Come undone

Мне кажется, яблоко совсем сгнило Из-за всего, что ему досталось от предыдущих яблок. Я разрезаю яблоко на равные части Но то, что внутри, пугает меня, и я хочу уехать.

Apple — Charli xcx

  Около двух лет назад, на сорокалетие Хосока Тэхён подарил ему старинное корейское полотно – тигра, изображённого кистью художника в миг перед прыжком. Тогда подарок казался идеальным: Хосок родился в год тигра, и в этой сдержанной мощи хищного зверя было что-то от него самого. Тэхён помнил, как светло Хосок улыбнулся, смотря на свиток. Как долго потом стоял, рассматривая яростный оскал тигра – будто узнавал в нём знакомые черты. Тогда Тэхён и сам задумался, пытаясь найти другие черты общности, помимо силы, но не мог. В глазах свирепого животного не угадывался тот самый альфа, который катал Сэхёна на плечах, кормил с ним рыбок в пруду и прятался за деревьями в саду, пока маленький омега пытался его отыскать, хитро спрашивая: «Дада, а ты где?» Тогда линия между Тигром и тем, кто родился под его знаком, казалась ясной. Теперь же она размылась. Что сделал бы тигр, если бы у него отняли детёныша? Ответ был прост и страшен в своей простоте: тигр нашёл бы того, кто посмел отобрать, и разорвал бы его. Без колебаний. Без жалости. Без остатка.  Тигр бы убил. Хосок сделал так же. 

***

Тэхён долго смотрел на экран, хотя изображение уже растворилось перед глазами. Лицо диктора было смазанным пятном, строки внизу плыли, но отдельные слова звучали так отчётливо, будто кто-то произносил их прямо у него в черепе. …зверски убит… …ночь на воскресенье… …особая жестокость… Он не сразу понял, что дрожали руки. Что дыхание стало коротким, будто кто-то обмотал грудь тугим ремнём. Что сердце билось не в груди, а где-то глубоко, тяжело, с глухим эхом, словно в пустой комнате. Хосок… сделал это. И эта мысль врезалась в сознание с такой силой, что омега буквально качнулся вперёд. Мысль эта была слишком большой. Слишком плотной. От неё хотелось отвернуться. Хотелось, чтобы она оказалась неправильной, нелепой. Оказалась ошибкой… …но ошибкой она быть не могла.  С тех пор как погиб их сын, прошёл месяц с лишним. Месяц, в течение которого Хосок почти не говорил. Не плакал. Не кричал. Просто жил – будто пересмотрел все эмоции, выбросил лишнее и оставил внутри лишь то, что позволяло сохранить привычный образ его существования: трудоголизм.  Но вышло так, что Ким просчитался в этом элементе сложного пазла, из которого состоял его супруг. Хосок не очистил разум полностью, не забылся и не смирился. Он оставил внутри себя что-то очень тихое и холодное. Что-то очень зловещее.  И это зловещее, что прямо сейчас показывали в новостном репортаже, не было срывом. Не аффектом. Не тем звериным, бездумным всплеском ярости, который Тэхён, быть может, даже понял. Нет. Это зрело в Хосоке с того самого дня, когда сердце их ребёнка не удалось вновь запустить в реанимации. Это было продуманным. Выверенным. Запланированным.  Тэхён и представить не мог, что человек, которого он знал столько лет, был способен на такое… Выходит, он и не знал, с кем делил жизнь, с кем занимался любовью, кому рожал детей.  Омега протянул руку и нащупал пульт. Пальцы едва слушались, подрагивали, будто он держал не пластик, а лёд. Нажал кнопку – и экран погас. Последние отсветы исчезли, оставив комнату в полумраке, где тишина оглушала словно ревущий двигатель истребителя. Тэхён медленно, под пристальным взглядом Хосока, поднялся с дивана и простоял так ещё пару долгих секунд. Потом очень тихо, будто боясь, что заметят, выдохнул и покинул гостиную. Шаги его были медленными, словно он двигался не по дому, где жил уже много лет, а по чему-то совершенно чужому, незнакомому. Коридор оказался длиннее, стены – темнее, воздух – холоднее. Он шёл, и каждый шаг отдавался болью в пятках, будто пол стал твёрже, чем прежде. Ким, преодолев лестницу и ещё один коридор, наконец добрался до спальни. Дверь поддалась мягко, почти ласково – и от этого по его спине пробежал неприятный холодок, будто чья-то ледяная ладонь скользнула по коже.  Он вошёл, и тьма сомкнулась вокруг. Только слабая полоса света от невысокого фонаря в саду прорезала шторы. Падая на пол, она была ровная и острая, как клинок. Когда-то омега считал этот свет уютным. Сейчас – угрожающим.  Он опустился на край кровати и осторожно лёг, словно боялся потревожить воздух. Натянул одеяло до самого подбородка, будто оно могло защитить. В ногах его закопошились щенки. На миг Тэхён даже испугался – он и не заметил того, как они следовали за ним всё это время. Но хорошо, что щенки не оставили его. Хорошо, что собаки такие преданные… Они, должно быть, скучают по Сэхёну, вот и бегают то за ним, то за Хосоком. Чувствуют родной запах, который теперь почему-то разделился на два.  В комнату высокой тенью вошёл Хосок. Тэхён напрягся всем телом. Он пытался дышать ровно, но дыхание сбивалось, как будто он бежал марафон, а не лежал на прохладной простыни.  «Мой муж убил человека. И сделал это осознанно» Эта мысль была не просто страшной – она была чуждой. Невозможной. И одновременно абсолютно реальной. Тэхён закрыл глаза и обнял себя руками, пытаясь унять дрожь. Хотелось спрятаться: под одеяло, под кожу, в себя самого. Хоть куда-нибудь, где его мысли перестанут резать изнутри. Чон остановился в нескольких шагах от их постели. В бледном свете фонаря его глаза казались угольно-чёрными – и смотрели прямо на омегу. Он стоял совершенно неподвижно; казалось, даже грудь не поднималась при вдохе, будто сам воздух стал для него чужд. Тэхён пытался понять, что именно он чувствует. Ужас? Тревогу? Боль? Он не мог подобрать ни одного слова. Казалось, всё его тело отключилось от сознания и существовало отдельно – на грани реальности, где каждый шорох, каждый звук превращался в угрозу. — Ты хотел поужинать, — в тишине комнаты голос Хосока звучал звоном громадного колокола.  — Я… голова разболелась, — омега потянулся к таблеткам и взял первую попавшуюся – на ощупь, снотворное, – и отправил её себе в рот, запив водой, которую ему теперь полагалось пить строго из бутылки. — Я лягу спать.  Хосок посмотрел на него. Тэхёну его взгляд показался несколько странным, почти подозрительным. Затем альфа исчез за дверью ванной, где минутой позже зашипела вода. Раньше такой привычный звук, под который часто клонило в сон, теперь не успокаивал. Напротив, звук лишь усилил тревогу: человек, только что совершивший убийство, всё ещё был здесь, рядом, ходил по дому, выполнял свои обычные дела, будто ничего не случилось. Ким прижался лицом к подушке, обхватил одеяло руками, чувствуя, как пальцы ноют от усилия. Он не мог пошевелиться, не мог подумать, не мог вдохнуть. Он слышал только воду и собственное сердце, бьющееся как барабан на параде. Оно стучало резкими толчками, отражая каждую мысль, каждое воспоминание, каждое ужасное предположение. На что ещё был способен Хосок? Мысль об этом была холодной словно лёд, что разлился по венам, заменяя собой кровь. И чем дольше он лежал, тем сильнее становилось ощущение, что эти тьма и страх не оставят его. Что это не просто эмоция, а существо, которое поселилось рядом и не собиралось уходить. Вода замолчала, настала недолгая тишина, после которой он услышал движение двери. Альфа не спеша вышел из ванной, и каждый мускул в омежьем теле сжался. Тэхён не мог пошевелиться, не мог вдохнуть. Всё, что оставалось – лежать и наблюдать, как самый близкий человек становился кем-то чужим. Ким лежал неподвижно, затаив дыхание, когда тёмная фигура Чона подошла к кровати. Он не шевелился, не делал ни малейшего движения, чтобы не выдать себя. Альфа остановился за его спиной, и Тэхён почувствовал на себе взгляд хищника, пристально наблюдавшего за жертвой. Медленно, без единого слова, Хосок лёг рядом. Грудь прижалась к спине, лицо – к затылку. В этот миг Тэхёну на мгновение показалось, что тигр сошёл с полотна и лёг с ним – огромный, неподвижный, напряжённый, готовый в любой момент напасть.  Его обнажённое бедро ощутило, как чужая рука легла на него и повела вверх, задевая шёлк ночного белья, чтобы после остаться на талии, распластав пальцы на горячей коже живота. В этом прикосновении ясно ощущалась сила, которую следовало бояться.  Нос Хосока коснулся его шеи, и он жадно вдохнул запах кожи. Когда его губы оставили поцелуй у линии роста волос, омега почувствовал, как по всей коже пробежали мурашки. Холод медленно растекался по плечам, спине, рукам – до самых кончиков пальцев. Он не знал, что следует сделать. Закричать? Убежать? Заговорить? Язык отказывался работать, тело – шевелиться, мысли – встать в ровный ряд, не метаться в голове в беспорядочном ужасе. Всё, что ему оставалось, – это ощущение. Ощущение того, что рядом с ним более не его супруг, не отец его детей, а некто совершенно незнакомый.  Он убил. Он планировал. Он сделал это. И сейчас он лежал рядом, обнимал и целовал в шею. Ким не мог избавиться от мысли, что эта ласка, ранее такая привычная, более ей не являлась.  Он прижался ближе к подушке, пытался спрятаться за закрытыми веками своих глаз, но это было бесполезно. Хосок не нападал, но и не отпускал. Его присутствие было как чёрная тень, что жила и дышала рядом. Въедалась в его собственное тело.  Чон вздохнул, зарылся носом в его волосы на затылке, прижал к себе ещё ближе.  Тэхён зажмурился и сжался, будто мышка, принявшая участь быть отравленной ядом кобры… Он боялся. Конечно, боялся. Боялся человека, который прошлой ночью этим же руками, что он обнимают его, забил до смерти живого человека.  Хосок за его спиной дышал тихо, ровно, почти что сдержанно. И в этой сдержанности заключалась самая ужасная угроза: он был спокойным, а, значит, полностью контролировал себя и ситуацию. Никаких вспышек ярости, никакого шума, никакой эмоции. Только ледяная, выверенная точность. Тэхён ощутил, как сильно ему хочется закричать, и поэтому сжал челюсти до боли. Всё, что оставалось – это лежать и дрожать, сжимая одеяло, ощущая, что рядом – кто-то, кто в любой момент может…  А если Хосок узнает о его предательстве? Мысль ощутилась холодным нажимом лезвия меж позвонков.  Он предал Хосока. Глупо. Грязно. Отчаянно. Он целовался с другим, не думая ни о чём, кроме того, как сильно хотелось хоть на минуту перестать быть заложником своей собственной жизни.  Он тогда почти переспал с Чимином. Чимином, которого Хосок сам и привёл в их жизнь, взял под крыло, относился чуть ли не как к собственному сыну…  Да, это тоже было странно. Тэхён изначально даже подумывал, что альфа сам изменяет ему с Чимином. Но это оказалось не так, пусть Тэхён и сам не до конца понимал, какие отношения связывают Хосока и Чимина… Да какая к чёрту разница?? Это сейчас совсем неважно! Важно только то, что он, Ким Тэхён, был изменником.  Омега зажмурился. Чимин в свои двадцать один глазами Хосока был почти что ребёнком. Наивным и светлым… А Тэхён залез туда, куда не полагалось даже смотреть. И теперь Хосок… Теперь Хосок убил человека. Сделал это не в первые дни после трагедии, когда сердце рвалось на куски, а разум был затуманен шоком. Нет. Он сделал это спустя месяц. Обдуманно и хладнокровно. И если он был способен на это, то что помешает ему убить Тэхёна, если правда всплывёт? Что помешает Хосоку разорвать связь, что теперь держалась лишь на бумаге и воспоминаниях? Их сына больше нет. Их семья больше не существует. Между ними не осталось крови. Ничего, что удержало бы альфу от того, что он сочтёт «справедливым». А Хосок… Он всегда был таким – властным, железным, тем, кто доводит дело до конца. Если он что-то решал, так оно и происходило. Если эта разрушительная волна настигнет и Чимина?  Эта мысль, тяжёлая, как мокрая ткань, накрыла словно плотно. Тэхён вдруг ясно увидел их с Чимином тела, безжизненные и изуродованные. Лежащие там, где никто и не подумает искать.  В тишине комнаты он услышал собственное учащённое сердцебиение и понял: теперь это чувство – холодное и неумолимое – навсегда станет его тенью. Он больше не знал, кем для него был Хосок – супругом или палачом. Но одно он знал точно: если правда когда-нибудь всплывёт наружу, Хосок сделает то, что сочтёт заслуженным. И эта мысль легла в его сердце тяжёлым, неподъёмным камнем.

***

Следующее утро наступило не светом, а медленным, неумолимым размыванием ночи. Благодаря снотворному Тэхён всё же провалился в сон, но проснулся разбитым. Услышав шум воды в ванной, он лежал неподвижно, притворяясь спящим, пока муж, привычный в своей отлаженной, почти механической утренней рутине, собирался в новый день. Каждый звук – щелчок ремешка наручных часов, шелест ткани, лёгкий выдох парфюма из диффузора – отзывался внутри Тэхёна натянутой, болезненно вибрирующей струной. Когда дверь спальни наконец закрылась, он позволил себе выдохнуть. Но облегчение не пришло. Казалось, стены лишь сомкнулись плотнее.

***

Спустившись в столовую, Тэхён застал Хосока за чашкой кофе. Газета была развернута, поза – расслабленная. Солнечный свет, падающий из высокого окна, играл на его неподвижных пальцах, покрытых тёмным кляксами гематом. Ничто не выдавало в нём человека, который сутками ранее вернулся с места убийства. — Ты плохо спишь, — констатировал Хосок, не отрываясь от газеты. Его голос был ровным, лишенным какого-либо подтекста. — Ты всю ночь ворочался. У тебя под глазами синяки. Я вызову твоего лечащего врача.  Тэхён не ответил. Он сел напротив, сжав руки на коленях. Завтрак, который подали ровно к его приходу, так и остался нетронутым. Ким чувствовал на себе тяжесть альфьего взгляда, скрытого за газетной страницей. Этот взгляд ощущался физически – словно чья-то ладонь лежала на его плече. После завтрака Чон, вместо того чтобы уехать, остался. Он переместился в кабинет, но дверь оставил открытой. Тэхён же пытался укрыться у себя, за рисованием. Он решил сделать пару эскизов пером, подаренным ему ещё летом Суджином, но получались лишь кляксы… Кляксы в миг напомнили гематомы на руках. Блокнот пришлось захлопнуть, даже не дав чернилам высохнуть. После Ким попытался почитать, но буквы прыгали перед глазами, снова и снова складываясь в одну фразу: «…зверски убит…». В конце концов он ушёл в спальню, включил телевизор и тут же его выключил, испугавшись услышать знакомое имя. Казалось, за одну ночь Ким превратился в узника собственного дома, а его супруг – в тюремщика.  К полудню напряжение достигло пика. Тэхён, не в силах больше выносить того, что скапливалось в их доме, решил, что нужно отвлечься. — Я поеду к детям, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы не были у них уже несколько дней.  Хосок медленно поднял на него глаза. В них не было ни удивления, ни возражения. Только плоская, непроницаемая гладь. — Не стоит, — произнес он спокойно. — Ты выглядишь уставшим. Лучше отдохни. Тем более обещают дождь.  — Я не устал. Тогда поеду к Дейлу и Чипу в тренировочный центр. Проверю, как они там, и привезу домой к вечеру.  — Щенки останутся там до завтрашнего вечера. У них своя программа. Им нужна активность.  — Господи… Тогда я просто немного прокачусь на машине, — Тэхён попытался сделать голос ровным. — Не один. С водителем. На Бентли, — уточнил он, чтобы не дать альфе повода вспомнить его прежние самовольные поездки на Феррари. — Мне нужно проветриться. Я не могу весь день сидеть взаперти. — Сегодня — нет. В этих двух словах прозвучала такая холодная окончательность, что Тэхён даже оторопел, но всё же быстро взял себя в руки, кивнул, развернулся и направился в спальню, в гардеробную за одеждой. Несмотря на внешнее спокойствие, Ким ощущал, как его сердце колотило по рёбрам с неистовой силой.  Всё это было безумием! Хосок свихнулся. Вёл себя как чёртов маньяк. Нужно было срочно уехать и перевести дух. Подумать и обдумать.  Омега накинул пальто, бегом вышел из дома, жадно задышав холодным воздухом. В тот миг ему показалось, что он свободен… Но всего через пару минут, у массивных кованых ворот, его остановил Алан:  — Простите, господин Ким, — его голос был холодным, поза – непоколебимой. — Вам нельзя выходить. — Что? — Тэхён сперва подумал, что не так услышал. — Что значит «нельзя»? Я просто поеду на кладбище к своим детям. И вообще, что вы себе позволяете?! Он попытался пройти, но сильная рука мягко перегородила ему путь.  — Распоряжение господина Чона. Вам запрещено покидать территорию без его сопровождения. Тэхён замер, глядя на неподвижное лицо охранника.  — Что? Алан, — омега нервно рассмеялся, подумав, что его разыгрывают. — Вы… Вы шутите?! Вы же буквально держите меня в плену!  — Приказ господина Чона, — повторил Фишер, хмуро смотря на него своими серыми глазами.  Тэхён, почувствовав вспышку унизительной ярости, резко развернулся и, не отходя от ворот, достал из кармана телефон. Пальцы дрожали. На экране мигнул значок – вместо привычных четырёх-пяти делений сеть показывала: «Только экстренные вызовы». — Блять, — выплюнул, после чего сделал пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться.  Ладно. Это не важно. В полицию можно дозвониться и так. Он судорожно набрал 112, поднес телефон к уху. В трубке была мертвая тишина, ни гудков, ни голоса автоответчика. Он посмотрел на экран – вызова не было. Попробовал ещё раз – та же тихая, безжизненная пустота. — Не пытайтесь, господин Ким, — тихо сказал Алан. — На территории работает система безопасности. Она блокирует неавторизованные исходящие вызовы. Для вашей же защиты. — Защиты от кого?! Вы себя сами слышите?! Ким попытался зайти в мессенджер, отправить сообщение Чимину: «Чимин, он меня запер» – но статус «Не доставлено» горел красным, не исчезая. Интернет-соединения не было. Его личный гаджет превратился в изящный кусок металла и стекла, в камеру, фотоальбом и игрушку. Средство связи было мертво. Выругавшись сквозь зубы, он твёрдым шагом направился обратно в дом, стараясь не выдать дрожь в теле.  Своего супруга он, как и ожидал, нашёл в кабинете – за огромным столом, где Хосок восседал так, будто ему принадлежал целый мир. Альфа даже не поднял головы, но Тэхён чувствовал: его появление было замечено с первого же шага по коридору. — Что происходит, Хосок? — с порога спросил, не затрудняя себя предисловием.  — Что происходит? — альфа и не думал отвлекаться от документа, который подписывал.  — Не делай вид, что ты не понимаешь, — Тэхён шагнул к нему, встав вплотную к столу. — Ты не выпускаешь меня из дома! Ты приказал охране не выпускать меня! Ты что-то сделал с моим телефоном, чёрт возьми! Что за херня?! — Я лишь забочусь о тебе.  — Заботишься? — он фыркнул, и это прозвучало почти что началом истерики. — Какая к чёрту забота? Забота – это отрезать меня от мира? Заблокировать связь? Я даже не могу в полицию позвонить! Хосок, не отводя взгляда от бумаг, взял со стола свой собственный телефон и протянул его Тэхёну. Жест был плавным, почти ритуальным. — Позвони, — мягко сказал он. — Позвони прямо сейчас. В полицию. Чимину. Кому захочешь. Тэхён замер. На секунду показалось, что сердце вовсе остановилось – пустота ударила в грудь, а потом орган сорвался в безумный, сбивчивый ритм, отдаваясь болью в висках и поддых. Почему… почему он упомянул Чимина? Имя прозвучало слишком спокойно, слишком обыденно – и от этого ещё страшнее. Словно Хосок просто озвучил то, что давно держал на мушке. По спине прошёл ледяной холод, во рту стало сухо. Воздух в лёгкие входил рывками; к горлу резко подкатило тошнотворное, липкое чувство паники. Если Хосок упомянул Чимина – значит, это было не случайно. Значит, он послал предупреждение. И Тэхён окончательно понял, в насколько опасном положении встала его фигура в этой страшной игре. — Ты нестабилен, — продолжил Хосок, пока Тэхён смотрел на него обезумевшим от страха взглядом. — После всего, что случилось… После Сэхёна. Ты режешь себя. Ты кричишь во сне. А прошлой ночью ты вообще ушёл из дома, и никто не знал, где ты. Я не могу рисковать тобой. От страха у Тэхёна перехватило горло, но следом, почти мгновенно, этот холод внутри расплавился – превратился в злость, резкую, обжигающую, как кипяток. — А где ты был в ту ночь? — вырвалось у него, прежде чем он успел себя остановить. Он отшатнулся от протянутого телефона, как от чего-то опасного. — В воскресенье! Ну же, дай-ка угадаю – на работе? — слова летели сами, подгоняемые тем же паническим сердцебиением, что секунду назад сковывало его. — А что тогда с твоими руками, Хосок? Он резко схватил альфу за запястье и так же резко отбросил его в сторону. Хосоку это явно не понравилось – его пальцы медленно сжались в плотный, угрожающий кулак. — Твои руки похожи на кровавое месиво! Он видел, как на долю секунды взгляд Хосока стал острым, как клинок, но тут же смягчился до выражения терпеливой озабоченности. — Тэхён… — Я знаю, что ты сделал, — прошипел он сквозь зубы. — Я видел фотографии того ублюдка. Точнее… того, что от него осталось, — он резко вдохнул, будто воздух царапал горло. — И нет! Нет, нет! Я не испытываю ни капли жалости к ублюдку, который убил моего ребёнка. Я бы очень хотел, чтобы он сгнил в тюрьме, как последняя тварь, — Тэхён сделал шаг ближе, голос сорвался на глухой шёпот. Он ткнул пальцем в сторону мужа: — Но ты… ты ничем не лучше того подонка. — Тэхён, — голос Хосока был пугающе ровным, натянутым, словно в нём проступила тонкая стальная нить. Альфа медленно поднялся во весь рост, возвышаясь над ним устрашающей тенью. — Следи за своими словами. Ты начинаешь переходить границу. — Не смей говорить со мной так, — его голос дрожал, но был полон злости. — Ты мне не отец, чтобы меня отчитывать! Отвечай, где ты был в ту ночь! — Может, тебе стоит задуматься о том, где проводишь ночи ты? — акцент на последнее слово заставил вздрогнуть. Голос Чона был ровным, холодным, но в каждом слове ощущалась ледяная сталь. — Может, твоя собственная совесть нечиста, и тебе кажется, что вина лежит на других? Ты напридумывал откровенный бред. Ким сжал зубы, сердце колотилось в висках. Его пальцы дрожали, когда он снова указал на руки мужа, покрытые синяками и гематомами. — Напридумывал? — выдохнул он, почти срываясь. — Что с твоими руками?! — Его голос звучал одновременно криком, обвинением и болью. — Объясни мне, что с ними?! Хосок медленно поднял руку и взглянул на свои суставы с лёгким любопытством, как на незнакомый объект. — Я просто решил вернуться к боксу. — он сказал это спокойно, почти лениво. — Мне тоже нужно куда‑то девать свои эмоции. — Ты лжёшь! — омега сорваося на крик. — Ты ушёл из дома поздно вечером в субботу! Какой бокс ночью?! И у тебя, блять, не хватило денег на перчатки?! — он задыхался, слова рвались одно за другим, перекрывая друг друга. — Хосок, ты себя слышишь?! Ты… ты убил человека! Ты! Я видел новости! Ты избил его… ты забил его до смерти! И потом… и потом ты вернулся домой и… лёг спать рядом со мной! Обнимал меня этими руками, как будто ничего не произошло! Слёзы, которые он сдерживал весь день, хлынули потоком – горячие, беспомощные, неподконтрольные. Его тело дрожало от рыданий, но даже сквозь этот хаос он видел взгляд Хосока: не осуждающий, не обвиняющий, а такой же ровный и внимательный, как у врача, наблюдающего за приступом пациента. — О чём ты, Тэхён? — голос Чона был ровным. — Какое к чёрту убийство? Я был здесь, — он сделал шаг ближе, омега отступил назад. — И кого здесь надо допрашивать, так это тебя, — он указал пальцем прямо на Тэхёна. Ким, переведя взгляд с его руки на его лицо заметил, как напряглись мышцы его челюсти, и в этом движении ощущалась тихая, контролируемая угроза. Омега сделал ещё один маленький шаг назад. — Я знаю, что ты был в баре. Я знаю, что после Чимин забрал тебя оттуда… Почему ты мне не сказал? Почему скрывал? Слова Хосока ложились тяжёлым слоем, медленно заполняя каждую трещину в сознании Тэхёна. Тот почувствовал, как мир вокруг рушится. Его собственные обвинения – яростные, отчаянные – тонули в трясине собственных секретов и промахов. Он пытался обвинить Хосока в убийстве, опираясь лишь на странные совпадения, а Хосок, мягко, но неумолимо, превращал в зеркала все его домыслы. В зеркала, где отражалась вина Тэхёна: измена, бегство от реальности, несказанные слова, промолчанные страхи. Хосок обвинял его в правде. От этого было не убежать. Омега почувствовал, как земля уходит из-под ног, а собственные обвинения – отчаянные, яростные – тонут в трясине его секретов и промахов. — Нет.., — простонал Тэхён, закрывая лицо руками. — Это не так… Я… — Послушай себя, — тихо, почти шёпотом, настаивал Хосок, приближаясь. — Ты обвиняешь меня в убийстве. На каком основании? Тэхён ощутил, как все его слова и сам он теряют силу под ровным, холодным взглядом альфы. — Пока ты гулял по барам и валялся пьяный в квартире Чимина, — продолжал альфа, приближаясь к нему шаг за шагом, — я был здесь. Я волновался о тебе. Система безопасности, блокировка связи – всё это для того, чтобы оградить тебя от опасности. Чтобы ты не нанёс себе вред. Чтобы не попал в беду. С каждым словом Хосока Тэхён чувствовал, как его обвинения развеиваются, растворяются, оставляя лишь тяжёлое ощущение собственной вины. — Пожалуйста, Хосок… Омега смотрел на него снизу вверх, залитый слезами. Вся ярость, что бурлила внутри, вдруг вытекла, оставив только ледяной, абсолютный ужас и всепоглощающее чувство стыда. Он больше не верил ни своим глазам, ни своей голове. Он верил только этому спокойному, ровному голосу, который словно тянул его к мысли, что он одновременно и безумец, и предатель. Хосок протянул руку и мягко коснулся его волос. Тэхён не отдернулся. Он замер, превратившись в дрожащий комок нервов и стыда. — Мой любимый воробушек, — тихо, с почти интимной нежностью. — Тебе нужен покой. — Прошу тебя… хватит… Пальцы альфы мягко вплелись в волосы, перебирая волнистые пряди. Прикосновение было в той же степени ласковым, в которой было и властным.  — Я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности, — из его уст это звучало клятвой. — Я люблю тебя.  Омега отвернулся, когда к нему потянулись за поцелуем, но альфа всё же оставил на нём свой след, прижавшись губами к его мокрой скуле.