Come undone

В твоей комнате Где время застыло Или движется по твоему желанию… Позволишь ли ты придти утру вскоре? Или оставишь меня лежать здесь? В твоей любимой темноте Твоей любимой полутьме Твоём любимом осознании Твоим любимым рабом…

In Your Room — Depeche Mode

      

Тэхён не понял, в какой момент поцелуй стал ощущаться солёным из-за слёз. Он понял только, что больше не может держаться. Не на похоронах друга, в объятиях того, к кому испытывал чистое и безусловное, и которого вот так целовать не имел никакого права. Это было неправильно и опасно. Почти кощунственно. И всё равно необходимо, ведь собственная жизнь сжалась вокруг шеи подобно петле, и дышать стало совсем невозможно. Он чувствовал это физически: грудь сжимало, вдохи становились поверхностными, будто кто-то методично перекрывал доступ кислорода. Как будто он снова был там – под чужими руками, которые могли быть таким ласковыми, а могли и… Губы разомкнулись сами, не удержав сдавленный хрип, вырвавшийся из горла. Всё, что Ким запихивал внутрь себя последние месяцы, будто просочилось сквозь трещину. Он дёрнулся, точно хотел отступить от Чимина, но сил не было. Ни физических, ни моральных. Плечи затряслись, и первый всхлип вырвался против воли, а следом и второй – громче и болезненнее. Омега не выдержал, опустил голову и уткнулся лицом Чимину в плечо. Ткань его пуховика была холодной, пахла улицей и теми хризантемами, что заполонили весь похоронный зал. Этот запах ударил сильнее всего. Он напомнил, где они находятся, и по кому они проливали слёзы. Тэхён вжал лицо глубже, будто хотел исчезнуть в хрупком омежьем плече, спрятаться, стереть себя, перестать существовать. Колени подогнулись, тело стало тяжёлым и непослушным. Его будто выключали по частям, и если бы Чимин не удержал его, Ким бы просто рухнул на кафель. Ему было страшно.  Страшно от того, во что превратилась его жизнь. От того, что за этой дверью – альфы в чёрных костюмах, с оружием под пиджаками и готовностью выполнить любой приказ одного конкретного человека…  А ведь Хосок, он незримо всегда был где-то рядом.  Тэхён боялся, что дверь распахнётся. Что их увидят. Что его заберут. Расскажут всё Хосоку, а дальше о последствиях было страшно и подумать.  — Он знает, — вырвалось у Тэхёна едва слышно. Пальцы сжали пуховик сильнее, практически до боли в ногтях. — Я уверен, что он знает про нас. Про тебя, — его прошибло крупной дрожью и он громко заревел Паку в плечо. — Мне так плохо! Я уже не могу! Уже просто не могу… Мне страшно, — он чувствовал себя выжженным изнутри – как будто всё, что держало его на этом свете, вытекало сейчас слезами, оставляя после себя только пустоту и тупую боль. Чимин едва заметно напрягся, но рук не убрал. Напротив – обнял крепче, будто пытаясь защитить. — Ты уверен? — тихо спросил он. — Да, — закивал часто. — Он не говорил напрямую, но намекал… Чимин, мне очень страшно. За тебя… А той ночью, когда вы меня забрали из бара, я и подумать не мог, как подставил тебя. Прости. Прости меня! Пак в ответ вздохнул, погладил его по спине и сказал тихо, удивительно спокойно: — Ко мне никто не приходил, не волнуйся, — омега мягко похлопал его по спине, будто пытался успокоить маленького ребёнка. — Скажи мне только… что вообще происходит? Я ничего не понимаю.  Тэхён всхлипнул. Его мозг, истерзанный страхом, судорожно пытался понять, что ему сказать. Что он может сказать. Что будет безопасно сказать.  — Чимин.., — голос дрожал. — Я… я не знаю, с чего начать. Каждое слово может стоить ему свободы. Или, может, даже жизни… И точно такую же цену может заплатить Чимин. Но сейчас Киму было так тяжело и так страшно, что держать это в себе он больше не мог:  — Хосок думает, что я сумасшедший, — наконец выдавил Тэхён. — Он… он запер меня дома. Отключил телефон, — он сглотнул очередные слёзы. — Люди в доме шарахаются от меня. Я никому не могу позвонить. Я будто… будто не существую! — Почему он это сделал?! — голос Чимина дрогнул от возмущения. — Ты обращался в полицию? Тэхён горько усмехнулся сквозь слёзы. — Я… могу себе навредить, — с трудом признался он. — Хосок боится, что я сбегу. Или… что сделаю с собой что-то. Или просто сбегу. — Он просто боится, что ты расскажешь правду, — резко сказал Чимин. — Я видел новости. Его подозревали в убийстве того альфы, — он посмотрел прямо на Тэхёна и спросил, почти шёпотом:  — Это правда? Господин Чон убил человека? — Я-, — Тэхён запнулся. Внутри всё спуталось. Его воспоминания, слова Хосока, оправдания, угрозы. И снова страх. Так много страха! За себя, за Чимина…  Когда это всё закончится? — Я не знаю. И я очень сильно его боюсь. Тэхён взялся за голову, готовую разорваться от того, что он пережил и продолжал переживать.  — Тэхён, — Чимин вдруг стал серьёзным, собранным. Или просто хотел таким казаться… — Тебе нужно обратиться в полицию. Прямо сейчас. Лучшего шанса не будет. А Ким в ответ зажмурился, словно готовясь к удару.  — Как же ты не понимаешь?.. — он посмотрел Чимину в его большие глаза. — Как ты не понимаешь? Сокджина больше нет. Власть в Сеуле теперь у тех, кто на стороне Хосока. Они не помогут. Они всё ему расскажут. Привезут меня обратно. И тогда.., — голос сорвался. — Тогда он точно запрёт меня навсегда. Или… или… Тэхён не смог договорить самое страшное предположение, смотря на то, как гневом вспыхнули глаза напротив перед тем, как Пак бросился к двери.  — К чёрту! Я сам всё сделаю!  — Стой! — Тэхён втиснулся между ним и дверью, загородив собой ручку. — Стой! Стой! Так нельзя!  — Что нельзя?! Ты только что мне намекнул, что он может сделать с тобой что-то страшное! Я пытаюсь спасти тебя, а ты мешаешь мне!  — Чимин, так не получится, — ответил интонацией полной горечи. — Ты и понятия не имеешь, на что он способен.  — Но что тогда делать?! — Я не знаю, — выдохнул Тэхён, и голос его дрогнул. — Но я думаю… Я думаю, что смогу сбежать от него. — Он резко, почти со злостью, вытер тыльной стороной ладони слёзы, стекавшие по щекам, и кивнул, будто заставляя самого себя поверить в эти хрупкие слова. — Мне просто нужно время. Немного времени. — Каким образом?! — голос Чимина сорвался на отчаянный шёпот. — Он же всё контролирует! Твои деньги, документы, выход из дома! И развода, так понимаю, тоже никогда тебе не даст! Тэхён лишь слабо покачал головой, словно отгоняя шумящий рой страшных, но очевидных мыслей. — Я не знаю, Чимин, честно, — его голос стал тише и отчаяннее. — Я попробую снова получить свой телефон. Попробую найти способ связаться со своими друзьями за границей, — он снова поднёс руку к лицу, где слёзы продолжали беззвучно течь. — Но я знаю, что должен от него уйти. — Я не понимаю тебя, — прошептал Чимин, и в его голосе звучала не злость, а растерянность и боль. И тогда Тэхён поднял на него взгляд полный беззащитной детской мольбы. — Чимин, — прошептал он, словно боясь спугнуть последнюю надежду. — Ты же… ты же не оставишь меня? Ты будешь рядом? — он знал, что не имеет права просить об этом. Знал – и всё равно просил. Потому что без Чимина мир окончательно рассыпается. Ответ на его мольбу же не пришёл мгновенно, твёрдо и без тени сомнения, как обычно говорил Хосок. Чимин звучал нежно, будто осторожно, но с долей клятвы в каждом слове: — Нет. Конечно, нет.

***

В зале крематория было жарко и сухо, воздух дрожал от тепла печей, и всё равно Тэхёну казалось, что он мёрзнет.  На то, как гроб с телом Мин Юнги медленно исчезал за металлическими створками, смотреть было трудно, но Тэхёну казалось, что отвернуться было непозволительно.  Когда печь крематория закрылась, факт о том, что Юнги больше нет, стал правдоподобнее. В его измученный, уставший разум снова постучалось осознание, что более не будет тихих разговоров в беседке. Не будет мягкой улыбки, которую мог дарить окружающим только Юнги. Не будет его спокойного голоса, полного уверенности, что даже в самом уродливом мире всё ещё можно, нет, нужно быть добрым и милосердным… Тэхён почувствовал, как что-то внутри него медленно, беззвучно оседает, словно пепел. — Прощай, — прошептал он и развернулся, покинув зал, полный разбитых родственников и близких друзей усопшего.  Когда пламя приняло тело Юнги, Тэхён не ощутил шока. Не было вспышки боли, не было нового разлома. Была скорее мысль: теперь Юнги – везде и нигде одновременно. В сердцах горожан, в благотворительных проектах, которые он успел сделать за свою недолгую жизнь, в улыбках детей из сиротских домов, которым Мин безвозмездно помогал… Он в огне, в пепле, и в том самом небе, на которое Ким смотрел, высоко запрокинув голову.  — Господин Ким, — к нему подошёл Исин, его охранник, и внимательно на него посмотрел. — Как вы себя чувствуете?  Тэхён медленно перевёл на него взгляд красных от слёз глаз и слабо улыбнулся.  — Я смогу съездить к своим детям? Я так скучаю по ним, Исин, ты не представляешь.  — Я уточню, — кивнул ему альфа и достал телефон.  После недолгого разговора с Хосоком, Исин кивнул ему и помог сесть в машину. Ноги у омеги к этому часу совсем уж стали ватными, практически неподвижными. 

***

Тэхён провёл ладонью по надгробным камням. Снег лёгким слоем покрыл выгравированные имена. Омега аккуратно смахнул его, словно боясь потревожить. — Здравствуйте, мои хорошие, — прошептал он, и голос дрогнул, но омега не дал ему сорваться. — Простите, что так долго не приходил. Я немного приболел, но мне уже лучше.  Он тщательно убрал снег с верхушек памятников, с букв, с плюшевых игрушек и цветов. Последним, как и у могилы Сонхи, по виду не было и двух дней. — Снега в этом году так много! Вам бы так понравилось, — на последнем слове голос дрогнул и по розовой от холода щеке покатилась тонкая дорожка слезы. Пальцы быстро начали неметь, кожа покраснела, но омега не останавливался. Это было единственное, что он мог для них сделать сейчас – привести их место в порядок, как когда-то поправлял одеяло, расчёсывал волосики… заботился. — Сегодня я был на похоронах дяди Юнги, — продолжил он тише. — Я попросил его найти вас и передать, как сильно я люблю вас. Как я скучаю… Я боюсь, что вы меня не слышите, — и снова всхлип, очередная слеза. — Так не должно было произойти, но жизнь такая несправедливая.  Он опустил голову, и слёзы, скатившиеся с его ресниц, попадали на свежий снег. Из горла вырвались громкие рыдания, плечи задрожали, а руки, красными от холода пальцами, вцепились в два надгробных камня.  — Я не знаю, что мне делать дальше, — сказал невнятно – зубы, дрожащие от холода и внутреннего напряжения, едва попадали друг на друга. — Мне страшно. Иногда так страшно, что я просто хочу… хочу, чтобы всё закончилось. Он зажмурился и глубоко вздохнул, прислушиваясь к тишине мемориального парка. Ветра не было, и снег, вырвавшись из плена тяжёлых облаков, стал медленно опускаться на могилы.  Тэхён выпрямился, опираясь руками о колени и вновь посмотрел на небо. Оно всё так же было светлым, почти белым, сливающимся со снегом в одно сплошное безмолвие. И в этот момент понимание пришло не как вспышка, а как тихая, ясная мысль, от которой защипало глаза. Он хотел к ним. Туда, где не нужно будет бояться и страдать, где он сможет снова обнять своих детей, поцеловать их кудрявые макушки и вдохнуть их сладкий тёплый запах. Где маленькие руки снова обнимут его, а знакомый голос назовёт «папой» и скажет, что всё наконец-то хорошо… И почти сразу за этим пришло другое – дорогое сердцу, живое имя. Мысль о том, что там, по эту сторону тишины, есть Чимин, который ждёт. И который останется здесь, совершенно один со всем тем, что на него может навалиться, если Ким сделает шаг… Тэхён опустил взгляд на очищенные могильные камни, что снова утопали в снегу. 

***

Он вернулся домой, когда за окнами уже стемнело. Там его встретили щенки, что бегали вокруг него, облизывали его луки и звонко тявкали, подобно пищащим игрушкам. Омега не мог отказать им в ласке, пусть и внутри всё было давно разбито в мелкую колющую крошку.  После того, как он отдал щенков дворецкому и наказал дать им чего-нибудь вкусного, он поднялся в свою спальню, где разделся до нижнего белья. Хотелось набрать горячую ванную и полежать там, чтобы тело расслабилось до такой степени, что мозг потерял бы возможность соображать и дал бы ему крепко и надолго уснуть. Дверь в ванной уже давно была новой, но только сейчас омега заметил, что место той, которую выбил Хосок, заняла дверь лишённая замка. Что ж, предусмотрительно.  Войдя в помещение, он медленно подошёл к зеркалу и увидел, каким безжалостным оказалось холодное стекло, явившее ему всё его нынешнее естество.  Его тело выглядело чужим. Он похудел. Не аккуратно и «изящно», как бывает при занятии спортом и сбалансированном питании, наоборот – болезненно. Ключицы выпирали, кожа на груди и животе была бледной, почти прозрачной. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Он выглядел так, будто из него медленно и методично выкачивали саму жизнь. Тэхён провёл ладонью по бедру и остановился на ране, нанесённой себе в ночь, когда они впервые вернулись из больницы. Шрам, состоящий из хаотичных полос, уже был зажившим – розовым и гладким. Он будто нарочно показывал, сколько времени уже прошло. Рядом, выше и ниже, белели старые шрамы. На бёдрах, руках и один длинный внизу живота. Все они тонкие и выцветшие, с забытой причиной и историей, кроме последнего, оставшегося после того, как из омеги достали его мёртвого ребёнка.  Не в силах больше выносить собственное отражение и тех воспоминаний, что оно пробуждало, Тэхён отвернулся от зеркала и вывернул краны ванной. Вода с шумом и упругим напором врезалась в белую керамику, разбиваясь на брызги, и звук этот был громким, почти агрессивным, но именно это сейчас, казалось, и было нужно. Хотелось любыми возможными способами заглушить мысли, не дать им снова завязаться в болезненный узел. Не задумываясь, омега по-привычке добавил пенку для ванны. Прозрачная струя растворилась в воде, и почти сразу на поверхности начали подниматься белые островки пены. Тэхён смотрел на них долго. Наблюдал, как они разрастаются, сталкиваются, образуют мягкие мыльные сугробы. Омега бездумно водил по ним рукой, чувствуя, как мелкие пузырьки щекочут его кожу.  Когда ванна наполнилась, он перекрыл воду. В комнате повис влажный пар, обволакивающий, приглушающий звуки и очертания. Мир стал размытым, нереальным – и это принесло краткое, обманчивое облегчение. Тэхён снял с себя нижнее бельё и переступил через край ванны осторожно, словно боялся спугнуть это хрупкое затишье, и начал медленно опускаться в воду. Горячая, насыщенная паром, вода обожгла кожу, прошлась по ногам, бёдрам, животу. Омега задержал дыхание, но не дёрнулся, оставшись в воде, жжение которой будто могло хоть на миг вытеснить внутреннюю боль. Вода поднялась выше, коснулась рёбер, груди, и, когда омега лёг в ванную, наконец обволокла плечи. Пена накрыла его мягким одеялом, тепло разлилось по телу тяжёлой, почти усыпляющей волной. Он закрыл глаза и позволил себе просто сидеть, не двигаясь и не думая. Здесь, в горячей воде, время будто растянулось, стало вязким и медленным. И впервые за день в голове не было никаких мыслей. 

***

Он не знал, сколько провёл в ванной, но этого времени хватило, чтобы вода остыла, а мыльная пена осела.  Омега сполз ниже по прохладной спинке ванны. На секунду он замер, глядя в потолок – расплывчатый, искажённый маревом пара, будто он смотрел сквозь толщу не влаги, а времени. Глубокий, последний вдох – и омега отпустил себя вниз. Тишина. Не та, что сама звенела от отсутствия звука, а плотная и бархатная, впитывающая всё вокруг. Вода сомкнулась над головой, отсекая внешний мир. Звуки снаружи теперь были приглушённые и искажённые. Давление воды мягко обняло виски, кожу и веки. Реальность растворилась, как крупинка соли. Здесь не было ни боли, ни воспоминаний. Здесь была только безразличная пустота. Вакуум, где Тэхён перестал быть телом, а стал лишь ещё одной составляющей внутри тишины… …и именно в этот миг полного растворения, когда сознание начало растекаться тёплым туманом, а тело перестало ощущаться материальным, железные тиски больно впились в его плечи. Его вырвали из вакуума, с той силой, которой невозможно было сопротивляться. Мир тишины взорвался каскадом обжигающего холода и оглушительного всплеска воды, что хлынула с головы ледяными потоками, ворвалась в нос, в уши вместе с воздухом, что теперь ощущался ледяным. Тэхён захлебнулся им, тело сотрясал кашель, выворачивающий лёгкие наизнанку. Глаза, что распахнулись в шоке, жгуче залило водой. И в сантиметре от его лица, почти сливаясь с ним в дыхании, было лицо Хосока. Лицо искажённое абсолютным, животным ужасом. В его взгляде паника и какое-то дикое, немое отчаяние, смешалось со злостью. Он держал Тэхёна так крепко, будто боялся, что вода заберёт его обратно в следующую же секунду. — Ты что, с ума сошёл?! — закричал Тэхён, едва смог вдохнуть. — Что за хрень, Хосок?! Руки Тэхёна слабо упёрлись в грудь Хосока, попытка оттолкнуть была жалкой и тщетной. В ответ стальные пальцы альфы только глубже впились в его мокрые плечи, сжимая с такой силой, что, казалось, сомнут кости. Хосок молча потянул Тэхёна на себя, пригвоздив к собственной груди. Все возражения омеги застряли в горле клокочущим комком, растворившись в судорожном кашле и озлобленном шипении. Пиджак и сорочка альфы мгновенно пропитались водой, превратившись в хладную пелену. Она прилипла к щеке Тэхёна, и сквозь неё он почувствовал тепло чужого тела, услышал, как отчаянно, с бешеной частотой билось чужое сердце. Этот ритм был диким, неконтролируемым, и он выдавал всё то, чего альфа так ему и не сказал. — Не делай так, — сказал Хосок наконец. Тэхён замер, застыв в этом удерживающем, лишающем выбора, объятии. Злость всё ещё жгла внутри, но под ней поднималось что-то другое: изнеможение, пустота и непосильная усталость, из-за которой не было сил вырываться. — Дай мне смыть с себя мыло, — попросил тихо омега. Его голос получился слабым, почти чужим. Он не поднимал головы, упираясь лбом в мокрую ткань сорочки, чувствуя, как та неприятно холодеет.  Пока между ними висело это молчание, смутный плеск доносился из-за спины. Холодная лужа растекалась по полу, а в самой ванне вода, взбаламученная недавней борьбой, всё ещё колыхалась, не находя покоя, унося с собой остатки пены. — Садись, — сказал Чон наконец. Он развернул Тэхёна и усадил обратно в ванну, не выпуская из рук ни на секунду, словно боялся, что вновь ускользнёт под воду.  Вода с легким всплеском поднялась, обняла бёдра, живот, грудь, вернув омегу в ту самую влажную пустоту, но на этот раз под полным контролем Хосока.  Альфа наклонился, его дыхание коснулось уха Тэхёна, и повернул затвор. Вода начала медленно сползать вниз по стенкам ванной, оставляя на них мыльный след. Хосок взял душ и проверил температуру воды на собственном запястье, прежде чем направить её на омегу. Тепло обрушилось на омежьи плечи приказом расслабиться. Пена сползала по его коже белыми мутными реками, сдаваясь под напором воды. Тэхён закрыл глаза, позволив себе опереться спиной о холодную керамику ванны, и вдруг ощутил, как всё его тело содрогнулось изнутри от того, как внезапно и безвольно отпустило ту стальную пружину, что сжимала его весь день. Хосок же молчал. Его ладонь, твердая и уверенная, мягко скользила по коже Тэхёна – по спине, где отчётливо проступали бугорки позвоночника, по ключицам, выпирающим под бледной кожей, по плечу, всё ещё хранящему память о его железной хватке. Каждое его прикосновение было соединением противоположностей: оно несло в себе великую нежность и в то же время – величественную тяжесть, которой омега сейчас не мог и не хотел противостоять.  А потом пальцы Хосока вплелись в его мокрые волосы. Он наклонил голову Тэхёна назад под струю, и та захлестнула его лицо, смывая последние следы пены и, казалось, самих мыслей. Затем альфа налил в ладонь шампунь, и его пальцы начали массировать кожу головы. Движения были размеренными, настойчивыми, и от них по спине пробегали мурашки – смесь подчинения, стыда и странного утешения. Хосок взял мыльную мочалку и провел ею по его рукам, по груди, по животу — будто стирая не только грязь, но и само недавнее прошлое, ту отчаянную минуту в воде. Грубая ткань скользила по коже, оставляя за собой ощущение чистоты, которая граничила с опустошением. И в этот момент Тэхён почувствовал себя маленьким ребёнком, которого вытащили из грязи и принялись отмывать, давя молчаливым укором. Над ним нависла тяжёлая тень, от которой некуда было деться и которую он не смел ни принять, ни оттолкнуть. — Ты меня напугал, — сказал альфа наконец глухо, не глядя в лицо, и начал смывать с него пену. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Тэхён усмехнулся безрадостно. — А ты понимаешь, что со мной делаешь? — ответил он тихо, не открывая глаз. Душ продолжал шуметь монотонным белым шумом, заглушая всё вокруг и даже биение собственного сердца. Хосок медленно водил струями воды по его спине, плечам, затылку, смывая последние остатки мыла и пены. Каждая капля уносила с собой частицу напряжения, оставляя после себя лишь лёгкость пустоты. Затем он опустил лейку. Металлический звон о фарфор прозвучал неестественно громко. Длинные пальцы Хосока повернули кран и вода резко отключилась. Тишина, которая тут же обрушилась на маленькую комнату, была оглушительной. Она заполнила каждый уголок, давя на барабанные перепонки после долгого гула. Было слышно только частое, прерывистое дыхание Тэхёна и тихое цоканье капель, падающих с мокрых волос на дно ванной.  За его спиной раздался мягкий скрип – Хосок опускался на низкий стульчик позади ванны. Тэхён не видел его, но почувствовал, как на его мокрые плечи легла усталая тяжесть ладоней Хосока. Чувствовал, как альфа медленно наклонился вперёд и упёрся лбом в заднюю сторону его шеи, чуть ниже линии волос. Дыхание, горячее и ровное, обожгло влажную кожу. И в этом жесте – в тяжести его головы на шее, в сжатых пальцах на плечах – была вся та буря, что не нашла выхода в словах: страх, ярость, усталость и та самая ответственность, которая не позволяла ему отпустить хватку даже сейчас. — Я не хочу, чтобы ты совершил ошибку, — сказал Хосок, потеревшись лбом о его кожу.  Тэхён медленно открыл глаза и повернул голову. Он почувствовал мягкий поцелуй на своём плече.  — Я не хочу совершать ошибок, — прошептал он устало. — Я просто хочу, чтобы перестало болеть.

***

Тэхён лежал на кровати поверх одеяла, свернувшись на нём в тесный клубок. Его взгляд был прикован к окну, к дереву за ним, к пустоте, где танцевали в золотистом свете фонаря тяжёлые хлопья снега. Они медленно ложились на тёмные, будто обугленные ветви, цепляясь за кору и хрупкие побеги, пытаясь укутать и скрыть под белым саваном всё, что осталось снаружи. В полузакрытых глазах омеги мерцал этот гипнотический танец, а в руках, прижатых к груди, он сжимал аккуратно сложенную сорочку Хосока, которую альфа всё же не выкинул, исполнив просьбу мужа. Ткань впитала в себя тот день, как губка: на груди, чуть ниже ворота, застыли, впитавшись в волокна, две смазанные, тёмно-коричневые капли — следы крови их сына. Тэхён бездумно гладил подушечкой пальца эти пятна – последнюю частицу плоти их ребёнка. Когда матрас рядом тихо прогнулся и воздух наполнился свежим запахом мятного геля для душа, Тэхён сжался: прижал сорочку к груди, подтянул колени ближе к себе, словно пытаясь занять меньше пространства. Чужая тёплая ладонь осторожно легла на его лодыжку. Медленно и нежно она скользнула вверх – по голени к колену – и вернулась обратно. Движение повторялось снова и снова, размеренно, убаюкивающе, будто Хосок гладил не его, а пытался успокоиться сам, не находя иного способа отвлечься. — Нам.., — начал он и замолчал. Ладонь прошлась ещё раз, на этот раз надавив чуть ощутимее. — Нам, может быть, стоит вернуться к разговору о переезде. Тэхён медленно моргнул. — Зачем? — спросил он тихо, не поворачивая головы. Хосок глубоко вдохнул, будто собираясь с силами. — Ты хотел уехать. Ещё… тогда. Я говорил, что здесь мой папа, моя работа, наш дом. Что нам лучше остаться, — он сделал паузу, задержав руку на колене Тэхёна. — Теперь всё иначе. Иначе. Нет. Теперь это был кошмар – непрекращающийся, вязкий, разъедающий изнутри. И теперь как будто и не было никакой разницы, где они будут его проживать. — Здесь могилы наших детей, Хосок, — произнёс Тэхён медленно, глядя перед собой. — Я не могу смотреть на то, как ты погибаешь здесь, — ответил альфа почти шёпотом. Тэхён наконец повернул голову. Взгляд его, усталый и пустой, будто смотрел в своё собственное отражение на чужом лице. — Если ты поменяешь декорации за моим окном, ничего не изменится, — сказал он ровно. — Мои дети мертвы. Это со мной до самого конца. Где бы я ни был. Тэхён отвернулся обратно к окну. Предложение Хосока не было спасением. Это была другая клетка – и расстояние длиной в полмира, которое оборвёт и без того хрупкую нить, связывающую омегу с тем, кто всё ещё заставлял трепетать жизнью его изуродованную горем душу… А с Хосоком, на чужой земле, он точно будет погибать. Это было ясно, как день. Но и оставаться здесь с ним было невозможно. Это тоже была дорога в один конец.  — Я не говорю «никогда», — сказал Тэхён вслух мягче, почти выдохом. — Я говорю… не сейчас. И не так. Рука Хосока медленно поднялась выше – по бедру, талии, рёбрам – коснулась шеи и зарылась в волосы, удерживая, словно пойманную добычу. — Я просто хочу, чтобы тебе стало легче, — тихо сказал он, наклоняясь и целуя его в скулу, гладя его шею. Тэхён закрыл глаза. — Тогда не держи меня здесь силой, — прошептал он. Тишина снова заполнила комнату, тяжёлая и влажная. Хосок придвинулся ближе. Его рука обвила затылок, пальцы вплелись в мокрые волосы и мягко, но неумолимо повернули его лицо к себе. В его движениях не было ни просьбы, ни вопроса – только спокойная, непреложная уверенность. И когда их губы встретились, в этом не было нежности. Это был поцелуй, больше похожий на печать. Губы Хосока были властны и уверенны в своей ласке. Тэхён, лежа под ним, с его губами на своих, чувствовал абсолютно всё: тяжесть его тела, нависшего сверху, железную хватку на затылке, не позволяющую отстраниться ни на миллиметр, и самое главное – абсолютную, почти осязаемую уверенность в том, что Тэхён принадлежит ему. Что его губы, его дыхание, его покорность – это не дар, а право. Право, которое Хосок снова и снова предъявлял без слов. Он оторвался так же внезапно, как и начал, но его рука осталась на затылке, а взгляд, тёмный и непроницаемый, пригвоздил Тэхёна к месту. — Я люблю тебя, — сказал Хосок, ведя по его руке вниз, чтобы в конце сплести их пальцы. — Ты самое дорогое, что есть в моей жизни. Тэхён, смотря ему в глаза, тихо и несмело спросил то, что и так знал: — Ты боишься меня потерять? Альфа будто застыл. Его палец замер на омежьем запястье, где под тонкой кожей отдавался частый пульс. В его глазах, пристальных и тёмных, что-то дрогнуло – не страх, а нечто более древнее и первозданное. — Боюсь, — выдохнул он, и это слово прозвучало низко и глухо, как удар под землёй. — Но не так, как ты думаешь, — он сжал пальцы Тэхёна так сильно, что у того заныли кости. — Я боюсь того, во что превращусь, если потеряю тебя.