Come undone

Но чем ярче хрустальная даль, Где волна, рассыпаясь, бежит, Тем острее прошедшего жаль И яснее, что счастьем не жить.

Борис Поплавский 

Тэхён будто оглох. Он ничего не слышал – ни коротких звуков аппаратов, что ещё горели зелёными огоньками на мониторах, ни сдержанных голосов медиков, ни даже стука сердца Хосока, хотя омега всё ещё вжимался в его грудь. Всё вокруг будто растворилось, оставив после себя лишь холодный вязкий воздух. Кто-то голубым пятном мелькнул сбоку, тихо что-то сказал, потом чья-то рука осторожно легла ему на плечо. Тэхён не реагировал. Его взгляд был прикован к кровати, вокруг которой двигался медицинский персонал – неторопливо, с той выученной бережностью, что приходит только после десятков таких ночей, когда нужно сделать всё правильно, не причиняя лишней боли тем, кто и так уже разбит. — Мы сейчас аккуратно всё уберём, хорошо? Чтобы вы могли с ним остаться. Щёлкали фиксаторы, отстёгивались трубки, с шорохом снимались электроды с маленького тела. Доктор Ким делал записи в листе наблюдения – протокол требовал точности даже сейчас. Один из медбратьев приглушил мониторы, и вместе с их мягким светом исчезли последние звуки, к которым Тэхён успел привыкнуть, как к биению собственного сердца. Смотря перед собой, омега чувствовал, как внутри поднимается волна – не крика, но какого-то беззвучного, животного ужаса. Для него это выглядело так, словно его ребёнка разбирали по частям. Сэхён лежал неподвижно, а чужие руки, с той профессиональной чуткостью, что должна утешать, трогали его, переворачивали, что-то отстёгивали, аккуратно перекладывали. Его малыша. Его маленького хрупкого зайку.  — Отойдите от него, — сорвался, испугавшись звука собственного голоса. — Отдайте его мне! Медбрат – тот самый, что был рядом всё это время, – поднял ладони и заговорил тоном, призывающим к спокойствию:  — Сейчас, хорошо? Мы только снимем всё оборудование и вытрем его, чтобы он был чистенький. Чтобы вам было спокойно. Омега протянул к нему руку. В Тэхёне вскипела злоба:  — Не трогай меня! Убери руки, — огрызнулся, не сразу вспомнив, что за ним всё ещё наблюдали и могли в любой момент скрутить и вколоть какую-то дрянь, что усыпит его. Ему это было не нужно. — Отдайте мне моего ребёнка, — повторил уже тише, почти спокойно. — Конечно. Только уберём всё, чтобы вам было комфортнее.  Они сняли пульсоксиметр с крошечного пальца, осторожно отсоединили катетеры. Потом врач у изголовья мягко освободил шею – размотал фиксирующие бинты, убрал прозрачную трубку трахеостомы. Из отверстия показалась крошечная канюля – её сняли, а само место аккуратно прикрыли чистой белой марлей, чтобы не было видно раны. Все движения были точны, профессиональны, почти бесшумны. Никто не спешил. Когда медперсонал отступил, Тэхён сразу оказался у кровати. Он укутал сына в простыню и поднял на руки, прижав к себе. Странно, но он не держал Сэхёна на руках с тех пор, как тому исполнилось пять – сил не хватало. Теперь же Сэхён казался невесомым. — Папа здесь, мой зайка, — прошептал Тэхён и прижался носом к детским волосам на виске. От Сэхёна пахло бинтами и йодом, болезнью и кровью. Но даже в этой горечи омега смог отыскать то родное, сладкое и тёплое. Он блаженно улыбнулся. Сэхён всё так же пахнул его ребёнком, его малышом. — Я люблю тебя. Никому тебя не отдам. Никому. Он сел на кровать, поудобнее взяв сына, которого бережно положил на свои колени. Его тоненькая ручка безвольно лежала поверх простыни, глазки были закрыты, и длинные тёмные ресницы отбрасывали тени на его бледные острые скулы. Болезнь стёрла с его лица детскую округлость, но в его чертах всё ещё угадывались они с Хосоком. Даже сейчас было сразу понятно, что это их ребёнок.  — Сэхён-и, ты такой красивый.  Матрас рядом прогнулся под весом чужого тела. Рука альфы осторожно потянулась к детской ручке, погладила и взяла, мягко перебирая тоненькие пальчики. Хосок молчал, кажется, даже не дышал. Тэхён хотел подбодрить его хотя бы улыбкой, но не решался повернуть голову. Если он увидит Хосока сейчас, то точно сломается.  — Ты такой молодец, зайка. Ты такой сильный. Мы так гордимся тобой, ты не представляешь, — сказал омега и вновь чуть наклонился, чтобы поцеловать сына в лоб. — Ты так старался, а теперь отдохни.  Тэхён почувствовал, как Хосок уткнулся ему в шею, спрятал там своё лицо. Омега погладил альфу по голове, поджав дрожащие губы.  — Хочешь подержать его?  Хосок поднял голову, и руки его потянулись вперёд – осторожные и трепетные, они будто прикасались к чему-то хрупкому, что может рассыпаться от малейшего движения. Альфа прижал ребёнка к груди, коснулся губами его лба и закрыл глаза. Тэхён смотрел на то, как Хосок держит их сына, и думал, что, может быть, любовь – это и есть то единственное, что неподвластно смерти.

***

Тэхён не хотел выпускать сына из рук. Он прижимал его остывающее тело к себе, огрызался на персонал и забился в самый угол больничной кровати, чтобы их не достали. Со стороны он, должно быть, напоминал дикую кошку, что защищала своего детёныша до конца. И чувствовал себя так же: шипел на них, скалился, кричал… Успокоился лишь на несколько минут, пока над телом его сына читал молитву капеллан. А потом снова прижал к себе, вжавшись спиной в изголовье кровати. Забрать у него ребёнка смогли только когда его сын начал ощущаться трупом: пальчики на ручке, которую он бесконечно целовал, начали твердеть – они не разгибались как раньше, а кожа стала восковой. Тогда вмешался даже Хосок, который в конечном итоге и уговорил его отдать сына медикам. Ким согласился лишь с условием, что сам уложит сына на каталку и сопроводит до самых дверей морга. Медики со скрипом, но разрешили.

***

Глаза слезились. Может, от яркого света – коридор, ведущий к моргу, слепил белизной после полутьмы реанимации. А может, от того, как Хосок держал в своей руке крошечную детскую ладонь. Альфа шёл рядом с каталкой, на которой везли их сына, и не отпускал бледную ладошку ни на мгновение. Тэхён плёлся позади, сжимая край простыни, которой накрыли их сына. Мысль о том, что сейчас Сэхёна увезут – туда, в холодный морг, где он останется один, – медленно накатывала волной ужаса. — Здесь… дальше уже нельзя, — произнёс медик тихо, почти извиняясь, когда колёсики каталки замерли у металлических дверей. Тэхён увидел, как его муж осторожно убрал детскую ручку под простыню, напоследок погладив – едва заметное движение, больше похожее на молитву… …а о чём им осталось молиться? Хосок кивнул медику. Каталка тронулась, плавно исчезая в полутьме морга. Мгновение – и двери сомкнулись. Металл глухо ударил по воздуху, ставя точку в этом бесконечно долгом дне.  — Пойдём, — голос альфы звучал бесцветно, и его рука несильно потянула за собой.  Омега подчинился, едва переставляя ноги. Всё казалось нереальным, словно туманным сном: стены плыли, звуки тонули где-то далеко. Только тихий писк – тот самый, что сопровождал их последние дни, – ещё звенел в ушах, никак не отпуская. Лифт поднял их в отделение реанимации и плавно открыл двери, возвращая туда, где, как Тэхёну казалось, кончилась их жизнь.  — Тэхён, — прохрипел хорошо знакомый голос.  В коридоре их окружили омеги. Никто из них не пытался сдержать слёз: Юнги рыдал почти беззвучно, но плечи его дрожали, а Суджин – напротив – выл, глухо и беспомощно, сжимая Кима в своих объятиях. — Мне так жаль, господи… мне так жаль, — повторял он, захлёбываясь слезами. — Бедный ребёнок!  Хван рыдал у него на плече, а Мин повис на Хосоке, вжимаясь лицом в его грудь. И было не понятно: пытался он быть опорой для него или искал её в нём… Тэхён медленно перевёл взгляд в сторону и наткнулся на заплаканные, до боли знакомые глаза. Чимин стоял чуть поодаль, не решаясь подойти. В его взгляде было настолько чистое, всепоглощающее сожаление, что Тэхёну захотелось протянуть к нему руку… но сил не осталось вовсе. — Нам нужно куда-то идти, да? — спросил в полголоса Ким, подняв взгляд на супруга.  — Нужно оформить документы, — отозвался альфа так же тихо. — Я займусь этим, — Чон протянул руки, и Юнги сразу отпустил, понимая, что тот хочет обнять Тэхёна. — Подождёшь меня здесь, ладно? Хосок притянул его к себе, и омега, уткнувшись носом в его шею, закрыл глаза. Отпускать его совсем не хотелось, но где-то в глубине Тэхён понимал: так его мужу будет легче. Пусть альфа спокойно займётся документами, без необходимости следить за ним – потерявшим своего ребёнка папой, чьё самообладание висит на волоске. — Я пойду с Хосоком, — тяжело дыша из-за слёз, сказал им Юнги. — Я помогу.  Хосок коротко кивнул и поцеловал супруга в скулу. Ким поднял на него взгляд и понял, что совершил ошибку. Глаза альфы были выжжены горем, опустошены настолько, как будто Хосок и сам стал мертвецом… И Тэхён не выдержал – слёзы вновь хлынули из его глаз. Суджин сразу подхватил его, прижимая к себе, сказав Хосоку, чтобы он шёл и не переживал за Тэхёна.  — Пойдём, — шепнул Хван ему на ухо. — Нас ждут в комнате. Мы попросили приготовить успокоительное. Выпьешь – станет легче. — Я хочу уснуть, — прошептал, смотря, как об кафель разбиваются капли его слёз. — Пусть вколят мне чего-нибудь… как обычно. Мне кажется, я не выдержу всего этого.

***

Утро встретило их серостью неба и стаей чёрных птиц, что тучей нависла над машиной, рассекающей воздух на трассе. В окнах отражались блеклые очертания города, что ещё не проснулся. Тэхён смотрел на него сквозь дрёму, откинувшись на сиденье. Транквилизаторы сделали своё дело: тело было вялым, голова лёгкой, будто наполненной ватой. В руках он держал Тигрулю, которого всё же стоило оставить с Сэхёном. Он ведь там совсем-совсем один. Вскоре машина остановилась у их дома, стоявшего безмолвным этим утром. Белый фасад, утопающий в тумане, казался нереальным, почти чужим. Тяжёлые деревянные ворота отворились, приглашая внутрь. — Хочешь пойти сам? — спросил Хосок, погладив по колену. Часом ранее он на руках принёс спящего омегу к машине и усадил на заднее сидение.  Тэхён хотел ответить, но получилось лишь невнятное мычание. Тело настолько обмякло, что и простая речь требовала титанических усилий. Чон наверняка это понял, а потому, выйдя из машины, взял его на руки. — Тяжело, наверное, — прошептал омега, чья голова безвольно лежала на чужом крепком плече. — Поставь. — Ты совсем не тяжёлый, воробушек.  В парадной прихожей их ждал, кажется, весь персонал. Они выстроились в два ряда по бокам и склонили головы в скорби. Многие плакали… Их Сэхён-и действительно был светом и жизнью этого дома. Теперь же всё будто замерло, утонув в трауре по своему маленькому жителю.  — Мы выражаем наши соболезнования, — голос Чунхи сильно дрожал. Плачет, наверное… А Ким, будь у него возможность, наверняка бы съязвил. Чунхи всегда относился к его сыну прохладно; казалось, временами ребёнок его даже раздражал. Да и сам Сэхён недолюбливал домоуправляющего. Чунхи – совсем не тот, кто имеет право лить слёзы по его ребёнку. Тэхёну подумалось, что, возможно, это всё – игра, призванная растрогать Хосока, лишний раз попрошайничая перед ним, торгуя своими чувствами. Мерзкое зрелище. Альфа поднял его по лестнице, прошёл длинный коридор, кажется, прибавив шага у детской, и занёс омегу в их спальню.  — Здесь холодно, — Ким прижался к альфе, не желая отпускать.  — Я закрою окно.  — Отнеси меня в ванную. Я замёрз.  — Конечно. Но перед этим Чон усадил его на диван у окна, аккуратно снял сапоги и пальто. Стянул брюки – Тэхён тут же прижал колени к себе, когда холодный воздух скользнул по коже сквозь тонкий капрон. Хосок, не сказав ни слова, сбросил свои туфли, бросил на диван пиджак и поднял мужа на руки. Он нёс его бережно, словно кого-то совсем беззащитного. Тэхёну хотелось остаться в его сильных руках навсегда.  — Ты же останешься со мной сегодня? — спросил, наблюдая за тем, как Чон регулировал температуру воды, что заполняла ванную, стоявшую посреди большой комнаты.  — Останусь.  Альфа подошёл к нему и неспеша стянул с него водолазку, что неприятно пропахла больницей. В этот момент взгляд омеги зацепился за светло-бежевую сорочку мужа. На ткани виделись тёмные пятнышки высохшей крови.  — Не выкидывай свою сорочку, — попросил он альфу. — Почему? — Хосок нахмурился, бросив на пол снятую с него водолазку. В ответ Тэхён мягко погладил пятнышки, привлекая к ним его внимание. — Наверное, когда ты взял его на руки, она вытекла из ранок, — тихо сказал он. — Наш малыш… так настрадался. Альфа посмотрел на сорочку, на мгновение замерев. Его рука накрыла ладонь омеги, что касалась крови, и несильно её сжала.  — Возьмись за моё плечо, я сниму оставшуюся одежду, — попросил шёпотом. Тэхён послушался и упёрся в плечо мужа, который присел на корточки, чтобы снять с него колготки и бельё. Хорошо, что это попросил сделать Хосок, иначе Тэхён бы не сообразил и наверняка рухнул бы на пол, пытаясь устоять на одной ноге. Сил не было совсем, а веки всё так же слипались. Когда Хосок помог ему забраться в ванную и его тело погрузилось в тёплую воду, все его мышцы тут же обмякли, и веки закрылись, перестав сопротивляться. В полудрёме омега чувствовал, как альфа бережно обтёр его мочалкой, обмыл волосы и смыл мыльную пену тёплой водой, в конце оставив поцелуй на мокром плече.  — Не уходи, — попросил, когда Чон укутал его в тёплый махровый халат.  — Не уйду.  Он взял Тэхёна на руки и перенёс в спальню, где положил на кровать, накрыв одеялом. Сам сел рядом и принялся гладить его по влажным волосам, пальцами мягко расчёсывая волнистые пряди. Будто пытался утешить… не только его, но и себя. 

***

Тэхён проснулся около трёх. Голова гудела, словно внутри кто-то настойчиво бил молотком.  Морщась от боли, омега открыл шкафчик прикроватной тумбы и взял блистер с обезболивающим. Яркий свет ванной больно резанул глаза, блистер затрещал в руках и оказался брошенным на раковину. Тэхён запил таблетку водой из-под крана, заодно умыв лицо. Нужно было избавиться от дрёмы, что всё ещё липла к глазам.  Вернувшись в спальню, омега нашёл свой телефон на тумбе. Тот был предусмотрительно подключён к зарядному устройству и зелёная батарейка в правом верхнем углу экрана показывала сто процентов.  — Тэхён, что такое? — Хосок ответил на звонок почти сразу. Его низкий голос звучал хрипловато, но, как и всегда, ровно.  — Ты где?  — В госпитале, — короткая пауза. — В похоронном зале. Нужно было решить организационные вопросы.  Тэхён устало выдохнул, проведя рукой по волосам.  — Ты не спал?  — Не беспокойся. Я поспал несколько часов.  Омега закатил глаза. Конечно же он не спал.  — Почему не разбудил меня?  — Тебе нужно было отдохнуть. Побудь дома, я скоро вернусь.  — Ты там один всё делаешь?  — Нет, конечно нет. Мне помогают Юнги и Суджин.  — Хорошо, — Тэхён вздохнул с облегчением и встал с кровати. — Подождите. Я приеду, — зная, что сейчас начнётся, он резко вставил:  — И никаких но. Это похороны моего ребёнка. Я должен убедиться, что всё идеально.  На том конце послышался тихий вздох. — Я буду ждать… И возьми что-нибудь тёплое. Здесь прохладно.  Связь оборвалась и телефон полетел на кровать.  Тэхён постоял несколько секунд, глядя в окно, за которым на ветру покачивалось дерево сливы. В голове была куча всего, и мозг не знал, за что ухватиться первым. Пришлось ударить себя по лицу, что несколько привело в чувство, и омега понял, что для начала ему надо бы одеться. Он натянул чёрную кофту, джинсы и тёплое пальто. Руки дрожали, когда застёгивали пуговицы. Казалось, всё вокруг давит – стены, воздух, даже собственная кожа. На первом этаже Тэхён застал Чунхи – тот сидел на диване с ноутбуком, сосредоточенно что-то набирая. Услышав шаги, омега сразу закрыл крышку и поднялся, разглаживая тёмно-серый пиджак. — Господин Ким, как вы?.. — У меня ребёнок умер этой ночью. Сам-то как думаешь? — голос прозвучал хрипло, фраза – более чем язвительно.  Чунхи растерянно опустил голову. Тэхён провёл рукой по лицу, зачесал волосы за уши, не зная, куда деть ни руки, ни себя. — Хосок сейчас в госпитале, организовывает похороны. Я поеду к нему… Он что-нибудь ел перед тем, как уехал? — Насколько мне известно… нет, — тихо ответил Чунхи. — А ты почему не накрыл стол и не попросил поесть? — фраза сорвалась прежде, чем он успел осознать её. — Ты ведь у нас заботливый! Ужины ему в кабинет носишь, чай завариваешь. Что же ты завтрак в постель не подал? Чунхи вздрогнул, будто от внезапной пощечины. Его губы приоткрылись, будто в порыве объясниться, но Тэхёна уже несла густая волна злости. Это была не просто ревность, и не мимолетное раздражение. То, что вырвалось на свободу, было злостью, было ненавистью ко всему миру – к миру, который всю его жизнь смел поступать с ним так безобразно и безжалостно.  — Проследи, чтобы к нашему возвращению ужин ожидал нас на столе, — изрёк он с той интонацией, с которой его любил отчитывать Вохён. — Что-нибудь простое, но сытное, — он на мгновение замолчал, глядя на Чунхи. Тот был ни то растерян, ни то напуган, но Киму в данный момент было как-то плевать, что там на душе у этого омеги: — Ты был добр ко мне, когда мне было плохо. Именно поэтому я до сих пор закрывал глаза на твои вздохи в адрес моего мужа. И даже сейчас, после того как ты строил ему глазки, пока наш ребёнок боролся за жизнь в реанимации, я не вышвырну тебя вон. Но у тебя есть месяц, максимум два, чтобы найти новую работу и замену себе. Хосоку о своём решении ты сообщишь сам.

***

Похоронный зал находился в отдельном крыле здания госпиталя. Здесь лампы светили сине-белым, как свет в операционной, и вокруг царила гнетущая тишина. Воздух был холодным и влажным, пахнущим чистящими средствами и хризантемами. Запах последних у Тэхёна всегда ассоциировался со смертью. По залу туда-сюда сновали работники агентства в безупречных чёрных костюмах. Они скользили, словно тени, боясь нарушить хрупкое равновесие скорби, на котором зиждился этот день. Их отлаженность, их безликая собранность вызывали в Тэхёне чувство паники. Каждый из них был жрецом в храме, где божеством была сама Смерть. Пройдя дальше, омега увидел то, для чего были срезаны тысячи белых цветов – сложная композиция из бутонов, в самом сердце которой стояла фотография Сэхёна.  Тэхён замер прямо перед ней. Казалось, внутри его тела рухнула незримая колонна, что всё это время держала его прямо, и обломки ее, острые и тяжелые, вонзились ему в грудь, сдавили горло. Это неправильно. Это фото не должно стоять здесь. Его место дома, на полке, в кабинете Хосока, на стене его собственного кабинета, может, в семейном альбоме или на комоде в их спальне, но точно не среди хризантем и чёрных траурных лент.  Омега почувствовал дрожь – от кончиков пальцев до макушки головы. Плечи свело, дыхание стало коротким, и на секунду захотелось просто выйти, исчезнуть, не видеть всего этого. Но Хосок был здесь. И если его супруг справляется, значит, и он должен. Тэхён выпрямился, заставил себя сделать шаг, а потом ещё один и ещё… Хосока он нашёл на другом конце комнаты. Тот в суматохе дня и не заметил прибытия своего мужа. — Хосок, — тихо позвал он, и альфа обернулся.  — Тэхён, — он подошёл ближе, осторожно коснулся плеча. — Милый, тебе нужен отдых.  — Перестань, — Тэхён покачал головой. — Я не могу не быть здесь. Он ведь и мой сын. А ты мой муж, я должен помогать тебе.  Альфа вздохнул, поцеловал его в щёку и обнял, уткнувшись ему в шею. Ким погладил его по спине, на мгновение прикрыв глаза. Стало чуть спокойней.  — Где Юнги и Суджин?  Хосок отстранился, взяв его за руку.  — Суджин взял на себя звонки от родственников и знакомых. А Юнги – организацию обедов. Он сказал, что договорился с рестораном, где всё будет сделано правильно. — Хорошо, — Тэхён кивнул. — А одежда? — Всё готово. Сегодня, — Хосок замолчал, и Тэхён заметил, как он на секунду зажмурился, будто от боли. — Сегодня Сэхёна переоденут… Это ханбок – шёлк, ручная работа. Он красивый.  Омега кивнул, поджав губы. Он доверял мужу. Доверял настолько, что даже не стал уточнять деталей. Он знал: Хосок выберет всё правильно, с теплом, с любовью – так, как это сделал бы он сам, если бы смог выносить хотя бы одно прикосновение к этой теме. — Милый, — Чон, кажется, заметил, что его омега находился на грани слёз, а потому притянул его к себе, поцеловав в скулу. — Мы справимся. Я люблю тебя. Тэхён часто закивал и заставил себя проглотить слёзы. Не хватало, чтобы у Хосока сегодня снова появилась головная боль в качестве его психически нестабильного мужа. — Я пойду к флористам, — сказал он тихо. — Нужно кое-что поправить в композиции. — Хорошо, — перед тем, как отпустить, альфа поцеловал его в лоб. Флорист показал схему – аккуратные круги, отметки, где какие цветы должны стоять. Тэхён сверился с тем, что уже было сделано, и провёл по схеме пальцем. — Здесь… нужно больше хризантем, — сказал он, склонившись над схемой. — Чтобы получилось объёмнее. А вокруг портрета – белые ранункулюсы, – голос предательски дрогнул, сбился на полуслове. — Знаю, что это не по правилам, но он… он очень их любил. — Конечно. Мы всё сделаем. Тэхён едва заметно кивнул, поблагодарил и отступил в сторону, чувствуя, как под кожей снова поднимается волна дрожи. Он поспешил убрать руки в карманы, сжать ладони в кулаки, дабы помочь себе собраться. Его нервный взгляд скользнул по залу и остановился на альфах, заносивших первые венки. Ленты с именами, аккуратные буквы, надписи о соболезновании. От компании Хосока, от его деловых партнёров, от тех, кто просто являлся его хорошими знакомыми и друзьями… Были венки и из галереи, что принадлежала его семье. Часть из них, к удивлению омеги, была явно от тех, кто работал с ним самим, а с Хосоком почти не контактировал… Трогательно, что его не забыли.  — Ставьте плотнее. Их будет много, — сказал он работникам агентства. Те прислушались, начав ставить ближе друг к другу, создавая широкое бело-зелёное полотно вдоль стены. Так было действительно лучше. Затем Тэхён прошёлся по залу, проверяя каждый угол, каждый венок, каждую мелочь, будто порядок в зале мог хоть немного упорядочить хаос внутри. Он то останавливался, то снова двигался, подмечал то изгиб ленты, то наклон вазы. Несколько замечаний, несколько тихих слов – и всё встало на свои места. Всё стало правильно. В конце, когда больше ничего не цепляло его взгляд, он присел на стул, что стоял напротив портрета Сэхёна, который кропотливо украшали белоснежными ранункулюсами. Из-за слёз зрение стало мутным. Кто-то протянул ему салфетку, за которую Ким тихо поблагодарил. Вытерев влагу с глаз, он вновь поднял взгляд на композицию из цветов, принявшись следить за работой флориста. Это был его ребёнок. Его малыш. Всё должно было быть красивым.

***

К тому моменту, как к нему подошел Хосок, работа над цветочной композицией была закончена, и Тэхён дал на нее свое молчаливое согласие. Он стоял неподвижно, кончиками пальцев касаясь холодных и упругих лепестков, и беззвучные слезы катились по его лицу, оплакивая их ребенка. — Пойдём, — прозвучало из уст альфы не приглашением, а приговором. — Он… здесь? — спросил почти шёпотом, кивая на тёмные двери. Хосок кивнул. И ни слова больше. Они шли, объятые оглушительным молчанием, в котором каждый их шаг отдавался пугающе громко, кощунственно нарушая стерильную тишину похоронного зала. Ким пытался окутать себя небытием – не думать, не чувствовать, просто двигать ногами в ту сторону, куда его уверенно вёл альфа. Но с каждым шагом к двери реальность накатывала с новой силой. В висках отдавался мерный, глухой стук – словно погребальный колокол, зазвонивший раньше времени. Ладонь Хосока была крепкой и тёплой, его пальцы сжимали кисть Тэхёна так сильно, будто пытались удержать его от падения в бездну. От этого прикосновения рождалось мучительное противоречие: жгучее желание вырваться и в то же время – животный страх эту руку отпустить. Перед дверью они замерли одновременно. Кажется, что в этот момент даже дышали в унисон. — Я открываю? — голос Хосока был тихим, почти раздавленным тяжестью момента. Тэхён, превозмогая всепоглощающий ужас, сделал едва заметный кивок. В ответ пальцы альфы сцепились с его пальцами ещё крепче, став единственной опорой в мире, что начал сходить с ума. Скрипнула ручка, дверь беззвучно открылась. И тогда луч света из коридора, словно живое существо, робко проник в полумрак комнаты, выхватывая из тьмы последнее пристанище их сына.