Come undone

Единственный способ спасти нас – божественное вмешательство. Единственный способ спасти меня – божественное вмешательство.

Berghain — ROSALÍA, Björk, Yves Tumor

Суджин, конечно, не мог быть рядом вечно. Целый месяц он был буфером между миром и Тэхёном, который воспринимал реальность словно через толщу воды. Это время прошло в густом, ватном тумане, где боль была приглушена мощными транквилизаторами, которые омега пил под наблюдением мужа и друга, пока собственное сознание отказывалось принимать чудовищную реальность. Смерть Сэхёна пока была для мозга фактом, не обожжённым чувством. Тэхён существовал в состоянии эмоционального ступора – заторможенный и тихий, механически выполняющий указания тех, кто поддерживал в нём жизнь.  И вот один из тех, кто весь месяц был его разумом, руками и ногами, вынужден его покинуть.  Аэропорт Инчхон с его стерильным холодом и безразличным гулом стал местом первой трещины в защитном куполе. Суджин, его спасательный плот, уезжал. Его алые кожаные перчатки казались сигналом приближающегося поезда реальности, что вот-вот разорвёт на части.  — А теперь слушай, — Суджин сжал его плечи, и в его голосе звучала несвойственная ему неуверенность. Он будто пытался достучаться до того, кто был в запертой комнате. — Ты будешь звонить. Каждый день. Или я сам прилечу и устрою тут такое, что все газеты будут писать об этом ещё месяц. Ты будешь отвечать на мои сообщения. И ты будешь сильным. Обещаешь? Тэхён кивнул. Это было пустое, автоматическое движение. Он чувствовал, как где-то в глубине, под толщей лекарственного льда, шевельнулось что-то тёмное и ужасающее. Он знал, что не сдержит обещания. Не потому, что не захочет, а потому, что скоро его накроет волна такой силы, против которой никакая борьба не поможет. Так было после Михёна, так, конечно, будет и после Сэхёна… Если не в разы больнее. И когда Суджин, смахнув слезу, развернулся и ушёл, растворившись в потоке людей, щит пал. И прямо там, у входа в зону вылетов, Тэхён впервые за месяц ощутил это – первый ледяной укол осознания. Не полное понимание, нет. Лишь его предвестие. Острый, точёный шип, который медленно вонзался в онемевшую плоть его души. Он стоял, и сквозь нарастающий ужас чувствовал, как его под локоть берёт Юнги – тихий и спокойный, принёсший ему горячий жасминовый чай, купленный где-то в аэропорту. Молчаливая передача эстафеты от одного «смотрителя» другому.   Мин мягко вложил ему в руку бумажный стакан. Он обжёг кожу, но был бессилен против леденящего ужаса, поднимавшегося изнутри. Это был не просто холод – это было предчувствие бездны, которая вот-вот должна была раскрыться под ногами. — Пойдём. Сокджин уже на пути в ресторан. Пообедаем втроём, — голос Юнги был тихим, но настойчивым, тянувшим его к миру живых, к нормальности, которая теперь казалась кощунственной. Тэхён позволил увести себя, но каждый шаг по блестящему полу аэропорта отдавался эхом в нарастающей пустоте. Самые страшные дни его жизни только начинались. Он чувствовал это каждой фиброй своей души. Действие успокоительных сходило на нет, защитный туман шока рассеивался, и его мозг, наконец-то лишённый наркоза, начинал с чудовищной, неумолимой ясностью принимать то, что он так долго отвергал. — Он расскажет тебе о новых проектах. Можется, тебе что-нибудь и приглянётся. Проекты… Мысль, чужая и неуместная, словно вспышка цвета в чёрно-белом кошмаре. Тэхён понял. Юнги, с его добротой и практичным умом, решил, что лекарством станет работа. Занять руки, занять голову. И, вероятно, именно он уговорил Сокджина подыскать какое-нибудь дело. И будь Тэхён Хосоком, чьё спасение заключалось в рабочем графике двадцать четыре на семь, это бы сработало. Но Тэхён не был Хосоком. Он был папой, чьё сердце было вырвано с корнем. Он был омегой, который не мог заставить себя проглотить и кусок пищи без чужого надзора.  «Какие проекты?» — с тоской подумал он. — «Я лишь принесу людям проблемы. Я – ходячая проблема.» — К весне планируется открытие арт-инсталляций по всему Сеулу, — продолжал Юнги, будто не замечая его оцепенения. — Думаю, тебе будет в радость. Это то, что ты любил. Любил. Прошедшее время резануло, как нож. Тот Тэхён, который любил искусство, красоту, яркие цвета, – умер более трёх лет назад, когда очнулся от наркоза и Хосок со скорбным видом сообщил ему, что Михён, несмотря на все старания врачей, родился мёртвым; месяц назад же, вместе с крышкой гроба Сэхёна, костлявые руки смерти закрыли крышку ящика, где навсегда была похоронена и его душа. Теперь ему предстояло как-то научиться жить с этим новым, опустошённым чувством. Физическая оболочка с гниющим нутром – вот чем он являлся отныне.  Ким шёл, механически переставляя ноги, и понимал: его ведут прямо на путь надвигающегося цунами. Тогда, после смерти Михёна, его спас именно Сэхён – его пятилетний любознательный зайка, обнимавший и целовавший своего плачущего папу по сто раз на дню. Тогда именно его малыш не дал ему сорваться в безумие, но теперь смерть отняла и Сэхёна… И вот теперь, совсем скоро, его накроет первая настоящая волна. Не та тяжёлая апатия, ранее давившая так, что было тяжело и дышать, а невыносимая боль. Боль до хрипоты, до кровавых ссадин на ладонях от сжатых кулаков, до желания биться головой о стену, лишь бы заглушить адский гул бессилия, звучащий у него в душе. Ему нужно было лишь время. Совсем немного. Чтобы яд осознания проник в каждую клетку, в каждый нерв и обжёг их страшной, окончательной истиной, от которой не было спасения: его Сэхёна больше нет. И никогда не будет.  И Тэхён был абсолютно уверен, что никто и ничто не смогут защитить его от этого пламени.

***

На обеде, наблюдая за уверенной осанкой Сокджина, за его прекрасно поставленной речью и идеально сидящем костюмом, Тэхён так и не мог понять: почему Сокджин с Хосоком не сдружились. Они буквально были одинаковыми – два альфы, выточенные из одного гранита власти и успеха. Ну, разве что у одного на лице была извечная хмурая морщина меж бровей, а у другого самоуверенная улыбка не прекращала служить украшением благородного лица. Наверное, в этом и состояла причина взаимной неприязни – они видели в друг друге искажённое зеркало, карикатуру на самих себя. Тэхён сидел, двигая нарезанный кимпаб по тарелке, и ловил себя на мысли, что каждое слово Сокджина об арт-проектах и городских мероприятиях отскакивало от него, как горох от стены. Он смотрел на эти уверенные жесты, слышал эту отполированную речь, и его пронзала мысль: где же сейчас Хосок? Говорит ли он такими же фразами с кем-то в Токио или Шанхае? Так же ли легко он дышит, в то время как его собственная грудь сжата тисками горя? Юнги, сидевший рядом, незаметно коснулся его руки под столом, возвращая к реальности. Тэхён встревоженно посмотрел на него и попытался улыбнуться. Получилось что-то кривое и неестественное. — Извините, — тихо произнёс он, обращаясь к Сокджину. — Я, кажется, немного… устал. Это всё лекарства. Он видел, как во взгляде Сокджина мелькнуло понимание, быстрая, почти неуловимая тень. Не сочувствие – такие люди, как он, не позволяли себе слабостей, – а скорее холодное признание факта: «А, да. С ним всё ещё не всё в порядке.» — Ничего страшного, Тэхён, — Сокджин кивнул, и его улыбка на мгновение стала менее ослепительной, более деловой. — Мы всегда можем вернуться к этому разговору, когда ты почувствуешь себя лучше. Проекты никуда не денутся. Омега отпил воды, и она показалась ему горькой и пыльной, как пепел. Люди в его жизни – Хосок, что пытался заглушить боль работой, и Юнги, что пытался втянуть его в этот же омут. А он, зажатый между ними, всё чётче слышал зловещий ропот приближающейся бури – тихий, но неумолимый гул, что должен был накрыть его с головой, как только он останется наедине с самим собой.

***

Тишина в спальне была обманчивой. Внешне – неподвижной и глухой, но внутри Тэхёна она гудела навязчивым, невыносимым гулом. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как сгущающиеся в углах тени медленно и неумолимо сползаются к нему, сжимая пространство до размеров гробовой крышки. Воздух стал густым и спёртым, каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие отказывались принимать эту тяжёлую, безжизненную субстанцию. В горле стоял знакомый едкий ком, а сердце, сорвавшись с ритма, отчаянно колотилось в преддверии новой волны паники, поднимавшейся из самых потаённых, темных глубин его существа. После того обеда с Юнги и Сокджином ему удалось ненадолго уснуть – всего на час. Но и этот час у него отняли. Ему приснился уродливый, бесформенный сон, от которого он проснулся с резким, болезненным вздохом, с ощущением ледяной руки, что пальцами вцепилась в его горло. Не спали и щенки, чутко улавливая его состояние; он всегда держал их рядом, но сейчас их преданные взгляды и тепло казались ещё одним грузом, который его сломленная спина была не в силах нести. Сейчас единственным спасением виделся сон. Но не тот поверхностный, прерывистый кошмар, что накрыл его днём. Ему нужно было забытье. Полное, беспамятство, на несколько часов стирающее само существование. Неуверенным движением он потянулся к прикроватной тумбе, к маленькому пластиковому контейнеру, где лежало его спасение – горсть таблеток, выписанных психиатром. Без этого химического щита сон не приходил, лишь бесконечные, пронзительные кошмары, в которых не было ни отдыха, ни спасения. Его пальцы, дрожащие и неловкие, наткнулись на стакан с водой. — Чёрт!  Стекло, описав в воздухе короткую блестящую дугу, со звоном разбилось о тёмный дуб пола. Вода растекалась по дереву, оставаясь на нём глянцевой кляксой. Тэхён замер, глядя на осколки, которые лежали среди лужицы, пока мягкий топот лап по одеялу не заставил его очнуться. Щенки, спавшие у его ног, насторожились, их тёплые тельца прижались к нему в поисках защиты. Это простое, инстинктивное движение пронзило его новой болью. Они ждали ласки, игры, жизни – всего того, что унёс с собой их маленький хозяин, и чего никто из разбитых взрослых не мог им дать. — Идите сюда, — прошептал он, поднимаясь и беря обоих щенков на руки. Он испугался, что Чип и Дейл могут спрыгнуть с кровати и поранить лапки.  Выйдя в коридор, он почти сразу столкнулся с омегой-горничным, шедшим с противоположного конца. — Отнеси их на первый этаж, а я пока уберу осколки. Я стакан разбил. И вызови ко мне Карла. Горничный, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул, с трудом взяв на руки подросших, вертящихся щенков. — Конечно, господин Ким. Тэхён вернулся в комнату. Он опустился на колени перед рваной звездой из стекла и воды. Осколки переливались в свете ночника, словно предлагая ему свои острые грани. Его разум, затуманенный горем и успокоительным, был где-то далеко. Он не думал ни о чем, кроме необходимости убрать этот хаос, этот материальный след его внутреннего распада. Пальцы сами потянулись к самому крупному осколку, с красиво изогнутым, почти элегантным краем. Он взял его, ощутив холод и идеальную гладкость стекла. И тут, сам того не замечая, не отдавая себе отчёта, сжал. Сжал так, будто хотел вдавить эту холодную твердь себе в ладонь, заменить ею ту душевную боль, что разрывала его изнутри. Острое, обжигающее ощущение пронзило его запястье, заставив на мгновение встрепенуться. Он разжал пальцы и увидел, как глубоко впилось в его ладонь стекло. Он смотрел на кровь, стекавшую ручьём по его руке, и странным образом это принесло облегчение. Это была боль простая, понятная, физическая. Та, которую можно увидеть, которую можно остановить. В отличие от той, что пожирала его душу без остатка. Тэхён вытащил осколок из руки и ещё пару минут смотрел на то, как кровь, капающая с его руки, исчезает в темноте древесины, пока за его спиной не прозвучало: — Господин Ким, приехал господин Чон, он просит вас спуститься к нему в кабинет, — Карл последний месяц звучал подобно роботу, механически, с отстранённой почтительностью. — Я всё уберу.  Омега кивнул, поднялся на ноги и, сжав край рукава синей водолазки в порезанной ладони, вышел из комнаты.  Странно, Хосока же не должно было быть в городе ещё пару дней… Тэхёну подумалось, что он совсем, совсем потерялся во времени, пространстве и самом себе. Он медленно спустился по лестнице, каждый шаг отдавался в его висках тяжёлым эхом. Рука, сжатая в кулак, пульсировала обжигающей болью, напоминая о недавнем приступе отчаяния, а ткань, что насквозь пропиталась кровью, более не могла скрывать её, позволяя грузными каплями падать на пол, оставляя после омеги след, что был едва виден на тёмном полу. Ким остановился перед тяжёлой дверью кабинета, сделал глубокий, но не приносящий облегчения вдох и вошёл. Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной, словно ища опоры, и лишь тогда позволил себе взглянуть на супруга. Тот стоял у массивного окна, за его спиной раскинулся их вечерний сад. Пиджак всё ещё был на нём, но пара верхних пуговиц рубашки были расстёгнуты. В его осанке, обычно такой собранной и неуязвимой, читалась невыразимая усталость и тяжесть обязанностей, лежащих на его плечах. Тэхён, сквозь собственную боль, с внезапной остротой ощутил щемящую жалость. И в этот миг, прежде чем он успел что-то сказать, Хосок медленно поднял на него взгляд. Его лицо ничего не выражало, а взгляд, тяжёлый и утомлённый, будто придавил к земле, лишая возможности пошевелиться.  — Ты уволил Чунхи? — голос альфы был холодным и ровным, словно выточенным изо льда. — Да, — выдохнул Тэхён. Его же голос дрожал от давней, как ржавчина, обиды. — Надо было сделать это раньше. — Никогда не думал, что мой муж окажется идиотом,— что ж… это было грубо. — Чунхи делал свою работу. Более чем качественно и преданно. Как он делал это всегда. А ты уволил его просто потому, что захотел. — Преданно? — Тэхён засмеялся, и звук этот вышел горьким и надтреснутым. — О да, преданно – так это уж точно! Преданно тебе, Хосок! Он все эти годы пускает на тебя слюни, ты это видишь и позволяешь! — Один раз, — Хосок сжал переносицу, словно пытаясь вправить себе рассудок. — Один раз он принёс мне ужин, пока я работал. И теперь ты устраиваешь этот цирк. Где здесь измена? — альфа подошёл к нему, возвысился тенью. Тэхён вжался в дверь до упора. — Чунхи приносил еду и тебе, когда ты не выходил из комнаты несколько дней. Тогда, получается, ты тоже изменщик? А, Тэхён?  Чон, сам того не зная, ударил низко, в самое постыдное – душное помещение клуба, мерцающие стробоскопы, сладкий вкус коктейлей и соль чужих губ. Чимин. Его пьяный, отчаянный порыв… Поцелуй, который был так приятен и сладок, а после заставил его почувствовать себя грязным и опустошённым. Вот кто был самым настоящим изменщиком. И от этого осознания, от этого страха, что его собственная вина вот-вот выплеснется наружу, его ярость вспыхнула с новой, истеричной силой. Он не мог позволить Хосоку быть первым. Быть правым. — Хватит! — закричал он, пока ярость, обида и стыд вскипали в его жилах. — Ты же знаешь! Ты всегда знал, и тебе было приятно это внимание, — он судорожно вздохнул, но ему не стало легче. — Так же приятно, как было приятно мчаться к Ноэлю, пока я… пока твой беременный муж.., — горло вспыхнуло болью обиды, и крик его стал шёпотом: — Пока я умирал вместе с твоим ребёнком… А, может, я всего лишь удобная замена? Был и всегда буду?  — Какой же ты… Какой же ты эгоист, Тэхён, — на мгновение лицо Хосока исказилось так, будто омега дотронулся до живого нерва. — Да, я поехал на его похороны. Ноэль был один. У него никого не было кроме меня. И я не могу просто взять и вычеркнуть из своей жизни человека, которого любил, чёрт возьми! А поехать к нему на похороны – было просто человечно, не находишь? Человечно, Тэхён. Твоей больной голове вообще знакомо это слово? Мне кажется, что нет. Омега зажмурился, пытаясь противостоять слезам, что хлынули из его глаз. Кровь меж его пальцев стала омерзительно липкой.  — А Чунхи? Он просто делал свою работу. Приносил тебе еду, когда ты снова запирался и не хотел никого видеть. Да, возможно, он и смотрел на меня, я не знаю, не буду этого отрицать. Но мне было и есть на это плевать, в отличии от тебя, — Хосок ткнул его в грудь и наклонился так, чтобы их взгляды были на одной линии. — Ты же хочешь, чтобы я уволил каждого, кто на меня посмотрит так, как тебе не нравится? Это детский сад! Ты ведёшь себя как капризная истеричка! Тэхён взвыл сквозь стиснутые зубы. Глаза заволокло красной пеленой. Он не думал. Не мог ни о чём думать. Им овладела чистая злоба: и на мужа, и на себя, на весь чёртов мир. Его рука, та самая, что он незадолго до этого порезал об осколок, взметнулась и со всей силы ударила альфу по щеке. Звук был коротким и оглушительным. Хосок замер, его голова чуть отклонилась. На его смуглой щеке уродливым мазком распласталась кровь. Чон нахмурился, прикоснулся к лицу и посмотрел на свои пальцы, после опустив взгляд вниз, на окровавленную руку своего мужа.  — Ты опять что-то с собой сделал? — к его гневу добавилось искреннее волнение. — Не подходи! — увидев, как к нему потянули руки, Тэхён нащупал за спиной ручку двери и, открыв её, отпрянул, как от огня. Его голос сорвался на пронзительный, истеричный крик: — Не трогай меня! Не смей прикасаться! Ты… ты защищаешь его! Должен защищать меня! Должен любить меня! Он тяжело задышал и прижал окровавленную ладонь к груди, словно пытаясь заткнуть ею дыру в собственном сердце. А потом сорвался с места, быстрым шагом направившись прочь.

***

Хосоку, конечно, было ничего не стоило догнать его. Два шага – и альфа уже перехватил Тэхёна за локоть неповреждённой руки. Пальцы легли крепко, почти больно, как будто он опасался, что тот опять сорвётся и убежит от него. — Стой, — голос Чона вновь стал ровным и твёрдым, с хорошо знакомым омеге приказным тоном. — Пойдём. Тэхён, может, и хотел вырваться, но не мог. Он всё ещё рыдающий, дрожащий и опустошённый, не сопротивлялся, позволяя вести себя, как ребёнка. Включив свет, альфа подвёл его к раковине. На миг его стальная хватка ослабла, но лишь для того, чтобы быстрым движением задрать рукав к локтю, дав его хмурому взгляду внимательно осмотреть руку. — Я просто разбил стакан, — почти жалобно всхлипнул Ким. — Попытался убрать и нечаянно порезался. — Знаю я твоё «нечаянно». Альфа включил воду, взял его окровавленную ладонь и подставил под струю. Вода окрасилась в алый. Тэхён вздрогнул от жжения, попытался вырваться из сильной хватки чужих пальцев. Хосок крепче сжал его руку, не давая отдёрнуть. — Не смей, — сказал он тихо, но так, что возразить было невозможно. — Терпи. Он нашёл в шкафчике аптечку, достал антисептик. Прозрачная жидкость зашипела на ране, и Ким закусил губу, сжимая веки. Альфа, не отпуская его запястья, промокнул порез ватой, затем наложил стерильную салфетку и зафиксировал её лейкопластырем. Когда всё было кончено, Тэхён отвернулся. Ему было стыдно и за руку, и за удар… много за что на самом деле. Омега предпринял попытку уйти, но Чон резко, почти рывком, взял его за плечи и развернул к себе. — Ты опять себе навредил, — сказал он негромко. Слова звучали ровно, взгляд более не истерил гневом, но омега всё ещё видел, как были напряжены мышцы его лица. — Ещё раз увижу – поедешь обратно в клинику. Киму показалось, что его муж снова начнёт читать ему нотации, но тот лишь вздохнул и притянул его к себе. Хосок обнял его так, будто удерживал от чего-то. Одной рукой он взял его за затылок, второй – аккуратно завёл перебинтованную ладонь себе за спину, будто защищая от любого случайного движения. Сам Тэхён не сопротивлялся, слушая, как биение их сердец успокаивается, сливаясь в один ровный ритм.

***

Иллюзия близости, возникшая в тесной уборной, оказалась хрупкой, как первый лёд. Она треснула на следующий же день. Не со скандалом, а с тихим, неотвратимым отступлением. Хосок, изможденный собственным горем, которое он, как и всё в этой жизни, пытался взять под контроль, снова вернулся к единственному известному ему выходу – работе. Это был не просто побег. Это был инстинктивный рывок в его знакомую и безопасную среду.  Тэхён чувствовал, как стена между ними вырастает снова, кирпичик за кирпичиком – из коротких «да» и «нет» за завтраком, из пустого кресла напротив за ужином, из ночи, которую Хосок проводил в кабинете, допоздна засиживаясь с бумагами. Из того, что Хосок без лишних слов вернул Чунхи на работу, будто стирая прошлый скандал из реальности. И вот, в один из таких вечеров, Тэхён, задремавший под монотонный гул телевизора в гостиной, вздрогнул и проснулся от глухого, но отчётливого щелчка большой стеклянной двери. Он мгновенно встал, сердце бешено заколотилось. Повернув голову в сторону панорамного окна, он увидел удаляющуюся спину Хосока. Тот шёл по внутреннему дворику, освещённому тёплым светом фонариков… Снова уходил.  Сперва Тэхёном овладело горькое, детское недоумение. Он вновь один. Опять брошен. А потом, сквозь пелену обиды, прорвалась злость. Кто, чёрт возьми, едет на работу без экстренной надобности в одиннадцать вечера?! Это был настолько откровенный, настолько циничный предлог снова оставить его одного, что это било больнее любой правды. И тут его осенило. Это и не был предлог. Это и была правда. Правда заключалась в том, что для Хосока оставаться здесь, в этом доме, пропитанном памятью об их сыне, дышать одним воздухом с ним, Тэхёном, и его невысказанной болью, было невыносимее любой ночной работы. Он убегал. Не на работу, а от них. От их обрушившейся жизни. Тэхён поднялся с дивана и встал в центре гостиной. Тиканье напольных часов отдавалось в его висках, каждый щелчок будто вбивал в сознание один и тот же приговор: «Один. Один. Один». Пустота в доме стала физической, она давила на грудную клетку, не давая дышать. Он поднял взгляд на тёмный коридор второго этажа, где были пустые детские комнаты, и его пронзила такая острая боль, что он чуть не закричал. Лекарства, что остались на прикроватной тумбе, сулили беспамятство, пустоту, небытие. Но сейчас Киму до смерти захотелось чего-то обратного – чтобы что-то чувствовать. Что угодно. Даже самую разрушительную боль, лишь бы она была громче этой оглушающей тишины. Решение созрело мгновенно, подхваченное волной отчаяния. Он рванул на второй этаж, в гардеробную. Его пальцы дрожали, когда он натягивал на себя первые попавшиеся вещи – чёрное боди и джинсы, что уродливо весели на его похудевшей талии, ещё и утянутой в корректирующее бельё. Выглядит, наверное, хреново, но какое ему дело?  Выходя из дома, он, полный обиды и злобы, хлопнул дверью, отчего её стекло глухо завибрировало от удара. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие и открытые вырезом боли плечи и грудь. Омега закутался в пальто и направился по тому же пути, где десятью минутами ранее шёл его муж.  — Господин Ким, — заметил его альфа из охраны, когда Тэхён подошёл к воротам гаража.  Тэхён ничего ему не ответил, показательно проигнорировав.  В гараже он подошёл к своему Ferrari – к той самой огненно-красной машине, на которой Чон запрещает ему ездить без него. Да плевать ему на запреты! Омега сел за руль, с силой повернул ключ зажигания. Рёв двигателя прорвал ночную тишину, отозвавшись в его пустой груди долгожданной вибрацией. Он резко выжал сцепление и рванул с места в едва открывшиеся двери гаража. Шины с визгом оставили чёрные полосы на идеальном асфальте подъездной дороги. Тэхён ехал без цели, просто подчиняясь рёву мотора и белой разметке, уносящей его прочь от его склепа. Через полчаса он, оставив машину там, откуда её точно эвакуируют, уже сидел на барном стуле в первом попавшемся баре в центре. — Виски, водку, не знаю, — прозвучало нервно в сторону бармена. — Что-нибудь по-крепче.  Он не хотел думать. Он хотел, чтобы огонь в горле и громкая музыка выжгли изнутри эту всепоглощающую, невыносимую тишину. Он жаждал, чтобы хоть что-то, хоть эта горечь от алкоголя, оказалось сильнее той, что травила его сердце.

***

Алкоголь делал своё дело – размывал острые углы реальности, превращая боль в тупой, фоновый гул, но при этом выставлял душу наружу, делая Тэхёна уязвимым и приметным. Он перегнулся через стойку в тщетной попытке поймать взгляд бармена на очередную порцию. В это время ощущение, что за ним наблюдают, усилилось. Тяжёлый, настойчивый взгляд, уже давно направленный на омегу, заставил Тэхёна нервно оглядываться. В дальнем углу, за столиком, уставленным пустыми бутылками, сидели двое крупных альф. Их глаза скользили по его фигуре, обтянутой в это злополучное боди, по дрожащим пальцам, сжимающим стакан, по лицу, на котором сквозь алкогольную дымку проступало отчаяние. Они перешёптывались, обмениваясь хитрыми, злорадными ухмылками, будто планируя что-то неприятное. Сердце Тэхёна забилось тревожной дробью. Он ощущал не просто неприязнь – животный страх охватил его тело. Всё в этих двоих кричало: «опасность». Ким едва различал пространство вокруг, мир плыл и гудел, казалось, что земля уходит из-под ног. — Эй, красавчик, один тут скучаешь? — раздался первый голос, низкий и наглый.  Тэхён вздрогнул от неожиданности. Он и не заметил, как нему подошли…  Один из двоих подошедших альф наклонился к нему слишком близко, будто изучал каждый изгиб его тела, и спросил, скривив губы в неприятной улыбке: — Может, составишь нам компанию? У нас весело. Тэхён попытался отстраниться, но тело отказывалось слушаться. Сердце колотилось всё быстрее, пальцы сжимали стакан до боли. Каждое движение рук, каждый взгляд двух альф отдавался в нём волной паники. — Отстаньте, — прохрипел он едва слышно. — Мне тридцать четыре, — странно, но многих эта цифра отпугивала. — Мы любим постарше, — вмешался второй, блокируя путь к отступлению. — Не хочешь выпить, может, потанцевать? Или просто посидишь с нами? — Я замужем, — обозначил сразу же, с трудом нащупав телефон где-то в своей сумочке.  — Не верю. Я бы, если бы был твоим мужем, не пустил бы тебя одного в бар ночью. На такого омегу точно кто-то да накинется.  Паника, холодная и липкая, поднялась по спине. Он нажал на вызов контакта мужа, прижал телефон к уху, умоляя в душе, чтобы Хосок ответил. Чтобы его альфа, его муж, услышал его и пришёл на помощь и набил парочку мерзких морд… …но гудки шли в пустоту. Ни звука, ни ответа. Почему? Почему именно сейчас? Сердце сжалось, дыхание стало прерывистым. Он был один, снова оставлен, снова уязвим. Ответа от его «спасителя» не было. Только оглушительное, унизительное молчание. Хосок снова был недоступен. Снова бросил его одного в беде. Тэхён попытался встать, найти хоть какой-то выход. Но первый альфа снова приблизился, намертво загородив путь. Его рука коснулась бедра омеги, медленно и уверенно. Стало мерзко до тошноты.  — Ну чего ты, малыш, — протянул тот альфа насмешливо. — Расслабься, мы же по-хорошему. Отчаяние стало острым, как лезвие. Слёзы выступили на глазах. Тогда его дрожащие пальцы стали листать список контактов дальше, пока не наткнулись на другое имя. Чимин. Он нажал на вызов, едва способный говорить. — Чимин, — его голос был хриплым шёпотом, полным паники. — Бар… Называется «Moon bar», как Мун… Забери меня, пожалуйста… побыстрее. Он бросил телефон в сумочку, не смея больше держать его в руках. Взгляд двух альф был на нём, острый, пристальный, с явным удовольствием в наблюдении за его страхом. Они видели каждую дрожь пальцев, каждое колебание его плеч. И оне скрывали, что им это нравилось. — Так что такой красивый омега делает в одиночестве в баре в час ночи? Первый альфа снова приблизился, заправляя прядь волос за его ухо. Тэхён содрогнулся, словно от насекомого, сжался, пытаясь оттолкнуть, но почти потерял равновесие. — Я пойду, — прохрипел он, прижимая к себе сумочку и пытаясь повернуться к выходу. Мало ли когда за ним придут и спасут, если вообще придут… Надо было спасаться самому. — Ну подожди! Куда ты? — второй альфа заблокировал путь, заставив снова сесть на высокий стул. — Посидишь с нами, разве плохо? — Послушайте, мне это всё… не-… не нравится, — язык заплетался, пытаясь выговорить больше трёх слов подряд. — Я сейчас бармену всё… Его мысли путались. Он чувствовал, как паника вот-вот перерастёт в что-то ещё более опасное, как будто воздух в баре сжимался вокруг него, лишая дыхания. — Малыш, этот бар наш, — рассмеялись они. — Так что давай-ка по-хорошему. Мы же просто хотим познакомиться и хорошо провести время. Альфа положил свои руки ему на бёдра и развернул на стуле так, чтобы Ким сидел к ним лицом.  — Хватит! — огрызнулся омега, отпихиваясь ладонью от груди назойливого альфы. Тот лишь рассмеялся: — Какой дерзкий! Справиться с Тэхёном всё же удалось. Кто-то из их компании уже заказывал у бармена «чего покрепче». Бармен, казалось, сознательно игнорировал происходящее – то ли ему было плевать, то ли не хотелось лишних проблем. Он усердно обслуживал других гостей, делая вид, что не замечает разворачивающегося конфликта. Тэхён не притрагивался к стоявшему перед ним бокалу. Он перестал огрызаться, лишь изображал интерес к похабным анекдотам, мысленно цепляясь за одну-единственную надежду: выиграть время до прихода Пака или найти момент, чтобы улизнуть. А вдруг его молчаливое упрямство – вцепившись в стул, он наотрез отказывался сдвинуться с места – им просто наскучит? Такая вероятность всегда была… Так, погружённый в свои расчёты, Тэхён и не заметил, как рядом возникла тень его «спасителя». — Чимин, — испытав искренние радость и облегчение, проговорил он, глупо улыбаясь. — Ты пришёл!  — Отойдите его, — попытался строго сказать Чимин, но его голос прозвучал тоньше и слабее, чем, вероятно, предполагалось. Он робко встал между Тэхёном и незнакомцами, выставив вперёд свои маленькие ладошки. — Я думаю нам стоит разойтись. Один из альф окинул его насмешливым взглядом, с головы до ног. — О, а вот и второй красавчик подъехал, — протянул радостно один из альф. — И кто вас по барам отпускает?  К Чимину, к его светлым волосам, что были похожи на пёрышки, потянулась та мерзкая рука, что ранее трогала бедро Кима. Тэхён скривился от злости, попытался руку оттолкнуть, но лишь пошатнулся, навалившись на Чимина сзади. Ну вот, теперь они оба в заднице… …стоило подумать Тэхёну, как рядом появилась фигура сильно выше Пака, может, даже выше него самого. Тэхён узнал в новом герое сегодняшнего вечера друга Пака, кажется, его звали Чонгук.  — Парни, — произнес Чонгук ровным, но не оставляющим пространства для возражений тоном. — Шоу окончено. Они со мной. Его появление было как глоток свежего воздуха. Чимин тут же ухватился за рукав Чонгука, а тот шагнул вперед, мягко, но недвусмысленно оттесняя альф. Тэхён, так обрадовавшийся их появлению, попытался слезть с барного стула и шагнуть к ним, но его ноги подкосились. Он резко оперся о барную стойку, едва удерживая равновесие. Раздался новый, ещё более громкий взрыв грубого смеха. — Опа, вот и защитник! — один из альф громко фыркнул, окидывая Чонгука пренебрежительным взглядом. — Мы-то думали, щас нормальный альфа придёт разбираться, а тут… что, вас двоих трахает этот недоразвитый бета?  Его дружок грубо засмеялся, жестом показав на Тэхёна:  — Говоришь, тридцать четыре? Может, он твой сынок? Выглядит как сопливый подросток. Что он нам сделает?  Слово «сынок», брошенное с такой грязной усмешкой, стало последней каплей. В Тэхёне что-то окончательно порвалось. Он выпрямился во весь рост, его глаза, блестящие от слёз и алкоголя, с ненавистью выхватили в толпе насмехающиеся лица. — Да… да отъебитесь вы от меня, слышите?! — голос у него сорвался на хрип, будто каждое слово вырывалось силой. Музыка в баре будто лопнула, все обернулись. — Хватит… хватит! Хватит! — он вцепился себе в волосы, дёрнул так, что самому стало больно. — Месяц… месяц назад мой сын погиб! В той чёртовой аварии! — он захлебнулся собственным голосом, будто его перехватило изнутри, сделал рваный, свистящий вдох и, уже почти не различая голоса от всхлипов, выкрикнул в пространство бара: — А три года назад… три года назад я родил мёртвого ребёнка! Вы вообще… вы хоть понимаете, что это такое?! Держать на руках своего мёртвого сына?! Вы понимаете, а?! Это… это жрёт меня изнутри! Я с ума схожу, слышите?! Я просто… просто хотел выпить… чтоб хоть на пять минут забыться! Но мне даже это нельзя, да?! Оставьте меня… оставьте меня в покое! Просто… оставьте… В баре повисла гробовая тишина. Музыка умолкла. Смешки и ухмылки сменились шоком и неловкостью. Чонгук, не теряя ни секунды, что-то сказал бармену, бросил на стойку несколько пар купюр и, ловко подхватив Тэхёна под руку, повёл его к выходу. Чимин, всё ещё дрожа, крепко ухватился за омегу с другой стороны, стараясь не отставать. Вместе, как странная, но сплочённая команда, они потащили его прочь от пристальных, жалостливых и осуждающих взглядов. Уже на улице прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, но не смог протрезвить сознание. Тэхён, почти безвольный, позволил Чонгуку и Чимину усадить его в такси. Мир за окном плыл расплывчатыми пятнами огней, а в ушах стоял оглушительный гул собственного стыда. Хотелось плакать. Тэхён не смог себе в этом отказать. — Спасибо, Чонгук, — сказал ему Чимин, всё ещё взволнованный. — Я бы не справился один. — Пустяки, — бета мягко улыбнулся, бросая взгляд на поникшую фигуру Тэхёна на заднем сиденье. — Тэхён, как вы? Они… ничего не сделали? — Всё нормально, — шмыгнул, грубо вытирая лицо рукавом боди. — Спасибо вам огромное. — Брось, — ободряюще сказал ему Пак и взял за руку, мягко сжав. Чонгук помог ему подняться в квартирку Чимина, после чего оставил их, сказав идти к нему или звонить, если вдруг что. Тэхён сначала не понял, но Чимин быстро объяснил ему, что бета живёт в квартире напротив. После, едва сняв обувь, Тэхён, уточнив направление, бросился в ванную, и его наконец-то вырвало – горькой смесью алкоголя, горя и унижения. Чимин был рядом, держал его чёлку и гладил по спине. Тэхёну в тот миг вспомнилось, как он мучился с токсикозом, вынашивая Сэхёна, и рядом с ним так же, на кафеле в ванной сидел Хосок… В процессе прочищения желудка Тэхён уродливо расплакался. Должно быть, жалкое зрелище со стороны. — Аккуратно, — Чимин обхватил Тэхёна за плечи, придерживая его дрожащее тело. — Давай, я помогу… Тэхён опирался на Пака, дрожащий и слабый, и каждый шаг давался ему с трудом. Омега направил его к раковине, осторожно придерживая за локти. В его глазах читалась тревога, смешанная с болезненной нежностью. В этом взгляде было что-то давно знакомое… Чимин включил тёплую воду. Пары поднялись к лицу Тэхёна, позволив ему чуть расслабиться. Чимин наклонил его к воде, помог вымыть лицо и руки, не спеша, делая каждый жест предельно мягким. Вода стекала по щекам Тэхёна, смывая следы слёз и рвоты. — Всё будет хорошо, — прошептал Чимин, почти для себя. — У тебя обязательно всё будет хорошо. Тэхён не отвечал, но позволял Чимину держать себя, опираясь на его руки, словно это была единственная опора в мире, способная защитить его от боли. Его дыхание было частым и рваным, но с каждым вдохом он как будто пытался вернуть контроль над телом. Чимин осторожно вытер ему лицо мягким полотенцем, заглянул в глаза и ободряюще улыбнулся. Тэхёну захотелось ещё раз разреветься, но слёз на сегодня уже совсем не осталось. — Давай… теперь в спальню, — сказал Пак тихо, едва слышно, мягко поддержав под спину и ноги, помогая дойти до кровати. Он аккуратно усадил Кима на кровать. Узкая простынь скрипнула под весом, и это тихое шуршание казалось огромным в тишине комнаты. — Держи, — сказал Чимин тихо, почти шёпотом, протягивая Киму стакан воды. Их пальцы коснулись друг друга, встретившись на холодном стекле. — Выпей… и ложись, — тихо сказал он, протягивая серебряный блистер с таблетками. — Это от тошноты. Тэхён посмотрел на него и послушно положил таблетку в рот, запив водой. После этого он медленно опустился на кровать, прижимаясь к простыне. Его руки дрожали, а плечи слегка подрагивали — от холода или пережитого… В комнате Чимина было так холодно. Чимин опустился на край кровати, собираясь устроиться на полу рядом, но тут Ким, в полубреду, протянул к нему руку. — Останься, — прошептал он, и в его голосе была такая бездна одиночества, что Чимин, конечно же, не смог отказать. — Спасибо… что приехал, — добавил Тэхён, и каждое слово было пропитано болью, которую ничем нельзя было заглушить. Чимин медленно лёг рядом, стараясь занимать как можно меньше места, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, которое только что воцарилось вокруг Тэхёна. Тот повернулся к нему лицом, их взгляды встретились. Но через мгновение тело Кима, всё ещё дрожащее и уязвимое, потянулось к теплу Чимина. Он прижался лицом к его груди, будто ища защиту, которую когда-то давали лишь папины объятия. — Почему твоё сердце так сильно бьётся? — прошептал он. Пак в этот момент неестественно замер, будто боясь пошевелиться. Тэхён, засыпая, вдохнул поглубже тёплый запах хлопка, исходивший от омеги. Стало так спокойно… Ответил ли тогда Чимин на его вопрос, он, провалившись в сон, так и не узнал.

***

Первые лучи утра, робкие и косые, пробивались сквозь щели жалюзи, рассекая полумрак комнаты Чимина на полосы света и тени. Тэхён открыл глаза, и реальность накатила на него тяжёлой, тошнотворной волной. Перед глазами встали обрывки вчерашнего кошмара: ослепляющие огни бара, хриплый собственный крик, липкие прикосновения незнакомцев и всепоглощающий стыд. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию рядом. Чимин спал, свернувшись калачиком, его хрупкая фигура казалась такой беззащитной. На его лице, озарённом утренним светом, застыло до боли знакомое выражение – он хмурился во сне подобно Хосоку или Сэхёну… От этого, чего-то родного на лице, которое давно не видел, в груди защемило. И как бы Тэхёну не хотелось остаться, чтобы смотреть на него и слушать размеренное дыхание, он не мог.  Чимин протянул ему руку помощи в самый страшный момент. Сразу же примчался, встроил щит между Тэхёном и теми мерзавцами своим хрупким телом. В этом было столько чистого и светлого… Но именно эта чистота и преданность заставляли Тэхёнa чувствовать себя грязным, испорченным, недостойным. Он не мог остаться. Не мог позволить себе утонуть в этом уюте, в этом взгляде, полном обожания, на которое он никак не мог ответить взаимностью. Он был сломанным сосудом, из которого вылилось всё, даже способность к такому простому и светлому чувству. Словно вор, крадущийся на месте преступления, он бесшумно поднялся с кровати. Каждый скрип половицы отзывался в нём всплеском паники. Он одевался в полумраке, его пальцы дрожали, застёгивая пуговицы. На листке, вырванном из лежавшего на столе блокнота для эскизов, он нацарапал дрожащей рукой:  «Чимин, ты не представляешь, как я благодарен тебе и Чонгуку. Прости за беспокойство. Тэхён».  Слова казались ему до ужаса холодными, словно он оставлял записку горничной, а не человеку, который приютил его растерзанную душу. Но большего он позволить себе не мог – ни эмоций, ни объяснений. Ему нужно было бежать, пока его не спохватились, пока его ядовитое горе не отравило и этот последний островок спокойствия. Он вышел на пустынную утреннюю улицу. Холодный воздух взбодрил, но не принёс желанной ясности. Поймав такси, он произнёс адрес, который прозвучал как приговор. Ехать назад. В свой роскошный, безупречный и безмолвный склеп, полный призраков былого счастья.

***

Особняк встретил его гнетущей, густой тишиной. Тэхён украдкой надеялся, что Хосок уже уехал в офис, или, может, вовсе не возвращался из него. Он отчаянно нуждался в этих нескольких часах одиночества, чтобы попытаться собрать в нечто целое рассыпавшиеся осколки своих чувств после той ночи. Но Хосок был дома. И в этом простом факте сквозил холодный приговор – тишина вокруг стала плотной и острой, как натянутая стальная проволока. Альфа стоял в центре гостиной, неподвижный, как призрак, тень самого себя. Костюм его сменился с темно-коричневого на серый. Цвет этот в утренней синеве делал кожу Чона бледнее… болезненнее. Тэхён боязливо поднял глаза на его лицо, и внутри всё сжалось, как если бы вся плоть ощутила приближение дикого зверя… Было в этом ощущении много от первобытного страха перед хищником. И виной этому чувству был даже не сам альфа, не зловещий полумрак, что окружал его фигуру, а глаза. Глаза тёмные и мутные, как матовое стекло, лишённые тепла и следа жизни. Омеге вспомнились большие белые акулы. У них были такие же остекленевшие безжизненные глаза, окна в морскую бездну. — Где ты был? — голос Хосока прозвучал низко и ровно, словно скальпель, медленно разрезающий тишину. В нём не было ни эмоций, ни колебаний, но тот страх, который он вызвал, проникал глубже, чем любой, даже самый яростный крик. Что же могло произойти с ним всего за одну ночь? А может, Хосок тоже начал сходить с ума?.. Невольно взгляд опустился на руки альфы. Костяшки правой руки были содраны в кровь, кожа треснула и запеклась, гематомы синели и багровели по суставам. Левая рука выглядела не лучше – каждая линия, каждый изгиб пальцев кричали о боли, на которую, почему-то не обращали внимания. Тэхён пытался рационализировать увиденное: «Опять бокс,» — думал он, стараясь не допустить паники. — «Или просто бил стену,» — омега слышал где-то, что альфы так показывают, что им не всё равно. — Где. Ты. Был? — голос Хосока вырвался низко и утробно, словно рычание, которое заставило дернуть всем телом. — У друга, — проговорил он, голос дрожал, и он сам это слышал, хотя пытался не замечать. Каждый шаг к лестнице был пыткой: ноги, будто ставшие тяжелее в сотни раз, едва поднимались, стены казались сдавливающими, а пустая гостиная – ловушкой. Он ускорил шаг, сердце колотилось, лёгкие будто не хотели принимать воздух, но мысль о спальне и временном убежище держала его ноги в движении. Хосок не сдвинулся с места. Его взгляд впился в омегу, как пасть зверя, неизбежно готовая сомкнуться. Ким почувствовал, как шея покалывает, ладони вспотели, а спина будто зазвенела от невидимого давления. — У какого друга? — Это неважно. — Для меня важно. Тэхён замер, обернулся и поднял подбородок – попытка выглядеть уверенно вызывала противоречивую дрожь во всём теле. Каждое слово Хосока, медленно выкатывающееся из его уст, заставляло сердце биться всё быстрее. — Важно настолько, что пока я звонил тебе вчера, ты не брал трубку? — Я звонил тебе после. Много раз. — После мне уже не было нужно. — Где ты был? Каждый повтор этого вопроса впивался в Тэхёна как тонкая ядовитая игла, пронзая нервную систему, доводя до предела. Он почувствовал, как грудь сжимается, ноги подкашиваются, и каждая мысль тает в густой тревоге. — Я не обязан отчитываться за каждый свой шаг. Ты ведь тоже не отчитываешься, — голос срывался, дрожал, выдавая всю глубину усталости и отчаяния, но для Хосока, кажется, это не имело значения. Омега продолжил подъем по лестнице, и каждая ступень казалась километром, а его собственное дыхание – чужим, с трудом помещавшимся в груди. Внизу Хосок оставался неподвижен, как скульптура, холодная и неумолимая, наблюдающая за каждым движением жертвы.

***

После принятой ванны легче не стало. Горячая вода смыла с кожи пот и запах чужой квартиры, но не смогла смыть то липкое чувство тревоги, что прилипло к нему, как грязь. Ощущение надвигающейся беды цепко держалось в груди, как невидимая ладонь. И страх этот не бушевал – он сидел тихо, ровно, как грозовая туча, накатывающая без звука. Наверное, снова тревога, обострившаяся после всего пережитого. Нужно было выпить что-нибудь успокаивающее. Он попросил подать поздний завтрак, но еда казалась безвкусной, сухой, точно пепел на языке. Он пытался заставить себя жевать, будто надеялся, что вкус вернётся вместе с ощущением нормальности – но в душе было пусто. Щенки, радостно тявкая, прыгали у его ног. Обычно эти звуки согревали, но сейчас чуть ли не раздражали – слишком живые, слишком громкие на фоне его внутреннего безмолвия. Их энергию он воспринимал как чужую, далёкую. Ким погладил Дейла по голове, но жест вышел вялым, механическим. Вскоре он снова лёг. Сон стал единственным способом выключить себя, единственным местом, где не надо было думать, чувствовать и бояться. Он провалился в забытьё быстро, словно тело само пыталось спрятаться от реальности, которая становилась всё более тяжёлой и давящей. Проснувшись ближе к вечеру, Тэхён почувствовал себя ещё более разбитым, чем утром. Казалось, сон не дал отдыха – только размытые тени, в которых смешались обрывки голосов, воспоминаний и тонкое, режущее чувство утраты. Мысли метались беспорядочно, как птицы, бьющиеся о закрытое окно, готовые в любой момент выбить последние, и так шаткие, барьеры в его сознании. Перед ужином омега решил занять себя чем-то простым, чем-то, что не требовало чувств. Он спустился в малую гостиную, устроил щенков у себя на коленях и включил телевизор, надеясь, что белый шум погасит внутренний гул, хотя бы на несколько минут. Но вместо безразличных голосов был новостной репортаж. На экране возникло лицо, которое Тэхён мечтал больше никогда не видеть. Ненависть вспыхнула коротко, как спазм, и он уже тянулся к пульту, лишь бы убрать этого человека из своей жизни хотя бы на экране, но диктор произнёс несколько слов – и всё внутри Тэхёна застыло. Пульт замер в его руке, дыхание сжалось в горле. «…Его тело было обнаружено сегодня утром. По предварительным данным, виновник смертельного ДТП в центре Сеула, унёсшего жизнь двадцати семи человек, включая двоих детей, был зверски убит в своей камере в ночь на воскресенье. Обстоятельства его гибели расследуются…» Воздух застыл в его лёгких. Тэхён понял, что перестал дышать – будто кто-то аккуратно выключил в нём эту функцию, оставив лишь тяжёлый ком в горле. Он смотрел в экран, не мигая. Зверски убит. В ночь на воскресенье. Прошлой ночью. Слова эхом раскатывались в голове, ровным, пустым стуком, как капли воды в закрытой комнате. И в эту тишину он почувствовал присутствие – не шум, не движение, а тяжёлую, почти физическую тень за спиной. Его тело среагировало раньше сознания: мышцы напряглись, пальцы сжали пульт, на спине проступил холодный пот. Он повернул голову медленно – так двигаются только те, кто знает, что любое резкое движение может спровоцировать нападение. В дверном проёме стоял Хосок. Свет телевизора мерцал по его лицу бледными вспышками, как по мраморной статуе. Он не двигался. Его разбитые, кровавые руки были спрятаны в карманах, как будто он сознательно убирал их из виду. Его пустой, мутный взгляд, что более не выражал боли и ярости, был прикован к Тэхёну… …и именно в тот миг, в той леденящей душу тишине, между ровным мерцанием новостного экрана и пугающим, незнакомым взглядом некогда родных глаз, родилось новое, ужасающее знание.