Come undone

Мы будем целоваться и трепетать в свете, Все будет в порядке Рядом с дьяволом в его обличьях.  Мы будем танцевать с ним этой ночью…

Devil In The Details — Placebo

— Что «Тэхён»? Что «Тэхён»? — взревел омега, обернувшись на мужа. Всё, что держалось в нём последние дни – страх, боль, тревога – сорвалось с цепи. Тэхён стоял, дрожа всем телом, взгляд метался, дыхание ломалось, грудь сдавливало так, будто внутрь вбили свинцовые колья. Слёзы катились сами собой, горячие и солёные, обжигая щёки и горло. Он боялся Хосока так, как никогда не боялся никого. Боялся того человека, которым альфа стал после смерти их сына – того, кто мог убить без колебаний, холодно и расчётливо; того, кто умел обходить закон, подстраивать обстоятельства под свою волю. И, судя по всему, всегда делал. А теперь? Что оставалось Тэхёну? Альфа мог уничтожить его одним движением – за измену, за предательство. И вместе с этим знанием таилась ещё более болезненная неизвестность: знает ли Хосок о Чимине всё? Осознаёт ли, насколько близки они были? В глазах Хосока они уже враги, которых можно вычеркнуть из жизни? Сердце колотилось так, что казалось, грудь разорвётся. Страх и ярость слились в одну вязкую, липкую массу. Тэхён вскрикнул, не думая, не контролируя голос: — Не подходи! Не смей! Он развернулся и вцепился в Чунхи, как в единственный островок спасения, хватаясь за плечи, за рукава, за любую опору. — Дай телефон! Вызови полицию! Немедленно! — голос дрожал, срывался, смешиваясь с рыданиями, которые сами вырывались наружу. Минуты растягивались, как будто время остановилось. Каждое дыхание было пыткой, каждый взгляд на Хосока – ножом по нервам. Тэхён чувствовал, как слёзы дерут горло, давят на глаза, как будто тело целиком стало пленником собственного ужаса. Он задыхался, трясся, его руки судорожно сжимали Чунхи, но тот был слишком беспомощен, чтобы помочь. А Хосок оказался быстрее. Оказался сильнее. Одним движением схватил Тэхёна сзади, держал его так, что дыхание сбилось, грудь сжалась, ноги подкосились. Холодная, несгибаемая сила альфы давила на грудь, плечи, голову – удерживала, словно зажав между двумя бетонными плитами.  — Тэхён! Успокойся! Успокойся, я сказал! — низкий рычащий голос Хосока отдавался в ушах, вибрируя прямо в висках. — Отпусти! Блять, отпусти меня! Крик сорвался из горла, хриплый, сдавленный, пропитанный паникой. Слёзы текли ручьём. Они, горькие и едкие, мешали видеть, давились в груди. Тэхён ощущал, как тело начинает поддаваться страху и беспомощности, каждая мышца дрожала, колени подкосились, руки судорожно сжали кулаки.  — Чунхи! — задыхаясь и рыдая, крикнул он. — Вызови полицию! Ты что, не видишь, что здесь происходит?! Время растягивалось. Каждая секунда тянулась мучительно долго, как будто мир замер, и остались только он, Хосок и его собственная паника. Сердце било по рёбрам бешено, слёзы жгли глаза, горло сжималось будто в петле, а мысли кружились без конца:  Что, если он узнает всё? Что, если он уничтожит меня прямо здесь? Что, если никогда не отпустит? И тогда, сквозь рыдания и туман ужаса, он заметил движение в углу комнаты. Медик. Белый халат, спокойное лицо, очки на носу, в руках шприц, блестящий тонкой иглой. — Отпусти меня! — закричал Тэхён, голос сорвался, тело дёргалось, рыдания прорывались наружу, давясь комом в горле. — Не трогай меня! Не смей вкалывать мне это! Хосок не ослаблял хватку. Руки альфы были железными, удерживали его без вариантов сопротивления. Тэхён почувствовал резкий укол в шею. Игла прошла почти незаметно, но тело тут же отреагировало: мышцы расслабились, дыхание стало вязким, горьким, сдавливающим, слёзы смешались с паникой, и ощущение контроля над телом исчезло. Руки, которые ещё минуту назад цеплялись за Хосока и Чунхи, начали обмякать, словно песок утекал сквозь пальцы. — Хосок! — отчаянно, хрипло, почти шёпотом. — Я… я тебе никогда этого не прощу… того, что ты со мной делаешь… не прощу… Слёзы лились непрерывным потоком, дыхание сбилось, голос едва пробивался сквозь спазм в горле. Паника смешалась со странным облегчением, отчаяние растворялось в вязкой темноте. Мир начал плавиться в тёплую, густую смолу. Последнее, что он слышал, – ровное дыхание Хосока прямо у уха, его сердцебиение; чувствовал руки, которые не давали рухнуть на пол.  Сон накрыл его, неизбежной волной смывая страх, боль и слёзы. Тэхён утонул в темноте, бессильный сопротивляться.

***

Тэхён существовал между жизнью и тьмой. Время перестало существовать. Каждая секунда растягивалась, как резина, каждая минута теряла форму. Он слышал только себя, своё сердце, и тёплое присутствие чего-то знакомого в руках – Тигруля, плюшевая игрушка, сжатая в руке так, что пальцы сводило судорогой. Это было его всё, единственная опора, последний якорь в размывающейся реальности. Руки Хосока, осторожные и одновременно сильные, иногда скользили по его плечам, шее, спине. Омега чувствовал их, но не видел. Каждый контакт вызывал одновременно страх и странное облегчение. Тэхён пытался сопротивляться, пытался понять, что с ним происходит, но мысли растворялись в густом тумане, где всё было неясно: день или ночь, свет или темнота, дыхание его или чужое. Иногда его подкармливали. Он ощущал тепло руки, прикосновение к губам, к щекам. Пища попадала в рот, и сознание, сквозь вязкую полутьму, пыталось понять: кто это делает? Он чувствовал мягкость ладоней, заботу и иногда нарочитую осторожность. В глубине тумана он угадывал, что иногда это руки Хосока – они были увереннее, иногда это были омежьи руки… И каждый раз мысль тихо шептала на задворках сознания: Почему я не могу видеть? Почему всё так страшно? Мытьё было так же расплывчато, как и всё вокруг. Вода стекала по его спине, по волосам, холодила кожу или согревала, он не понимал. Тело вздрагивало, мышцы судорожно напрягались, а руки Хосока, точно они, удерживали его от полного забытья. Он слышал капли, слабый шум воды, дыхание – и каждый раз сердце сжималось:  Что если это всё иллюзия? Что если я потеряю себя совсем? Сны не приходили. Ни одного яркого образа, ни одного воспоминания. Лишь резкие вспышки – вода, прикосновение руки, звук ложки, тепло ладони, мягкость постели – проникали сквозь вязкую темноту. Всё остальное – абсолютная чернота. Иногда ему казалось, что он исчезает, растворяется в ней, и единственное, что удерживает его от полной пропасти – тигруля, тёплый и настоящий в его руках.  Он пытался сопротивляться полусну, открывал глаза, пытался говорить, шептать, протестовать, но всё растворялось в тумане. Иногда он понимал, что кто-то гладит его волосы, или наклоняется близко, чтобы сделать болезненный укол, или обтирает тело полотенцем. Это было одновременно заботливо и ужасающе.  Тэхён чувствовал прикосновения Хосока, но не мог реагировать. Слова застревали в горле, горло сдавливало комом слёз и паники. Он плакал. Тело судорожно дрожало, но слёзы почти не стекали – застревали в груди, давя на сердце, на лёгкие, на горло. Каждое движение казалось мучительной попыткой вырваться, а каждая вспышка реальности – болезненной, жестокой. Тигруля был всё время рядом. Омега сжимал его, прижимал лицо к мягкой искусственной шёрстке, ощущал дыхание сына, его тепло, ощущал, что это последнее, что осталось от прошлого, что не растворилось в темноте. Иногда Хосок говорил, тихо, ровно, прямо к телу, словно словами пытался удерживать Тэхёна в этом зыбком состоянии:  «Я здесь. Я люблю тебя. Всё будет хорошо» Но каждый раз, когда слова касались разума, Тэхён ощущал – реальность не его. Контроль исчез, тело плавно поддавалось. Дни и ночи слились в одну бесконечную паузу. Он не помнил ни завтра, ни вчера. Лишь бесконечные касания рук, тепло еды на губах, мягкость Тигрули, вспышки реальности. И иногда слабый запах Хосока – его кожи, её тепла и соли, или его парфюма – свежего, щекочущего нос. И в этом странном полусне омега позволял себе забыться, держась за последнюю нить прошлого, за плюшевую игрушку, которая была одновременно якорем и утешением. Тэхён не спал, но и не бодрствовал. Он просто существовал между мгновениями, между вспышками реальности, между прикосновениями, между памятью и полным растворением. И только Тигруля в руках оставался верной, единственной точкой, которая напоминала: он всё ещё Ким Тэхён.

***

Вскоре Тэхён начал медленно приходить в себя. Тьма полусна отступала, оставляя после себя мягкий, вязкий свет комнаты. Он лежал на кровати, руки всё так же сжимали тигрулю, пальцы туго впивались в мягкую шерсть, но сознание уже пробивалось сквозь туман. Глаза, едва открытые, медленно привыкали к свету. Телевизор работал в углу гостиной, тихо играя программы о прошлом: архитектура древних замков, картины эпохи Ренессанса, хроники дворцовых интриг. На экране мелькали дворяне, предатели и пленники, сцены, где доверие оборачивалось предательством, а любовь – трагедией. Один кадр задержал взгляд Тэхёна особенно долго: король, потерявший сына, стоял среди руин дворца, холодный и неподвижный, окружённый слугами, которые когда-то называли его другом. И где-то в груди у Тэхёна защемило – отражение собственной боли, собственного чувства утраты. Спустя ещё пару дней проснувшись, он услышал тихий звук: скрип двери, осторожный, почти робкий. В комнату вбежали Чип и Дейл. Их маленькие, но уже подростковые тела, неуклюжие движения, лёгкая неуверенность в походке – всё это резко контрастировало с теми милыми, кругленькими малышами, которыми они были совсем недавно. Жирок ушёл, мордочки вытянулись, лапы стали длиннее, движения – стремительнее и решительнее. Тэхён посмотрел на них сквозь полудрему, и что-то в груди сжалось от удивления:  «Как быстро они растут… так быстро…» Он наблюдал за ними, пытаясь сосредоточиться на простом – на их весёлых прыжках, на неуклюжем падении Чипа, когда он споткнулся о складку одеяла, на том, как Дейл, перепрыгнув через игрушку, чуть не потерял равновесие. Но каждое движение, каждая мелкая ошибка напоминала ему, что время идёт слишком быстро, что они никогда не останутся щенками, которые нужны именно ему, которые были частью того мира, который он потерял вместе с сыном. Беззвучные слёзы скатились по щекам. Тэхён не мог пошевелиться, не мог поднять голос. Его губы дрожали, дыхание прерывалось беззвучными рыданиями. Он понимал, что эти маленькие создания, уже не будут теми, кто зависел от него полностью. Они растут, но слишком быстро, слишком рано. И это осознание болезненно ударило в сердце, обнажая пустоту, где когда-то была надежда, счастье, его маленькая семья. Он прижал тигрулю к лицу, утопая в мягкости плюша, и в голове вертелись мысли:  «Мои дети никогда не станут взрослыми. Они останутся моими детьми только в памяти, только в этих мгновениях, которые я не могу удержать…» Щенки подошли ближе, тихо, осторожно, как будто чувствовали его состояние. Чип лёг у его живота, Дейл забрался под руку, что сжимала игрушку. Тэхён дотронулся до их мягкой шерсти, почувствовал живое тепло, которое стало одновременно утешением и болью. Всё, что он мог сделать, – это тихо лежать, позволяя себе полудрёму, позволяя слезам течь в абсолютной тишине, зная, что эти мгновения утекают так же быстро, как и жизнь, которую он потерял. Мир вокруг него был смутным и зыбким. Телевизор продолжал показывать сцены предательства, пленников и утрат, щенки тихо обустраивались рядом, пока Тэхёна вновь придавило плитой реальности, где его печаль, казалось, будет длиться вечно. 

***

Тэхён впервые за много дней почувствовал странный прилив силы – будто тело вынырнуло из вязкой темноты, но ещё не до конца. Он поднялся, медленно, осторожно, ожидая, что ноги подкосятся, но мышцы удивительно послушно откликнулись. Внутри тянуло тёплой болью – внизу живота, глубоко, знакомо. Так бывало раньше во время течки… но он уже давно перестал ждать её. И физическое, и эмоциональное состояние были в руинах; организм едва справлялся с простыми вещами, какой уж там цикл. «Значит, просто очередные побочки того, чем меня пичкают» – пришла спокойная мысль, констатация факта. Тэхён вышел в коридор, держась за стену для равновесия, удивляясь тому, что может идти сам.

***

Дверь во внутренний двор была открыта, и утренний свет мягко лился внутрь, приглушённый туманом, который всё ещё не отпускал его сознание. Он стоял на пороге, держась за стену, словно проверяя, действительно ли может стоять на своих ногах. Воздух пах свежестью – снегом, мокрым деревом, хвойными ветками, влажной землёй. Ким сделал шаг. Потом ещё один. Мир будто раскачивался, но мягко, не угрожающе – как лодка, которую спокойная вода слегка прижимает к берегу. В центре двора тихо плескался пруд. Тэхён подошёл ближе, шаркая мягкими угги по каменной дорожке, покрытой тонким слоем снега. Вода, как чёрное зеркало, дрожала от лёгкого ветерка. Крупные оранжевые, белые, чёрные, жёлтые и разноцветные карпы медленно выплывали из глубины, узнавая знакомый силуэт. Сэхён бы обрадовался. Он так любил смотреть на карпов. Тэхён нашёл в кармане пальто, что накинул на себя как халат, баночку с кормом, ранее взятую из дома. Открыл её медленно, будто боялся рассыпать содержимое. Пальцы ещё дрожали, движения были неловкими. Он бросил щепоть корма, и поверхность воды тут же разбилась десятками кругов – карпы всплывали, толкаясь, раздвигая воду усатыми мордами. Он смотрел на них долго. Очень долго. Сознание плыло. Всё напоминало сон: медлительный, вязкий, как вода в пруду. Сэхён любил смотреть на карпов. Омега услышал детский смех в памяти, но не смог его удержать – как будто мысль ускользнула прочь так же, как вода утекает сквозь пальцы. После кормления «рыбок» своего сына, Тэхён ещё долго стоял, глядя в прозрачную глубину, пока рыбы медленно уходили обратно в тень под камнями. Он выдохнул и вернулся в дом. В гостиной всё было тихо, только телевизор, оставленный кем-то включённым, светился мягким светом. Тэхён взял пульт и машинально переключил канал. На экране – живая трансляция из мэрии. Репортёр говорил взволнованно, резко, слова будто пробивали мягкий панцирь тумана вокруг: «…мэр Ким Сокджин объявил о добровольной отставке…» «…скандальные материалы, обнародованные вчера…» «…в ближайшие дни его могут взять под стражу…» «…город потрясён…» Тэхён заморгал. Сокджин выглядел разбитым. Лицо побледнело, губы дрожали, руки тряслись, когда он снимал значок мэра и клал его на трибуну. Камеры со всех сторон, вспышки, шум, крики. Омега смотрел на экран, ощущая, как туман в голове начинает подсвечиваться тревогой. Неприятной, липкой, как холодная вода под ногами. Юнги… Мысль вспыхнула почти болезненно.  Тэхён зашагал слишком резко – картинка перед глазами качнулась, но тревога удержала его на ногах. Он вышел из гостиной и направился на кухню. Дом сегодня был странно пустым, но на кухне точно должны были готовить обед.  — Fabienne, — голос Тэхёна был почти не слышен, хриплый и рваный, будто его горло не пользовалось воздухом годами. Жар от раскалённых плит перекатывался по кухне вязкими волнами. Омега вытер испарину на лбу рукавом кофты и сделал шаг назад от кухонной панели.  —Monsieur Kim? — повар, до этого полностью сосредоточенный на шипении овощей в сковороде, поднял голову.  — J’ai… besoin d’un téléphone, — Тэхён сделал короткий вдох. — Je dois appeler Yoongi. J’ai vu les infos… je… je m’inquiète. Французские слова скатывались с его языка неровно, слишком медленно для человека, говорящего свободно; жар поднимался к щекам, и было ясно, что дело не только в кухне. Фабьен нахмурился – не дерзко, а так, как может позволить себе человек, которому платят за молчаливую компетентность. Его взгляд был настороженным, но в нём вспыхнуло и что-то человеческое. — Malheureusement, je n'ai pas de téléphone pour le moment, — тоном, полным извинений.  Тэхён вздохнул так, будто воздух стал тяжёлым и колючим. Всё его лицо съёжилось от обиды: губы задрожали, будто от внезапного холода, а брови, сдвинутые в немом вопросе, натянули кожу на переносице тонкой, страдальческой струной. Глаза мгновенно застлала влажная плёнка – он моргнул, отчаянно пытаясь удержать эту хрупкую плотину. Конечно… после его истерики ему никто не даст телефон. По приказу ли Хосока или просто из-за настороженности.  Он всё ещё был в изоляции.  Тэхён медленно развернулся. На секунду взгляд помутнел… и туман в голове разорвался, обнажив резкое, почти звериное чувство тревоги. Оно ударило в грудь так стремительно, что он едва не пошатнулся. За окном послышались шаги. Ровные. Неспешные. Чужие? Знакомые? Голова гудела, словно наполненная кипятком. — Monsieur,— осторожно произнёс Фабьен, и Тэхён обернулся. Повар замер с половником в руках. Он поджал губы, будто переходя черту дозволенного. — Ou peut-être que… ce n’est pas… la meilleure situation pour vous, monsieur. Vous savez… parfois il vaut mieux s’éloigner, quand on ne se sent pas bien avec quelqu’un. Он сказал это мягко, почти шёпотом, как человек, который знает своё место, но не может удержаться от предупреждения. Но Тэхён уже не слышал. Его взгляд застыл на белом, густом снегу за окном, и холодок, тонкий и неприятный, прошёл по позвоночнику. Тот самый холодок, который он узнал бы среди тысячи. Покой исчез быстрее, чем успел прийти. А тревога, прорвавшись, начала медленно и уверенно заполнять его изнутри.

***

Ночь подкралась внезапно. Она была тяжёлая, холодная и глухая. С того самого момента, как солнце ушло за холм и наступила тишина, Тэхён не находил себе места. Он весь день прожил в мучительном ожидании, словно оттягивал нить, которая вот-вот должна была лопнуть. Он метался по дому, спрашивая у каждого встречного, есть ли у него телефон. Но ни у кого из обслуживающего персонала его, по их же словам, не было. Это неведение выматывало его пуще всего – полная невозможность связаться с миром, узнать хоть что-то. Он быстро вымотался, но отчаянно цеплялся за этот крошечный остаток сил, чувствуя под кожей нарастающее тепло, вытягивающее энергию из крови, из дыхания, из самого сознания. Когда дверь на первом этаже открылась, и Хосок вошёл домой, по дому будто пронеслась едва уловимая вибрация. Альфа был темнее самой тени, которая тянулась за ним; в его движениях было что-то застывшее, будто все эмоции, которые он мог бы проявить, спрятаны глубоко внутрь. Тэхён, наблюдавший за ним со второго этажа, спустился по лестнице и вышел в коридор.  Зайдя в кабинет и увидев Хосока, он сразу почувствовал, как живот дернуло знакомым, тягучим, горячим импульсом. Внутри уже весь вечер что-то жило своей жизнью: тепло становилось гуще, томительнее, расползающееся по телу, но он упорно списывал это на стресс, на медикаменты, на истощение. Он не позволял себе подумать иначе. — Хосок, — голос омеги прозвучал тихо, будто через стеклянную стену. — Помоги мне связаться с Юнги, прошу тебя. Можно, я съезжу к нему?.. Хотя бы с тобой. Я видел новости, я переживаю.  Альфа стоял лицом к окну, за которым в жёлтом свете фонаря кружились хлопья снега. Он будто не слышал вопроса, но Тэхён видел, как туго натянулись мышцы на его скулах, как напряглась его широкая спина. Как сжались в кулаки его сильные руки, заведённые за спину, как бицепсы вздулись под плотными рукавами пиджака. От этих движений, обычно почти незаметных, новое горячее пульсирование отозвалось внизу живота, и Тэхён тихо втянул воздух, стараясь не подать вида. Омега медленно подошёл к нему. В ноздри ударил вязкий воздух, пропитанный ароматом его мужа – терпкая сладость его загорелой кожи и свежая хвоя парфюма. Этого было достаточно, чтобы у Тэхёна пересохло во рту. Тело дрогнуло, колени едва не подогнулись, и он ухватился за край стола.  — Хосок? Ты… знаешь, что с Юнги? — настороженно спросил ещё раз. На лбу проступил холодный пот.  — Ты точно должен знать. Скажи мне, что с Юнги. Наконец Хосок молча повернулся к нему. Плечи его были каменными, взгляд – пустым. Казалось, он борется сам с собой, и именно это молчание было хуже любого ответа. Когда он наконец заговорил, голос был таким ровным, что Тэхёна охватила паника. Он уже слышал эти интонации: — Тебе не нужно об этом думать, — голос альфы был ровным, отполированным до бесчувственности. — Я разбираюсь. Эти слова, не ответ, а отстранённый приказ, обрушились на Тэхёна с леденящей ясностью. Это не было неизвестностью. Это было сокрытием. И это было хуже. — «Разбираюсь»? — Тэхён фыркнул, и звук вышел сдавленным, истеричным. — Это всё, что ты можешь сказать? Прекрати играть со мной в эти игры, Хосок! Где Юнги?! — Я не могу тебе сказать. — Какого хрена?! Юнги – мой друг! Не твой! Какого чёрта ты решаешь за меня даже здесь?! — кричал он, срываясь на визг. — Почему молчишь?! Почему ты ведёшь себя, как последний ублюдок?! Омега бросился к Хосоку, толкнул его в грудь, ударил в неё снова, так сильно, что его руку обожгло тупой болью, но он не остановился. Ударил ещё раз. И ещё. Пока не почувствовал под пальцами тёплую влажность – кровь. Хосок не ответил ни одним движением, только немного отклонил голову, позволяя кулаку разбить себе губу, а не ударить по глазу. По лицу омеги текли горячие слёзы, а внутри была тяжёлая, давящая пустота, в которой пульсировал жар и звенела одна мысль: «Он знает. И не говорит. Значит, это конец» Он ударил снова, но движение вышло слабым. Силы уходили, таяли, растворялись в том пламени, которое уже открыто разливалось по животу, по бёдрам, и стало ощущаться влагой меж них. Жар стал невыносимым, и Тэхён, вцепившись в лацканы пиджака альфы, вдруг понял, что не может сопротивляться дальше – руки дрожали, ноги были ватными, дыхание прерывистым, словно он стоял в паровой бане. Запах Хосока стал почти оглушительным, огромным, заполняющим лёгкие, кожу и сознание. — Я ненавижу тебя, — прошептал он и тихо заплакал, уперевшись лбом в крепкую грудь альфы. — Ненавижу… Ты убиваешь меня.  Рука альфы легла на его взмокший лоб, после погладила заднюю сторону шеи.  — Тэхён, — Хосок впервые сказал его имя не приказом, не упрёком, а каким-то низким, тёмным звуком, в котором смешалось удерживаемое напряжение. — Ты весь горишь.  — Не трогай меня, — выдохнул Тэхён с ненавистью, но голос дрогнул, потому что тело предало его полностью. — Я ненавижу тебя… ненавижу… Слова дрожали на губах, но Тэхён внезапно понял, что сам прижимается ближе. Он чувствовал ладонь Хосока на своей талии – тяжёлую, горячую, сильную; чувствовал, как воздух между ними вибрирует, как их дыхания сплетаются и тянут его в бездну, затягивают в чёрную воронку. Его руки всё ещё сжимали пиджак Хосока, но теперь это было не нападение – а отчаянная попытка удержаться хоть за что-то, пока мир крутился, таял, терял форму. Тэхён чувствовал слёзы на лице, жар на шее, и то, как в животе нарастает тугая спираль, отзывающаяся в каждом нерве. И когда Хосок наклонился ближе, всего лишь на долю сантиметра, омега почувствовал такой переизбыток чувств и ощущений, бурливших внутри него, что единственным спасением сейчас виделось лишь растворение в пространстве… в другом человеке. Поцелуй был взрывом – резким и невразумительным. Но в нём была вся его боль, вся ярость, всё отчаяние. Тэхён застонал, не разбирая, что в этом звуке – злость или облегчение, и его руки, вместо того чтобы оттолкнуть мужа, сами скользнули вверх по его груди, к плечам, будто тело пыталось подстроиться под знакомый ритм, против которого он уже не мог идти. Когда Хосок принялся целовать его шею, омега издал низкий, глухой звук и, ухватив альфу за волосы на затылке, притянул его к себе с такой силой, будто пытался разбить их губы об друг друга. Его зубы скользнули по нижней губе альфы, царапнули её, а потом он укусил, вцепился, почти до боли. Хосок тихо выдохнул, коротко, резко, после перехватил его запястья, развернул его к себе спиной – так, как делают это те, кто обладает силой от природы, силой инстинкта, силой, от которой невозможно уйти. Силой, которую желаешь ощутить на себе. Жар в животе вспыхнул почти болезненно, и Тэхён, цепляясь пальцами за край стола, выгнул спину, бесстыже оттопырив зад.  — Я ненавижу тебя, — выдох омеги сорвался рвущимся шёпотом.  Дыхание Хосока было у самого его уха – тяжёлое, горячее, разрывающее. Его руки скользнули ниже, к бёдрам. Шёлк пижамы натянулся под длинными пальцами. Он должен был оттолкнуть его. Должен был кричать, бить, рвать. Но Тэхён не сопротивлялся. Он чувствовал не только ненависть, но и необузданную страсть, слишком плотное притяжение, от которого он никогда не мог избавиться. Всё смешалось до такой степени, что он уже не понимал, где заканчивается одна эмоция и начинается другая.  Хосок сорвал с него пижамные шорты. По горячей коже омеги ударил холодный воздух, покрыв её тысячами мурашек. Тэхён, дрожащий от всех ощущений, что испытывал, обернулся на альфу. Тот быстро расстёгивал ремень и брюки, не отрывая от него совершенно безумного взгляда. Этот его взгляд, черный и блестящий, возбуждал ещё сильнее. Рука Тэхёна поползла вниз по его боку, в надежде достигнуть горящего желанием места, но сильная рука альфы перехватила её, взяла за запястье и грубо убрала в сторону. В ответ Тэхён зашипел подобно озлобленной кошке.  Альфа развёл в стороны его ягодицы и обильно сплюнул меж них. Тэхёна почти оскорбила такая животная пошлость, но возмущаться он не стал – вся эта грязь возбуждала не хуже течки.  Когда член Хосока вошёл в его истекающий смазкой вход и сразу же перешёл к ритмичным движением, омега и не думал сдерживать громкие стоны. В унисон его голосу тишину ночи заполнили бесстыжие шлепки бёдер о мокрые ягодицы. Хосок остервенело трахал его, схватив за волосы на затылке. Тэхён, зажмурив глаза, стонал настолько громко, что их точно слышал весь дом. Мимолётная мысль о том, что их точно слышит Чунхи доставила ему странное, извращённое в своей сущности удовольствие.  Когда Хосок залез пальцами ему в рот, превратив его стоны в громкое мычание, омега с силой сжал их зубами, в ответ получив болезненный шлепок по ягодице. Он чувствовал, как по его лицу стекают слёзы, и как приятно завязывается внизу живота узел приближающегося оргазма.    На пике альфа вынул пальцы из его рта и больно сжал кожу его бёдер обеими руками. Тэхён, более ничем не сдерживаемый, громко закричал, запрокинув назад голову. Он почувствовал, как член альфы внутри него запульсировал, наполняя его тёплым семенем.  Омега дрожал. Всё ещё окутанный волной оргазма, он пытался прийти в себя, отдышаться, но его муж, похоже, ещё не насытился – Хосок вышел из него и легко подхватил на руки, прижимая его к груди, и понёс через коридор, пока их дыхание всё ещё путалось в одном ритме. Он распахнул дверь в ближайшую комнату – Тэхён сразу узнал её. Это была небольшая гостевая комната с широкой кроватью, мягким полумраком и огромным панорамным окном, через которое открывался чудесный вид на их сад. За стеклом стояли заснеженные деревья, чьи ветви сияли под светом полной луны, и над ними тянулось бескрайнее чёрное небо, глубокое и величественное.  Хосок положил его на кровать и медленно, с наслаждением снимая с себя одежду, не сводил с омеги взгляда. В нём уже не было тех ярости и голода – только спокойная, уверенная одержимость, от которой становилось жарко вплоть до кончиков пальцев. Он приблизился, освобождая Тэхёна от остатка пижамы, скользя пальцами по его коже так, будто заново запоминал каждую её линию. Альфа снова накрыл его тело своим, но иначе – не спеша, с той почти трепетной нежностью, которая контрастировала с их прежней, дикой яростью. Его губы скользили по шее Тэхёна, лаская его кожу. Затем спускались ниже – к груди, к животу – оставляя влажные, тёплые следы. На внутренней стороне бёдер Хосок целовал сначала осторожно, даже благоговейно, но затем, не выдержав, прикусывал сильнее, оставляя на коже горячие вспышки боли и удовольствия. Его ладони крепко сжимали ягодицы омеги, когда он ласкал его своим ртом. Тэхён, не в силах скрыть чувств, крупно дрожал и стонал, в бреду шепча имя супруга. На ласки омега отвечал не менее страстно. Он притягивал его ближе, проводил пальцами по его влажной коже, целовал губы, на которых всё ещё был едва заметен тёплый металл крови. Его ногти скользили вниз по спине Хосока, оставляя длинные царапины. Каждый их поцелуй был полустоном, каждый вдох – просьбой продолжать, не останавливаться. Иногда взгляд Тэхёна скользил в сторону окна. Там, за стеклом, луна стояла так высоко и так близко, что казалось – она наблюдала за ним, молчаливая свидетельница его падения.