Come undone

Ты где-то с ветром, а я в воде,  Ничей сын и ничья дочь…

Chemtrails Over The Country Club

— Lana Del Rey

Картина, вставшая перед его глазами, навсегда врезалась в сетчатку, став частью его существа. Следующие сутки, казалось, не имели ни начала, ни конца, они были одним сплошным, тягучим моментом горя, центром которого была эта немыслимая картина – Сэхён, лежащий в гробу. Это стояло перед ним, неотступно и безжалостно. Его ребёнок лежал в шелковом ложе, маленький и безжизненный. Восковые пальчики единственной ручки, такие хрупкие, что, казалось, они могут рассыпаться от прикосновения, были аккуратно сложены на груди. Щёки, когда-то мягкие, целованные по десять раз на дню, стали впалыми, отчего черты лица казались ещё более хрупкими и острыми. На Сэхёне был молочный ханбок, и на фоне мертвенной бледности его кожи шёлк отливал нежным, едва уловимым золотом, словно последний отсвет ушедшей жизни. Это была ожившая картина из его самых страшных ночных кошмаров, которая не растворялась с рассветом, а стояла перед ним весь этот бесконечный день, который они провели в похоронном зале. Воздух был густым и тяжёлым, пропахшим ароматом хризантем и восковых свечей. Монотонный гул приглушенных голосов, ритмичные поклоны – всё это сливалось в один оглушающий гимн скорби. Люди подходили бесконечным потоком. Они кланялись им с Хосоком, затем – фотографии Сэхёна, утопающей в белых цветах, зажигали тонкие ароматические палочки и свечи, чей трепещущий свет отбрасывал танцующие тени на стены. Их слова соболезнований были шёпотом, который то накатывал, то отступал, как прибой. Все вокруг были в чёрном. Море чёрных костюмов, чёрных ханбоков, чёрных траурных повязок. Коллеги, знакомые, лица, которые Ким видел лишь на страницах глянцевых журналов. Тэхён даже заметил несколько человек, чьи имена соседствовали с Хосоком в первой десятке мирового рейтинга Forbes. «Надо же,» — промелькнула в его онемевшем сознании холодная, отстраненная мысль, — «не обошлись официальным письмом или посланником, а приехали лично. Интересно, а есть ли у Хосока друзья? Может, это они и есть…» И тут Тэхён со странным, почти ошеломлённым удивлением осознал, что он этого не знает. Не знает, есть ли у человека, с которым он делил жизнь, друзья. Горечь этого открытия отчётливо ощутилась на губах. «Неужто мне всегда было так всё равно?» — с горьким покаянием подумал он.

***

В бесконечной, чёрной реке скорбящих его взгляд, затуманенный слезами, выхватил две фигуры. Одной из них оказался его отец, Ким Дэсу. Коренастый альфа, за последние годы основательно оплывший и обрюзгший. Лицо его, обрамлённое сединой, выражало не то скучающую отстраненность, не то лёгкое раздражение от вынужденной церемонии. И от этой картины в груди Тэхёна стало тяжело и тесно от злобы, от обиды. Это же его внук! Ребёнок его ребёнка! Дэсу подошёл к ним с той же неохотой, с какой отправлялся на обязательное, но скучное собрание. Совершил беглый, сухой поклон, механически зажёг свечу. В его движениях не было ни капли тепла, лишь холодный отблеск формальности. Тэхён тогда краем глаза, сквозь собственную боль, уловил, как резко напряглись челюстные мышцы на лице Хосока. Едва Дэсу отошёл, растворившись в толпе, как пространство перед ними сгустилось, заполнившись новой, но до боли знакомой фигурой. То был Вохён. Высокий, прямой, затянутый в безупречный чёрный костюм, он, как и всегда, был воплощением стати и элегантности. Лицо его было скрыто большими темными очками. Тэхёну хотелось снять их и увидеть, что же твориться у него на душе.  Сквозь солёную пелену слёз Ким-младший наблюдал, как его папа склонялся над свечами. И в этот самый момент в груди его душа, и так израненная, порванная на лоскуты, была разбросана штормом, где столкнулись совершенно разные чувства. Одна часть его души, тот самый маленький испуганный омега, отчаянно рвалась к этому силуэту, жаждала повиснуть на нём, уткнуться лицом в грудь и разреветься, как в детстве, когда от боли разбитых коленок не было иного спасения. Это был древний, животный инстинкт – искать утешения у того, кто когда-то был целым миром. Но другая часть, давно заражённая обидой, сжималась в ледяной комок ненависти. Перед ним стоял не спаситель, а мучитель. Человек, чьи слова на их последней встрече впились в него отравленными шипами, а руки оставили уродливые кляксы синяков на изнеженной коже. Хуже того – человек, чья ярость, выплеснувшаяся в тот злополучный вечер, оставила шрам и на хрупкой душе Сэхёна. Одним из последних ярких воспоминаний их мальчика стал жуткий спектакль: его дедушка в гневе избивающий его папу, таскающий его за волосы, называющий последними словами. Картина, от которой не было спасения ни в сказках, ни в объятиях. — Мне жаль, — прошептал Вохён. Его голос прозвучал приглушённо, словно доносясь из-под толщи воды.  Фраза повисла в воздухе – слишком маленькая, слишком запоздалая, чтобы заполнить бездонное море горя. Вохён склонился в безупречном, почти церемонном поклоне и отступил, растворившись в потоке людей так же быстро, как и появился, уводя с собой и Дэсу. А Тэхён так и стоял, не в силах пошевелиться, провожал взглядом удаляющиеся спины двух самых главных людей начала своей жизни. Они уходили вместе, пока он оставался здесь, на холодном паркете похоронного зала, рядом с гробом собственного сына и с мужем, который и сам нуждался в чьей-то спасительной поддержке.  В этот самый миг Тэхён вспомнил своё пожелание, сказанное когда-то в сердцах в далёком детстве. Тогда он искренне сожалел о том, что вообще появился на этот свет. 

***

Когда солнце скрылось за горизонтом и поток гостей поутих, в зале стало тише. Именно тогда, вечером того дня, Тэхён достал из своей большой сумки Банни. Плюшевый зайчик, когда-то бывший небесно-голубым, теперь выцветший до мягкого серо-голубого оттенка от многочисленных стирок и детских объятий. На хмурый, вопросительный взгляд альфы омега негромко ответил: — Сэхён-и всегда любил с ним спать… без Банни он боялся темноты. А Тигрулю, я уверен, он бы хотел оставить нам. Тэхён бережно, с невыразимой нежностью, положил потрёпанную игрушку в гроб, на место ампутированной правой ручки. Омега, движимый внезапным порывом, шагнул ближе. Его тонкая дрожащая рука потянулась к плюшевым ушам. Он поправил их, аккуратно уложив так, чтобы они не свисали с бархатных бортов гроба. Затем его пальцы, дрогнув, потянулись во внутренний карман, спрятанный в складках своего ханбока. Там они без труда нашли гребень, весь день пролежавший у омеги под сердцем. Гребень был совсем небольшой и сделан из перламутра, что переливался всеми голубыми и фиолетовыми оттенками, точно лунный свет. Это была семейная реликвия, вещь его прапрапрадедушки, которая в их семье передавалась из поколения в поколение, от омеги к омеге, для одного-единственного дня – чтобы украсить волосы в день свадьбы. И сейчас, нарушая вековую традицию, Тэхён взял его в руки. Он не чувствовал своих слёз, катившихся по щекам, не слышал своего сдавленного вздоха. Весь мир сузился до его сына и этого гребня. Омега медленно, с бесконечным трепетом, принялся расчёсывать мягкие, шелковистые волосики. Каждое движение его было наполнено нежностью и трепетом, граничившим с благоговением. Тэхён красиво уложил тёмные волнистые пряди и аккуратно зафиксировал гребнем одну непослушную кудряшку над маленьким, аккуратным ушком. Не для свадьбы. Для вечного сна. Это был его последний подарок – украсить сына в дорогу к царству теней так же, как он желал бы украсить его в самый важный и красивый день, который никогда не случится.

***

Ночь со второго на третий день опустилась на похоронный зал тяжёлым, непроглядным покрывалом. В похоронном зале остались только они двое – Хосок и Тэхён, если не считать охрану, что стражниками встала на той стороне двери. Вокруг царила тишина, в которую смели вмешаться лишь треск горящих свечей да прерывистое дыхание Тэхёна. Они сидели на жестких подушках с правой стороны гроба. Хосок – с идеально прямой спиной, его взгляд был прикован к лицу сына, что в полумраке казалось серебряным диском луны. В глазах альфы было нечто доселе незнакомое, будто он пытался сжечь эту картину в памяти дотла, вытравить ее яростным, почти невыносимым усилием воли. Его горе было не кричащим, а сжатым в тиски молчания и оттого ещё более страшным. Тэхён вновь опустил взгляд на гроб, потянулся к нему рукой, чтобы дотронуться до холодной ручки. Пальцы другой бесцельно теребили край собственного ханбока, усеянного тёмными крапинками слёз.  Временами его взгляд вновь скользил по строгому профилю Хосока, и ему хотелось спросить, как тот может держать всё в себе? Невозможно же так, без единой слезы и крика… Всё же их горе существовало в двух параллельных, не соприкасающихся реальностях. Под утро, когда сквозь жалюзи пробился первый сизый свет, Тэхён нарушил тишину. Его голос был хриплым от безмолвия и усталости: — Я хочу похоронить его с Михёном. Хосок медленно, будто с огромным усилием, перевел на него взгляд. В его глазах не было удивления, лишь то же ледяное безмолвие. — Что? — Прах Сэхёна, — Тэхён вынудил себя говорить чётко, хотя каждое слово резало горло. — Я не хочу, чтобы они были порознь. Михён всё ещё в своей комнате, в нашем доме.  Я… я все эти годы не мог отпустить его, всё держал рядом, думал, что это правильно… Правильно, что мы все вместе. А теперь понимаю, что это было не для него. Это для меня. Я так и не смирился с мыслью, что он мёртв, но теперь, кажется, придётся.  Он тихо заплакал, склонив голову, сжав ткань в кулаке. Он не сказал главного: что мысль о том, что его дети будут вместе, давала ему призрачное, горькое утешение. Что Сэхён, который так мечтал о младшем брате, но так и не познакомился с ним, наконец-то будет рядом. Что он, Тэхён, сможет приходить к ним обоим, в одно место, и его разорванное надвое сердце хоть чуть-чуть соберется воедино. Хосок смотрел на него долго и пристально, прежде чем тихо и в какой-то степени мягко произнести: — Как скажешь, — и в этих словах не было ни согласия, ни сопротивления. Была лишь полная капитуляция перед реальностью, в которой у него не осталось контроля над их жизнями.  Когда утро окончательно вступило в свои права, в зале зажгли яркий свет, пришли священники и работники погребального агентства. Настал момент, которого Тэхён боялся больше всего. После прочитанной над телом молитвы, им с Хосоком позволили в последний раз поцеловать своего сына, попрощаться. Хосок что-то прошептал Сэхёну, заботливо поправив ворот ханбока у его шейки, после чего к гробу подошёл Тэхён и поцеловал своего сына в лоб, в последний раз сказав ему, как любит. Как только они нехотя отошли, один из альф в чёрном молча подошёл к гробу и жестом показал, что пора. Тэхён застыл, не в силах пошевелиться. Он видел, как рука служащего легла на тяжелую, полированную крышку. Та с глухим, окончательным стуком закрылась. Тот самый звук, что навсегда разделяет мир на «до» и «после». Омега не помнил, как они ехали в крематорий. Помнил только холодный, стерильный воздух, гул механизмов и безжалостное движение конвейера, увозящего лакированный ящик в огненную печь.

***

Всем умершим представителям семьи Чон предопределялось обретать покой в мемориальном парке Капхён, на просторном семейном участке. Здесь, на ухоженном холме под сенью старых сосен, покоились три поколения семьи. Строгие гранитные стелы, выверенные идеальными рядами, рассказывали историю рода, лишённую личных драм, историю, сводившуюся к датам рождения и смерти. Никаких лишних надписей или фотографий. Это наводило на омегу странное, зловещее чувство. Тэхён стоял, держа в руках урну с прахом своего сына. Взгляд его невольно скользил по соседним памятникам, читая высеченные буквы, которые были не просто надписями, а вехами в жизни Хосока. Чон Джисок, Ли Сэджон, Чон Квансун, Ю Сонхи… У Тэхёна защипали глаза. Могила Сонхи, конечно, была совсем свежая, устеленная ковром из цветов. Не желая больше мучить себя, Ким отвёл взгляд в сторону, уперевшись им в каменную плиту двадцатилетней давности. Под ней свой покой нашёл Чон Хогюн – старший брат Хосока. Тэхён не знал его, видел лишь на фотографиях. Хосок же о брате предпочитал не говорить. Это от чувства непосильной утраты, Тэхён был уверен. Вот так, в двадцать лет лишиться своего любимого старшего брата, должно быть, невыносимо. Сонхи говорил, что Хосок любил Хогюна, и у Тэхёна не было причин для сомнений. Подул ветер, подняв в воздух золотую листву. Тэхён прижал к себе урну, будто в порыве согреть. Пара листьев нырнули в ямы, что предназначались Сэхёну и Михёну. Их расположили поодаль от остальных. Не трудно было догадаться, что по обе стороны от своих детей когда-то лягут и они с Хосоком. А Тэхён всё смотрел на этот ряд могил. Целая вселенная потерь, выстроившаяся в безмолвный приговор. Его сердце, и без того разорванное на части горем по Сэхёну, сжалось от нового, острого и страшного понимания. У Хосока никого не осталось. Это осознание ударило с силой физической боли. Чон, несколько дней как сирота, похоронивший брата и собственных детей. Этот могущественный, казавшийся несокрушимым альфа, стоявший на вершине мира, был самым одиноким человеком на земле. Все его статусы, его рейтинги, его корпоративная империя – все это было гигантским, роскошным мавзолеем, возведенным вокруг абсолютной, леденящей пустоты. И в этот миг Тэхён с ужасом понял, что единственным живым человеком, который был связан с Хосоком узами семьи, остался он сам. Омега посмотрел на своего супруга. Тот стоял неподвижно, в своём безупречном черном костюме, руки сжаты в кулаки за спиной. Его профиль был таким же острым, усеянным неглубокими рытвинами морщинок. Он не смотрел на могилы своих детей. Он смотрел куда-то вдаль, поверх памятников, в какую-то свою серую пустоту, где не было ни боли, ни горя, потому что не было вообще ничего. И Тэхён вдруг почувствовал не просто жалость. Он почувствовал животный, первобытный ужас перед этим одиночеством. Оно было страшнее, чем его собственное горе. Его собственное горе было полным, живым, оно разрывало его изнутри, но оно было доказательством того, что он любил, что он мог чувствовать. Горе Хосока было безмолвной черной дырой, которая поглощала всё вокруг. Служители похоронной процессии бережно опустили урну в землю. Первая горсть земли, брошенная Хосоком, глухо ударила по крышке. Тэхён, наклоняясь к земле, пошатнулся, грозясь упасть на колени. Его бережно подхватили сильные руки альфы, в которые Ким вцепился как за спасительный круг, зачерпывая горсть холодной земли и бросая её в яму. Вскоре урна с прахом скрылась под чёрным грунтом, который обложили цветами – белыми ранункулюсами. Памятника пока не было, вместо него – маленький деревянный крест с белой лентой на перевес. Служители, произнеся последние формальные слова соболезнования, отошли на почтительное расстояние, оставив их одних. Тишина, которая воцарилась после их ухода, была иной – не пустой, а густой, насыщенной всем несказанным, что висело между ними. Они стояли так, кажется, вечность. Ветер шелестел листьями, под которыми теперь лежал Сэхён, и Тэхёну казалось, что это шепчутся духи предков Хосока, принимая его мальчика в свою холодную семью. Он украдкой смотрел на альфу. Тот не двигался, его взгляд был прикован к свежей земле, но омеге казалось, что он видит не её. Он видит всю эту череду утрат, выстроившуюся в бесконечную шеренгу. Хосок сделал шаг вперед, к могиле. Один, без него. Он склонил голову в последнем, безмолвном поклоне – не только сыну, но всей ушедшей семье. Затем он обернулся, чтобы уйти. Его взгляд скользнул по Тэхёну, но не задержался. В нём не было ни упрека, ни приглашения. Лишь концентрированная боль утраты. — Пойдём, — тихо произнес последний живой представитель фамилии Чон. Тэхён кивнул, не в силах вымолвить слова. Он бросил последний взгляд на маленький крест, на свежую землю, на могилы предков, и пошёл за своим мужем, чувствуя, как между ними вырастает незримая, но непроницаемая стена из того самого молчания, что осталось там, на кладбище. Они шли рядом, но разделенные пропастью одиночества Хосока, в котором не было места даже для него.

***

Тэхён не открывал эту дверь уже очень давно. Его рука подрагивала, когда он подносил ключ к замочной скважине. Сделав глубокий вдох, омега провернул ключ три раза. Издав щелчок, светлая дверь отворилась, впуская гостя в вечно одинокую комнату. Воздух здесь пропах пылью и воспоминаниями. Нежно-голубые стены, маленькая белоснежная кроватка, плюшевые звери на полках – всё было готово для малыша, который так и не пришёл сюда. В центре этой застывшей надежды на резной тумбе стояла небольшая фарфоровая урна, накрытая белым шёлковым платком. Накануне они похоронили Сэхёна и руки Тэхёна до сих пор помнили тяжесть земли, брошенной на урну старшего сына, а в ушах стояла оглушительная тишина, последовавшая за этим. Теперь он стоял здесь, в комнате своего первого горя, чтобы забрать того, кого он не позволил предать земле более трёх лет назад. — Прости, что забираю тебя отсюда, малыш, — прошептал он, бережно касаясь гладкой поверхности урны. — Но твой старший брат ждёт тебя. Теперь вы будете вместе. В дверном проеме возникла знакомая высокая фигура. Хосок стоял на пороге, его лицо было бледным и уставшим после вчерашнего дня, но взгляд, устремленный на урну, был полон той же бездонной, тихой печали. — Дорогой, — его голос был тихим и хриплым от пережитого. — Там идёт дождь, не думаю, что это хороший день для… — Ничего, — качнул головой Ким, сжимая в руках хрупкий ящичек. — Я не хочу разделять их надолго… Они всегда были рядом друг с другом, в нашем доме. А теперь, — ком образовался в горле, не давая спокойно говорить, — будут вместе и там. Хосок тихо вздохнул и медленно вошёл в комнату. Его движения были лишены привычной уверенности, он шёл, как человек, несущий на плечах невыносимую тяжесть. Альфа подошёл ближе, и его большая ладонь, теплая и твёрдая, легла поверх руки Тэхёна, обнимающей урну. — Хорошо, мой милый, — прошептал он. Его пальцы мягко сжали омежье запястье. — Поедем сейчас? — Да, — голос дрожал, и слёзы… слёзы снова хлынули из глаз. — Иди ко мне, — прошептал ему альфа, заключив в свои объятия. — За что нам это всё? — Тэхён уткнулся в плечо мужа, орашая ткань его пиджака солёными слезами. — За что? Где мы так нагрешили? — Я не знаю. Омега сорвался на громкий плач, вжимаясь в своего мужа. Урна с прахом Михёна находилась между ними, будто в объятиях. Последних перед тем, как исчезнуть под рыхлой землёй.

***

После маленьких похорон Михёна они ещё неделю не покидали мемориального парка. Сидели у могил каждый день, молчали, держались за руки. Даже когда шёл дождь – Хосок тогда держал над ними зонт по несколько часов, не уставая, а Тэхён прижимался к его плечу, подрагивая от холода. В те сырые, серые дни их горе, казалось, нашло наконец общий ритм – тяжёлый, медленный, но единый. Казалось, сама земля, принявшая их детей, сшила их раны одной и той же нитью тишины и взаимного понимания. Но нити оказались не такими прочными, как Тэхёну бы хотелось. Первым признаком стала пустота на другой стороне кровати. Однажды утром омега проснулся от холода, и не нашёл привычного тепла чужого тела на другой стороне кровати. Следом исчезли звуки – размеренное дыхание над ухом, когда они ложились спать, скрип дверцы шкафа, когда Хосок выбирал костюм, запах его лосьона после бритья и хвойного парфюма, глухой гул его голоса в кабинете, когда он впервые за две недели вышел на видеозвонок. Затем была командировка в Нью-Йорк. «Переговоры по инвестированию в проект одного из дочерних предприятий», – сказал он накануне вечером, глядя куда-то мимо Тэхёна, в экран своего телефона. Тэхён только кивнул. Он понимал. Он видел, как пальцы Хосока нервно барабанили по столу, как его взгляд становился остекленевшим, едва в доме воцарялась тишина. А работа была его знакомой территорией, где не было места призракам детского смеха и давящей тишине пустых комнат. После Нью-Йорка были Сингапур и Шанхай, затем снова Нью-Йорк. Их дом наполнился подобием жизни – звонками, голосами помощников, которым, кажется, впервые был разрешён вход на территорию особняка, гулом двигателей автомобилей, – но для Тэхёна их дом вновь стал склепом. Омега сидел в гостиной, обняв колени, и слушал, как удаляется голос Хосока, направляющегося к воротам. Там его уже ждала машина, что увезёт его в другой мир, где, возможно, боль была не такой всепоглощающей. Но Ким понимал. Он понимал так хорошо, что это ранило сильнее любого непонимания. То, что происходило с его супругом, не было уходом от него. Это было бегство от боли, которую они больше не могли делить пополам. Та неделя у могилы исчерпала их общий ресурс скорби, и теперь Хосоку, чтобы выжить, нужно было убегать в цифры, графики и бесконечные встречи. Но от этого не становилось менее одиноко. Тэхён подходил к окну и смотрел на звёзды, пытаясь угадать, на какой из них сейчас резвятся их малыши, и на какую из них сейчас из окна своего кабинета смотрит Хосок… Лучше уж так, чем смотреть на пустую кровать, где не было альфы, или на пустое место за обеденным столом, которое больше никогда не займёт Сэхён. Он всё понимал, конечно. Всё понимал… Но от этого понимания в горле всё равно стоял горький ком, а по щекам, когда в доме воцарялась ночная тишина, беззвучно катились слезы. Ким остался один наедине с их общим горем, в то время как его вторая половина пыталась забыть о нём в гулких залах аэропортов и в череде одинаковых лиц, предлагающих очередную бизнес-сделку.

***

Их двор был залит золотым светом заката. Пруд, отражая небо, казался расплавленным металлом. Тэхён и Суджин сидели на стульчиках подле него, наблюдая за тем, как карпы едят корм, что сыпал им садовник – старик, после смерти Сэхёна потерявший в себе всю жизнь, и теперь ходивший по саду сгорбленной молчаливой тенью. — Лори, наверное, заскучал совсем, — тихо произнес Тэхён, глядя на воду. — Ты не видел его уже месяц. Суджин фыркнул. — Да, конечно, заскучал… Сейчас с ним мои родители, воссоединились в кои-то веки ради внука. Отец задарил его подарками. Этот маленький баловень уже три раза мне позвонил, чтобы показать свои новые машинки и приставки, — Суджин выдохнул струйку дыма. В его пальцах тлела тонкая сигарета с ментолом. — Скучает он по моим фирменным вафлям, а не по моему очаровательному обществу. Ким повёл уголками губ. Он представлял этого шестилетнего сорванца – вылитый Суджин в миниатюре, только тихий и скромный. Представлял, и вместе с этими образами к нему возвращалась пустота – плотная, тихая, как воздух перед грозой. — Ты счастливый человек, — голос Тэхёна прозвучал едва слышно, почти потонув в шуме ноябрьского ветра. — Не теряй времени зря. Поезжай к нему, поцелуй и скажи, как любишь. Суджин потушил сигарету о пепельницу. Сегодня он курил ментоловые. — Так, — вздохнул он. — Для начала, прости, что начал эту тему. — Я сам её начал. — А во-вторых, — перебил, не дав договорить. — Я тебя должен отвлекать и всячески подбадривать! Ведь так? Тэхён? — Так, — слабый кивок и прозрачная полуулыбка. — Так что давай, вставай! Поедем на ужин в город! Резкая смена тона ударила слегка оглушающе – Тэхён моргнул, будто его выдернули из воды. — Господи, Суджин… — Объедимся, напьёмся! Я расскажу тебе про очередного любовника нашего милого Джесси. Помнишь, какой скромняга в университете был? А сейчас у него ноги окончательно потеряли возможность сдвигаться. Хван его, конечно, хотел только отвлечь, но эти его сплетни… Киму не было до них совершенно никакого дела. Тэхён отвел взгляд. Он снова посмотрел на пруд, на рыжие спины карпов, но нашёл их не сразу – взгляд всё время ускользал внутрь, туда, где дни смешивались в одно длинное молчание, бесконечно проматывая киноплёнку, на которой Сэхён с видом профессора отмерял норму обеда для своих питомцев, кормил их и смеялся, пытаясь погладить их скользкие хвосты, а потом бежал собираться в гости к дедушке Сонхи… Тогда Тэхён жил. Жаль, что осознал это, только когда мир вокруг него замер в трауре, который никогда не закончится. — Но знаешь, иногда по этой части я ему и завидую. Всегда есть тот, кто греет постель. Хотя, всё же лучше в браке. И постель нагрета, и кошелёк плотненький, — он рассмеялся. — Хосок в Токио, — сказал Тэхён, не скрывая целую песнь об одиночестве в этих трёх словах. Песнь о том, как та самая опора, что держала его неделю у могилы, теперь сама исчезла в деловых поездках и бесконечных совещаниях. — А я снова один. — Ага, — протянул Суджин, закатывая глаза. — Спасает мировую экономику от коллапса, пока его муж чахнет в его доме. Чоновская классика, — он хмыкнул. — Слушай, Тэхён. Прости, конечно, но мне иногда кажется, что и ты, и Хосок забываете, что ты живой человек, а не предмет интерьера в вашем доме. Ты же не ваза. Тебя нельзя поставить на полку и время от времени сдувать пыль. Если он решил замуровать себя в работе, это не значит, что ты должен превращаться в тень самого себя. Ким провёл рукой по лицу – усталость сидела в коже, в веках, в плечах. С усилием открыв глаза, он посмотрел на то, как солнце окончательно село за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, в Токио, в своем номере отеля с панорамными окнами, Хосок, наверное, тоже смотрел на закат. Или, что более вероятно, изучал документы при холодном свете монитора. А потом омега, глянув на друга, представил, как Лори забирается к нему в кровать, требуя прочесть сказку. Представил его тёплое, сонное дыхание. Представил Сэхёна, который так же любил прижаться к нему перед сном. Рука потянулась к лицу, чтобы смахнуть слёзы с ресниц. — Пойдём, — вдруг сказал Суджин, мягко беря его под локоть. — Если не хочешь никуда выходить, то организую тебе ужин и развлечение здесь. Закажем пиццу, бургеры, чипсы и обожрёмся как последние свиньи! Ещё кино какое-нибудь включим. А то ты совсем у меня расклеиваешься… И хватит уже смотреть на воду – там ничего нет, кроме собственного отражения. А на себя смотреть, когда тебе паршиво, — последнее дело. Тэхён позволил увести себя в дом, где Суджин заказал, кажется, весь фастфуд Сеула. Наверное, ещё и персонал накормят… — Давай «Три метра над уровнем неба»? Я так любил его в юности! Или «Дьявол носит Прада»? Хотя тут я бы поспорил – мой бывший был «амбассадором» Hugo Boss. Пока Суджин находился в поиске идеального фильма на вечер, Ким выкрал минутку тишины. Он медленно провёл ладонью по подлокотнику дивана – когда-то там сидел его мальчик, болтая ногами, требуя «ещё одну серию». Память вспыхнула остро, будто кто-то коснулся незажившей раны, и он тихо втянул воздух, сдерживая дрожь. — Нашёл! — раздался довольный голос Суджина. — Я предлагаю классику: лёгкое, глупое, но поднимающее настроение. Нам сейчас нужно именно это. Он опустился рядом, включил фильм и, не особо спрашивая, накинул на плечи Тэхёна плед. — Если захочешь – скажи, — пробормотал он уже спокойнее. — Я не буду тянуть тебя ни в город, ни к людям. Просто… побуду рядом. Ладно? Я просто не знаю, как тебе лучше, вот и предлагаю то, что обычно помогает мне. Тэхён кивнул. Ни говорить, ни улыбаться, ни поднимать голову сил не было. Но тепло от пледа, от плеча Хвана, от тихих звуков дома – всё это впервые за долгие недели не вызывало в нём раздражения или боли. Просто… не было пусто. И этого оказалось достаточно. Сцена на экране мелькала светлыми вспышками. Омега смотрел на то, как пляшут их отражения на стенах. Небо за окнами окончательно стемнело, растворив очертания сада, пруда, и тех мест, где раньше раздавался детский смех. Ким укутался в плед получше и, глубоко вздохнув, замер. Может, ему показалось, но его плюшевая ткань пахла чем-то до боли знакомым. Тем мягким, сладким запахом детского шампуня, что исходил от мягких волосиков его сына. Тэхён закрыл глаза. Всего пару секунд. Столько, чтобы позволить себе поверить, что его малыш просто спит в соседней комнате. Что вот-вот придёт, зароется ему под руку и потребует объятий. Сердце болезненно стукнуло – не остро, не громко, а глухо, как будто кто-то ударил изнутри по закрытой двери. — Эй, — тихо позвал Суджин. — Ты в порядке? Тэхён открыл глаза. Медленно, будто возвращаясь из транса. Сейчас он не мог доверять голосу – голос мог дрогнуть, разрезать тишину. Поэтому он лишь кивнул. Суджин ничего не сказал, только придвинулся ближе, положив ладонь поверх пледа в приободряющем жесте. На экране кто-то смеялся, кто-то влюблялся, кто-то жил – слишком быстро, слишком легко. Захотелось отвернутся и не смотреть. Не завидовать. Омега снова вдохнул тот призрачный запах. Он понимал: так быть не может. Пледы не хранят запах месяцами. Память – да. И сегодня память не рвала ему грудь. Сегодня она просто сидела рядом, как тёплый призрак, которого можно было не прогонять. Тэхён закрыл глаза, чуть ли не с головой закрывшись в тёплую ткань. Может быть, если он уснёт сегодня здесь, то проснётся там, где проснутся его дети?