрутилось, не вспыхнуло – просто опустилось, словно чёрная занавесь упала на внутренний свет. Телефон погас. Тэхён выдохнул и положил его обратно в карман, не особо думая над тем, чтобы всё выглядело нетронутым. Омега вернулся к кровати, опустился на край и лег на спину, уставившись в окно. За стеклом светлело – бледный рассвет медленно выталкивал ночь, как будто хотел стереть все её следы. Когда дверь ванной открылась, Ким медленно сел и посмотрел на лицо мужа, едва различая его черты в серебряной полутьме. — Скажи наконец… что случилось с Юнги, — звук голоса был таким тихим и безжизненным, что сам омега едва ли его расслышал. Не дождавшись ответа, от продолжил:  — Не бойся за меня, Хосок. Всё самое страшное в своей жизни я пережил. К тому же здесь есть врач. Если что – прибежит… вколит что-то, и я снова усну. Он увидел, как Хосок задержал дыхание – его грудь резко застыла, будто по ней кто-то ударил. — Юнги мёртв, — сказал он хмуро, без попытки смягчить, без спасительной паузы. — Его убил Сокджин, перед тем, как совершить самоубийство. Слова не резанули – они провалились внутрь, тяжёлые, как камни, разомломившие всё, что держалось на хрупкой надежде… надежде, которую Ким сам не мог сформулировать. В горле у него поднялись слёзы – сухие сначала, царапающие, будто прокладывающие себе путь через рубцовую ткань, оставленную шрамами предыдущих рыданий.  Омега закрыл глаза. И ровно, почти шёпотом, но предельно отчётливо произнёс: — Ты же знаешь, что я никогда тебе этого не прощу?  — Знаю, — ровно и бесстрастно.  — Это хорошо, что ты знаешь, — Тэхён закивал, всхлипнув. — А теперь уходи. Пожалуйста, уходи.  Ни шагов, ни вздохов – только тишина перед тем, как Хосок забрал свой телефон и покинул гостевую комнату.  Дверь за ним закрылась без звука. Тэхён лёг на спину и посмотрел в окно, где рассвет лениво расправлял крылья над миром, пока новые слёзы на его щеках следовали по дорожкам предыдущих. 

***

Вечер медленно сползал на город, окрашивая окна в болезненно-нежный багрянец – цвет едва затянувшейся раны. Казалось, сам воздух в комнате был горьким от непролитых слёз. Тэхён сидел на краю кровати, тело его казалось чужим, непослушным грузом. Плечи были сведены судорогой тихого отчаяния, а пальцы впивались в колени так, что суставы белели. Весь день он провел в странном, полусонном состоянии скорби: тихие, беззвучные рыдания сотрясали его изнутри, даже когда глаза уже высохли и горели, как после песка. Сил не осталось ни на что – даже на настоящее горе. Он был выжат досуха, как иссохшая по осени трава. В груди лежала каменная плита – тяжесть потерь, нагромождённых одна на другую за эти два невыносимых месяца. Сын. Его мальчик, его Сэхён, унесённый в небытие без последнего «прости», без возможности что-то исправить. Сонхи, чья мудрая, полная нежной любви улыбка все ещё мерещилась на периферии сознания. И теперь – Юнги. Последняя ниточка к миру, где существовала доброта без условий и любовь без цены. Всё вырвано с корнем. Остались только он и всепоглощающая, немыслимая пустота. И над всем этим возвышалась молчаливая тень Хосока. Мысли омеги, наконец, вырвались из оцепенения и начали двигаться с холодной, пугающей ясностью. Он думал об их жизни. О том странном, уродливом переплетении любви и боли, нежности и жестокости. Они вместе прошли через ад – потери детей, смерть любимого папы Хосока. Эта боль должна была сроднить, сплавить их воедино и навечно, но что-то пошло не так. Горе не сплотило, а искривило. Хосок искал виноватых. А когда нашёл – уничтожил. Да, тот человек был чудовищем. Палачом, сломавшим жизнь самому Хосоку. Но то, что сделал альфа… Это было не правосудие. Это была месть. Хладнокровная, расчетливая, сокрушительная. Хосок не просто лишил жизни – он переступил черту, отделявшую их, пусть и изломанный, мир от чистой, первобытной тьмы.  «Чем он лучше?» — этот вопрос гвоздём засел в мозгу Тэхёна.  Ответа не было. Только леденящий ужас от осознания: человек, с которым он делил жизнь и постель, в чьих объятиях ещё несколько часов назад искал всепоглощающее забвение, способен на такое. Эта жестокость оставила на душе Тэхёна не шрам, а открытую, гноящуюся рану, которая ныла даже сквозь наркотический дурман его природного желания.  Именно в этом был самый чудовищный парадокс. Его тело, преданное биологией, откликалось на альфу с прежней неистовой силой. Инстинкт вцеплялся в Хосока, как в единственное спасение, мозг отключался под властью гормонов, и в эти моменты он мог цепляться за мужа, рыдая от облегчения и отчаяния одновременно. Но стоило волне отступить, стоило сознанию проясниться – и объятия, бывшие убежищем, начинали отдавать холодом отточенной стали. Ласка, которая только что грела, теперь воспринималась как посягательство. Страх пробивался сквозь физиологическую связь, отравляя её самым горьким ядом – знанием. Он ловил себя на этом раздвоении: вчера, в беспамятстве течки, он впивался в плечи Хосока, ища опоры в мире, который рушился. А сегодня, при свете дня, его бросало в дрожь от памяти о тех же самых сильных, уверенных руках, знавших, как легко забрать жизнь. Он боялся того, к кому его влекло с силой гравитации. Ненавидел источник своего единственного, порочного утешения. И этот внутренний разлом был мучительнее любой открытой вражды. В этом разломе он вспоминал и светлые моменты. Тихие вечера, когда Хосок был просто мужем, а не тем, кем он стал. Его усталую улыбку. Редкие минуты абсолютного понимания без слов. Омега дорожил этим. Цеплялся за эти обрывки, как утопающий. Но обрывков было слишком мало, чтобы спастись. Правда, жестокая и неизбежная, вставала перед ним: оставаться – значит медленно умирать. Умирать духовно, стирая себя в угоду альфе, чья «любовь» всё больше походила на чувство собственника к дорогой вещи. Ему нужно было уйти. Не когда-нибудь. Сейчас. Но как вырваться из стальной клетки, если твой тюремщик знает каждую твою мысль? Тишина в комнате стала физической, она давила на уши, звенела в висках. И в этом звоне отчётливо звучали уроки прошлого. Его истерики, сцены, попытки бунта – все они заканчивались одинаково: его запирали, лишали связи с внешним миром, усмиряли «ради его же блага». Брошенное в сердцах обручальное кольцо, крик, слёзы – всё это было оружием слабого, и Хосок мастерски его обезвреживал. Тактика была должна измениться. Тэхён вытер лицо, сделал глубокий, дрожащий вдох. Он должен был собрать себя. Не в кучу – в оружие. Холодное, тихое, терпеливое. Игра началась. И не на победу – на выживание. И первый ход будет не бунтом, а просьбой. Не требованием, а апелляцией к тому последнему человеческому, что, возможно, осталось в Хосоке. Когда в коридоре раздались тяжёлые, мерные шаги, сердце Тэхёна не заколотилось от страха. Оно просто ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Вошедший в их спальню Хосок снимал пальто в тусклом свете прикроватного светильника, и его фигура в полумраке казалась огромной, почти мифической. Чужой. — Хосок, — голос сорвался, стал тонким, как паутина. Тэхён заставил себя встать с кровати и выпрямиться. Взять под контроль каждую мышцу. — Дай мне.., — он сглотнул ком, горло будто резало лезвием. — Разреши мне похоронить Юнги. Альфа замер на мгновение. В воздухе повисла напряжённая тишина. Тэхён чувствовал на себе его взгляд, изучающий, взвешивающий. — Если ты действительно любишь меня, — голос неожиданно окреп, — если в тебе есть хоть крупица той человечности, о которой ты мне говорил… позволь мне сделать это. Помочь в организации. Как следует попрощаться. Это всё, что я прошу. Он не сдерживал слёз. Они текли сами, тихие свидетели подлинного горя. Но за этой искренностью стоял холодный расчет: пусть уж Чон видит боль, а не план. Пусть думает, что его супруг сломлен и просит милостыню, а не готовит побег. Это была первая, самая опасная ставка. Хосок неспеша подошёл к нему. Он склонил голову вбок, рассматривая его лицо. В его глазах не было ни гнева, ни сочувствия – лишь аналитическая отстраненность. Он долго молчал. На костяшках его пальцев уже затянулись раны, превратившись в свежие, розовые шрамы – памятник его собственной жестокости. — Хорошо, — наконец произнес Хосок. Голос был ровным, глухим, лишённым всякой эмоциональной окраски. Пустым. — Делай, что нужно. Я не буду мешать. И это «не буду мешать» прозвучало не как согласие, а как предупреждение. Разрешение, выданное с высоты его власти, не осознавая, что первый раунд игры Тэхён выиграл. Но омега в свою очередь не почувствовал ни облегчения, ни победы. Только ледяной ветер, подувший из внезапно образовавшейся в их жизни трещины. Дорога на похороны была открыта. А что будет после них – висело в воздухе тяжёлым, невысказанным вопросом. — У тебя глазки совсем устали от слёз, — прошептал он и погладил тыльной стороной пальца его шею, покрытую следами их страсти. Тело омеги, всё ещё желавшее, мгновенно отреагировало: на лице вспыхнул румянец, а внизу живота приятно потянуло. — Такая уж выдалась у меня жизнь, — ответил, прикрыв глаза. — Только и осталось, что лить слёзы. — Мне жаль. Тэхён скривился. Это звучало так отвратительно из уст Чона. Захотелось заткнуть его, что омега сразу же и сделал, впившись в его губы жарким поцелуем. Тело требовало близости, а мозг хотел отключиться. В этой ситуации секс являлся отличным средством.

***

Два дня прошли, будто вязкий, безвоздушный кошмар, растянувшийся на вечность. Каждый час был наполнен гулкой, давящей тишиной, которую нарушал лишь шёпот собственных мыслей и тяжесть в груди, похожая на камень. Дом, что теперь был пустым склепом, в котором витал призрачный запах прошлого – тонкая, неуловимая смесь усталости, горечи и воспоминаний о том, чей смех больше никогда не прозвучит в этих стенах. Тэхён почти не спал, почти не ел. Он двигался по комнатам, как бесплотная тень, механически собирая осколки своих мыслей, чтобы склеить из них хрупкий, но четкий план. План последнего прощания. Он лично выбрал для Юнги костюм. Не траурный белый, а небесно-голубой атлас, цвета безоблачного утра. Крой был безупречен, подчеркивая ту хрупкую, врождённую элегантность омеги, которую не могла сломить даже смерть. Потом были цветы, и не только от него одного. Белые и розовые тюльпаны – символы чистой любви и нежности, которые Юнги дарил городу безвозмездно, поддерживая фонды для бездомных, больницы и детские дома. Теперь они вернулись к нему. Их заказали так много, что они должны были затопить похоронный зал, стать живым, благоухающим садом памяти. Каждый бутон, каждый лепесток был немой мольбой, благодарностью и обещанием, что его не забудут.  Кроме хлопот с похоронами Тэхён не забывал, что эти двое суток он вёл тихую, изнурительную войну на два фронта. Первый фронт – собственное горе, которое накатывало кроваво-красными волнами, угрожая смыть рассудок. Слёзы текли сами, едва в памяти всплывало теплое прикосновение руки Юнги, его тихий голос, полный сочувствия. Второй фронт – Хосок. С альфой Тэхён старался говорить ровно, сжато, контролируя каждый мускул лица, каждую интонацию. Он знал: одна трещина, один неконтролируемый плач, и стальные тиски «заботы» сомкнутся вновь. Его запрут, отнимут последнюю возможность достойно проводить друга, отнимут возможность жить. Он должен был держаться. Ради Юнги. Ради самого себя, который медленно умирал внутри.

***

И вот наступил день. День, когда Сеул надел траур. Тэхён был в чёрном, от платка на голове до туфель. Спрятав опухшие, выцветшие от слёз глаза за тёмными очками, он стоял у начала траурной процессии. В руках он сжимал стебли тюльпанов так крепко, что пальцы немели. Сердце колотилось, заглушая траурные мелодии. Его взгляд прилип к гробу, к тому нежному голубому созданию внутри. Сегодня они все провожали в загробный мир не просто ещё одну человеческую жизнь, что так несправедливо оборвалась. Туда провожали того, кто олицетворял милосердие и доброту для миллионов. Их любимый Мин Юнги. «Ангел Сеула», как писали в газетах, которые теперь вышли с черной полосой. Рядом зияла пустота. Физически ощутимая, ледяная. Место, где должен был стоять Хосок, было пусто. И эта пустота кричала громче любых слов. Она кричала о причастности. О страшной, отвратительной правде, которую знали лишь немногие, но которую чувствовало, кажется, всё вокруг: бывший мэр, муж Юнги, Ким Сокджин, не выдержав разоблачения и давления, в припадке безумия забрал с собой самое светлое, что у него было. А Хосок… Хосок был тем, кто толкнул Сокджина в пропасть. И косвенно – тем, кто забрал жизнь Юнги. Мысль обжигала Тэхёна изнутри ненавистью, острой и ядовитой. Но он силился. Не отходил от гроба, со стороны напоминая мраморного ангела, что был готов вечность проливать слёзы над усопшим.  Конда пришло время прощаться навсегда, Тэхён поправил складки на атласном костюме, движением, полным нежности, аккуратно пригладил чёрные пряди волос. Наклонился и прошептал так, чтобы слышал только он и холодное безмолвие смерти: — Мой милый несчастный Юнги… Я не знаю, слышишь ты меня или нет, но если там что-то есть… найди моих детей. Скажи им, как я их люблю. Что их папа скучает каждый миг. А Сэхён-и, — глухой надломленный всхлип прервал его на мгновение. — Он так тебе обрадуется, ты не представляешь! Вы будете друг для друга ангелами. Ты был самым добрым. Для всех. Для такого неблагодарного мира. Мне очень жаль, что так вышло… Я надеюсь, что там ты обретёшь покой. Я люблю тебя, мой дорогой. Спасибо за всё. И прости меня за всё.  Слёзы, уже знакомые, солёные и бесполезные, жгли щёки. Глотать их было невыносимо больно. Погладив Юнги по руке в последний раз и поцеловав его в лоб, омега отошёл от гроба, и вновь надел очки. Вокруг кипела жизнь, переполненная горем. На прощание пришла не половина, а, казалось, весь Сеул. Тысячи и тысячи людей. Молодые и старые, богатые и те, кого Юнги кормил в своих бесплатных столовых. Они несли цветы, открыто рыдали, их лица были искажены неподдельной болью и яростью. Шепот, полный ненависти, витал в воздухе гуще ладана: «Сокджин». Имя бывшего мур звучало как проклятие. Его клеймили как мерзавца, монстра, подлого убийцу, который отнял у города его душу. Злость была праведной, всепоглощающей, направленной в пустоту – ведь сам Сокджин уже лежал в другом гробу в морге главного управления Полиции, избежав мирского суда.

***

Когда вечер накрыл город своей тёмной вуалью, траурный зал всё ещё был переполнен. Чёрная река людей текла мимо портрета Юнги, оставляя цветы и поклоны. Воздух гудел от приглушённых разговоров, всхлипов, шелеста одежды. Тэхён стоял в стороне, отрезанный от общего потока незримой стеклянной стеной своего горя. Лица перед ним расплывались в безликое пятно, голоса сливались в один далёкий гул… Но, стоило в зале появиться ему, все его чувства как по щелчку пальцев пришли в норму. Когда в толпе, у самого входа, мелькнуло знакомый силуэт, взгляд Кима, остекленевший от боли, сфокусировался с животной интенсивностью. Он с упоением смотрел на знакомое печальное лицо, что было невероятно живым среди этой серой скорби. Чимин. Он был один, потонувший в чёрном пуховике, что будто бы был ему на два размера больше. В руках он нёс охапку белых цветов, что круглыми бутонами напоминали его светлую макушку. Тэхёг наблюдал, как Пак неловко и очень стеснительно пробирался сквозь толпу. Видел, как тот клал свои белые хризантемы с крупными круглыми бутонами. Видел, как он опускался в глубокий, почти касающийся лбом пола поклон. В этом движении была не формальность, а что-то сокрушительно искреннее. Когда Чимин поднялся, его взгляд на секунду метнулся по залу – и нашёл его. Не случайно скользнул, а именно нашёл. Вспыхнул. В нём пронеслась молния – сожаление и сочувствие. Затем Чимин, закусив пухлую губу и спрятав печальный взгляд за длинными ресницами, отвернулся и начал пробиваться к выходу, растворяясь в толпе. Тэхён оторвался от стены. Всё – тишина в ушах, тяжесть в ногах, присутствие охраны – перестало существовать. Остался только инстинкт, натянутый, как тетива. Он стал тенью. Начал двигаться сквозь толпу, не расталкивая людей, а просачиваясь между ними, не сводя глаз с чёрной спины, которая то появлялась, то исчезала впереди. Он не просто следовал, а преследовал. И он знал, что Чимин это чувствует. По лёгкому напряжению его плеч, по чуть ускоренному шагу, по тому, как тот, не оборачиваясь, свернул в боковой, почти безлюдный коридор, ведущий не к выходу, а вглубь здания. Это был не побег. Это был вызов. Приглашение в ловушку, которую они готовили друг для друга. Коридор был пустым и ярко освещённым. Шаги Чимина гулко отдавались от кафельных стен. Тэхён шел за ним, звук собственных шагов заглушался бешеным стуком сердца в висках. Пак толкнул дверь со значком омеги и скрылся за ней. Тэхён вошёл следом. Щелчок замка прозвучал громче грома. Стерильная белизна, резкий запах хлорки. Чимин стоял, прислонившись к раковине, и смотрел на него. Дышал тяжело, грудь вздымалась под черной тканью. Глаза горели. В них было всё: и вопрос «зачем ты здесь?», и знание ответа, и злость, и скорбь, и та самая голая, неубиваемая надежда, которую они оба пытались в себе то задавить, то воскресить. — Тэ-.., — только и успел пролепетать омега, как Тэхён в два шага преодолел расстояние. Его руки впились в мягкие щёки, пальцы вцепились в волосы у висков и притянули к себе с силой. Его губы жадно впечатались в чужие. Это был не поцелуй. Это был акт отчаяния. Выплеск всего, для чего не было слов: горечи утраты, яда страха, ярости на несправедливый мир, тоски по живому теплу. Это был крик, заглушенный губами. И Чимин ответил ему с такой же яростной отчаянностью, кусая, захватывая, впиваясь пальцами в плечи Тэхёна, цепляясь за него, как за единственную скалу в бушующем море. В этой бездушной, кафельной коробке, под слепящим светом, длился их единственный, прекрасный, немой вопль.