Come undone

Ты все равно придешь. — зачем же не теперь? Я жду тебя — мне очень трудно.

Анна Ахматова

Было трудно дышать. Будто из двух лёгких осталось одно, да и то работало вполсилы. А сердце, наоборот, колотило так, что болели рёбра и шум стоял в ушах оглушительный. Ничего не думалось, и в голове лишь: тук-тук-тук-тук. За сегодня сердце Тэхёна, должно быть, покрылось гематомами. — Я сейчас вернусь, — Хосок уложил его на кровать, поцеловал в лоб и ушёл. Омега заметил как альфа, перед тем, как исчезнуть за дверью, нервным движением расслабил ворот рубашки. Что Хосок чувствовал? Если уж Тэхёну так, то ему, должно быть, намного и намного хуже – с сыном у альфы особенная связь. И даже если он сейчас не показывал своих чувств, чтобы Тэхён чувствовал его надёжное плечо, омега знал… точнее, ему было страшно узнать, что сейчас творилось у мужа на душе. Хосока было неимоверно жаль. Наверное, даже больше, чем себя. Слёзы покатились по вискам и таяли пятнами на хлопке подушки. Что будет дальше? Как они будут жить? Как Сэхён будет жить покалеченным? Как будет воспринимать то, что теперь он человек с инвалидностью? Что ему сказать, когда он очнётся? А если… Тэхён зажмурил глаза, замотав головой в отрицании. Нет! Нет! Нет! Об этом даже думать нельзя! Нет! Омега заёрзал на постели, сжав пальцами одеяло. В голову лезли ужасные, кошмарные картины: нескончаемое множество венков, белых хризантем, маленький гроб… Тэхён едва слышно захныкал, взявшись за голову. Нельзя! Нельзя об этом думать! Гроб толкают в печь для кремации… Тяжело дышать. В пламени отражаются их с Хосоком неживые лица. Пальцы потянули за волосы. Больно, но не достаточно, чтобы отвлечься. Чтобы кошмар отпустил. Венки и похоронный кортеж… Омега начал биться затылком о подушку, все ещё жмуря с силой веки, а руки, опустив волосы, теперь чесали друг друга до красных полос на загорелой коже. Раны под ногтями начали жечь, но этого недостаточно. Издав истеричный звук, похожий на смесь рыка сквозь зубы и болезненного стона, Ким рывком встал с кровати. Тэхён заперся в ванной. Схватился за волосы, с силой потянув. Такая боль не отвлекала. Потянул сильнее, а потом отпустил. Волосы и себя. Ничем не приметная косметичка быстро нашлась в одном из шкафчиков под раковиной. Тэхён вывалил всё её содержимое в раковину и, среди кистей и новых, так и неиспользованных палеток теней, нашел круглую пудреницу, что своей потёртостью несколько отличалась от других предметов. Плачущий, мычащий будто от боли омега не сразу смог её открыть – нетерпеливые трясущиеся пальцы не слушались. Наконец справившись, он вытащил из неё мягкий круглый спонжик, которым когда-то пудрился, и взял из пустой металлической ячейки новое лезвие. Омега вновь зажмурился, замотав головой. Все мысли были спутаны: одни кричали, что нельзя, другие уверяли, что иначе от кошмаров не избавиться. Нужно было отвлечься. Нужно было отвлечься. Нужно было… Нет, так нельзя! Это плохо. Не нормально. Это нездорово. Это… Пудреница полетела в раковину. Тэхён, не желая смотреть на себя в зеркало, смотреть себе в глаза, отвернулся от раковины и, сев на мягкую сидушку банкетки у мраморной стены, умелым движением распаковал лезвие и закатал широкую штанину брюк. Оголённое бедро, покрытое старыми шрамами, напомнило о былых печалях. — Пожалуйста, не надо, — сквозь рыдания взмолился. — Не надо, — просил остановиться: то ли мысли, то ли себя. Вместе со здравым смыслом сопротивлялись руки. Не хотели причинить боль, которой Ким боялся, но мозг, будто подливая масла в огонь, продолжал бесконечным потоком показывать самые страшные варианты развитий будущего, показывал и то, как его сына сбивает машина, калечит машина, убивает машина… И с каждым разом уведенное всё подробнее и ужаснее. — Я не могу, — прохрипел Тэхён и сжал кожу бедра, прижав к ней лезвие. — Не могу… Рука надавила и начала плавное движение. Лезвие тонкой полосой разрезало кожу. Глубоко. Слишком. Из раны хлынула алая кровь. Тэхён взвыл сквозь стиснутые зубы и отвернулся. Жгучая боль тошнотой надавила на горло. А кошмар не отпускал. Боль отвлекала недостаточно. Омега, прижав лезвие к старому бледному шраму, оставил новую рану поверх. И ещё одну, и ещё… — Тэхён, — настороженный голос Хосока и стук в дверь ванны. — Ты здесь? В ответ хотелось промолчать, но новый порез заставил заскулить и часто-часто задышать. — Тэхён! — на этот раз громко и обеспокоенно. — Открой! Омега не реагировал. Продолжал себя резать и выть от боли сквозь стиснутые зубы. — Я сейчас выломаю эту грёбаную дверь! Открой сейчас же! Новый порез, совсем неглубокий, почти царапина. — Блять, — ударил по двери, кажется ногой. Потом ещё, и ещё… дверь не поддавалась. Ещё один удар. Тэхён услышал треск дерева и звон чего-то металлического. Поддалась. — Тэхён, что ты.., — Тэхён не смотрел на него, но краем глаза заметил, как тот на мгновение застыл на месте. — Отдай мне лезвие. — Оставь меня! — закричал на него омега и принялся беспорядочно полосить своё окровавленное бедро. — Не смотри! Уйди! Не трогай меня! — Успокойся, — Хосок, наконец перехватив его руку, быстро отнял лезвие и отбросил его в сторону. — Тэхён! Тэхён! — омега, не слушая, принялся раздирать раны ногтями, стиснув зубы и мыча от боли. — Хватит! — отодрав его вторую руку от бедра, альфа взял оба тонких омежьих запястья в левую ладонь и сильно сжал, не давая вырваться. — Отпусти меня! — крикнул Тэхён и попытался вырваться. Хосок, всё ещё крепко его удерживая, свободной рукой взял из стоящего рядом шкафчика чистое полотенце и прижал его к порезам. Белая махровая ткань тут же окрасилась алым. Сев рядом с мужем, Чон потянулся в карман пиджака. Тэхён, опустив голову, продолжал плакать, хватая ртом воздух. — О боже, — вошедший в ванную Чунхи остолбенел от шока. Хосок, бросив на него быстрый взгляд, проговорил ровным тоном: — Чунхи, я вызываю скорую. Иди к воротам, встреть их, — напуганный омега не реагировал – пришлось повысить голос: — Чунхи! Немедленно! Домоуправляющий, вздрогнув, кивнул и выбежал из ванны. Альфа потянулся за новым полотенцем. — Мне больно, — простонал Тэхён, без остановок всхлипывая. — Мне очень больно. Всё жжётся и болит. — Я понимаю, мой хороший, потерпи, пожалуйста, — ласково. — Я вызываю врачей, они обязательно тебе помогут, — почувствовав, что руки в его хватке расслабились, альфа сплёл свои окровавленные пальцы с чужими. — Омега, тридцать три года, нанес себе глубокие порезы бедра… Да, обильное… Назвав оператору адрес, Хосок убрал телефон обратно в карман. — Меня тошнит, — тяжело дыша проговорил Ким. — Отодвинься, а то меня сейчас прямо на тебя вырвет. — И пускай, — прозвучало в ответ успокаивающе. — Ты только дыши, хорошо? Хорошо… Тэхён сделал три глубоких вдоха и боязливо посмотрел вниз. Его белые брюки, сидушка под ним, полотенца, руки Хосока – всё было в крови. Даже воздух вокруг успел ей пропитаться, этим сладковатым металлическим смрадом, который забился в ноздри… Омега, так и не сумев подавить рвотный позыв, согнулся и выблевал на пол отвратительно пахнущую массу. — Прости, — Тэхён, чувствуя омерзение к самому себе, сорвался на громкое рыдание. — Прости меня, пожалуйста. — Тише, воробушек, — Хосок и без тени брезгливости на лице вытер вязкую слюну с его губ тыльной стороной собственной ладони. — Всё хорошо. Я здесь, я с тобой. — Я отвратительный! Я больной! Прости меня! — Тише, всё хорошо, — он прижал трясущегося от рыданий омегу к себе и погладил его по волосам. — Я люблю тебя.

***

Тэхён плакал от боли, когда ему накладывали швы и обрабатывали раны, от стыда, когда снимали с него одежду и смывали кровь, от бессилия, когда укладывали на больничную кровать, и всё время от страха за сына. А Хосок был рядом, держал в своих руках, не отпускал… Успокаивал и целовал. Любил. — Спи, воробушек, — прошептал он, гладя его по волосам. — Тебе нужно отдохнуть. Тэхён увидел собственную кровь на манжетах его рубашки и закрыл глаза. — Я должен быть с Сэхёном, — слёзы вновь заблестели на его ресницах. — И будешь, только позже, когда тебе станет лучше. — Я ужасно поступил. Наш сын в реанимации, а я не с ним. — Т-ш-ш, — альфа наклонился и оставил поцелуй на его щеке. — Всё хорошо, не вини себя. Ты поступил так, потому что пережил большой стресс. В этом нет твоей вины, — сказал он, убрав слёзы с его щёк. — Посмотри на меня… Ну же, милый, — когда омега всё же поднял веки и посмотрел на него, альфа, едва заметно, но всё же улыбнулся. — Я съезжу домой, соберу твои вещи и отправлю их тебе, а сам поеду к Сэхёну. Не волнуйся. Поспи, а потом ты обязательно его увидишь. — Хосок, — Тэхён взял его руку в свою, из которой торчал катетер, трубкой ведущий к капельнице, и спросил испуганным шёпотом: — Что мы ему скажем? Как мы будем дальше? — Всё будет хорошо. Сэхён, не смотря на весь этот кошмар, будет счастлив. Я обещаю. Я всё для этого сделаю, — альфа говорил уверенно, будто излагал давно известную истину. — И для тебя я сделаю всё, что смогу и не смогу. Вы с Сэхёном – самое дорогое, что у меня есть, и более я не допущу, — он будто замкнулся, на мгновение закрыв глаза. — Я клянусь, что впредь всё будет иначе. Тэхён, шмыгнув, быстро стёр ещё одну слезу, прокатившуюся по скуле, и в немой просьбе вытянул слабые руки. Хосок, без труда разгадав в жесте просьбу, обнял его, уткнувшись в шею, на которой оставил нежный поцелуй.

***

В его капельнице явно было что-то «по-мощнее» обычных успокоительных. Тэхёна постоянно клонило в сон, который, к счастью, был настолько глубокий, что снов он не видел. Лишь засыпал, просыпался на короткое время, за которое успевал сходить в туалет и попить воды, и снова засыпал без задней мысли. Его пытались кормить, но в глотку ничего не лезло, да и есть не хотелось совершенно. Ничего не хотелось. И думать тоже, потому что стоило напрягаться и подумать, он тут же начинал сходить с ума. В голове появлялись самые страшные картины, голоса в голове озвучивали самые страшные желания. Тэхён, не в силах сопротивляться, с головой ложился под одеяло, ожидая, когда сон снова придёт за ним и подарит спокойные часы забвения.

***

Позже, Ким не знал, когда точно, дозировку препарата явно уменьшили: ему не хотелось спать, но и сил встать не было. Есть не хотелось, пить – тоже. Мысли путались, но теперь всё же складывались во что-то более-менее понятное. От них, мыслей, конечно было страшно, было больно. Его часто навещал Хосок. Два-три раза в день, если быть точным. Приезжал, пытался покормить, гладил его руки и ходил с ним на перевязки, где давал свою руку на растерзание: от боли Тэхён впивался в его ладонь ногтями и сжимал пальцы так, что, казалось, ещё немного, и сломает. Альфе, наверное, даже больнее было, но он стоически выдерживал. И речь шла не только о перевязках.

***

К концу второго дня Тэхён криками и истерикой (наверное, дозировку уменьшили ещё сильнее, или поменяли препарат) вынудил Хосока назвать точные диагнозы Сэхёна, ведь сам он, упав в обморок, а после и в истерику, узнать не смог. Хосок, выслушав гневную тираду в свой адрес, всё же рассказал. Вернее, будто список зачитал, смотря на него нечитаемым взглядом. А Тэхён упал бы на колени, не будь он уже в постели. Клиническая смерть, удалённая селезёнка, ушиб лёгких, перелом в поясничном отделе позвоночника и ампутированная правая рука. Поел бы он хоть что-то ранее, его бы тут же вывернуло от внутреннего напряжения. Он тогда замолчал, лёг на бок и уставился в стенку, сжав в руках скомканный край одеяла. Хосок позвал врачей, чтобы его проверили. Те что-то сделали с капельницей, и Тэхён уснул, кажется, действительно надолго. Проснулся, когда за окном вновь был день, а Хосок сидел в другом костюме и выглядел ещё более уставшим. Тэхён тогда не стал с ним говорить. Оглядел безмолвно и уставился куда-то сквозь него, не слушая, что он там ему говорит. В мыслях он был не здесь, и не «там». Нигде не был. А внутри всё будто трескалось. Он физически ощущал, как ломается перед страхом неизвестности. Клиническая смерть, это ведь необратимые последствия для мозга. Как тогда будет дальше? Может, Сэхён их с Хосоком вообще забудет, а, может, нет, но будет в таком состоянии, что они не смогут понять. Не смогут узнать, о чем он думает, чего ему хочется и не хочется, что его беспокоит. Как тогда? А если он просто не очнётся? Просто умрёт, и последним, что он видел и чувствовал, будет машина, ломающая ему кости? Вдруг, в свой последний день он не был счастлив или хотя бы рад, а был расстроен и обеспокоен? Вспоминал про то, как его дедушка таскал его папу за волосы? Как ругались его родители? Вдруг, он вообще не чувствовал того, как его любит папа? В последнее время Тэхён был так погружён в себя, что практически не проводил с ним времени. Не говорил, что любит его столько, сколько… Тэхён не знает, сколько точно раз за день или вообще жизнь нужно говорить своему ребёнку «люблю». Знает только то, что говорил недостаточно.

***

Вечером того же дня к нему пришёл Чимин, которого Тэхён не сразу и заметил. Пак что-то говорил, не долго, про что точно Ким, правда, не знает, не вслушивался, но то, что в интонации омеги было искреннее сочувствие, заметил. Заметил и то, как Чимин присел на край его кровати и несмело положил руку на его плечо. Странно это всё. Имеется в виду, что произошло между ними. И не случись с Тэхёном того, что случилось после, точно случился бы неловкий разговор. Но сослагательного наклонения в любой истории, как известно, нет, и вот они здесь – Чимин со словами поддержки, а Тэхён со страхом о сыне. С давящим вот уже как восемь лет чувством вины. — …ты такой хороший папа, — сказал вдруг Чимин, чем сразу же заставил вслушаться. — Честно. Не то чтобы я эксперт, у меня то и папы не было, вернее, я его не помню… — Ты не знаешь, — от долгого молчания голос был хриплым. А Чимин даже вздрогнул от неожиданности. — Что не знаю? — Про меня. Какой я папа не знаешь. — Сэхён очень сильно тебя любит, восхищается тобой. Не думаю, что было бы так, если бы ты был плохим папой. Тэхён набрал в грудь побольше воздуха и медленно выдохнул. Горло снова начали душить слёзы, пришлось дать себе время, чтобы немного успокоиться. — Почему ты так думаешь? — спросил его Пак, когда молчание затянулось. — Я расстроился, когда Сэхён родился, — озвучить вслух то, о чём боишься вспоминать, далось до странного легко. — Таких эмоций при рождении своего ребёнка хорошие папы не испытывают. — Почему? Тэхён медленно перевёл взгляд на Чимина. — Когда я вынашивал Сэхёна, я ждал альфу. Все ждали, — его губы нервно дёрнулись. — Доктора говорили, что будет альфа. Мой отец тогда ходил и всем хвастался, что его первый внук будет альфой. Отец Хосока был рад, что на свет появится продолжатель их семейного дела, наследник. Мой папа тоже… с сыном не вышло, и хоть с внуком повезло. А я, — голос дрогнул, и глаза защипало. Всё же не заплакать у него не вышло. — Я тоже радовался. Не тому, что родится альфа, а тому, что хоть раз в своей ничтожной жизни оправдаю ожидания родителей. Хоть раз не подведу. Хоть раз буду хорошим сыном, — он, задушенный собственными слезами, замолчал на время, чтобы отдышаться. Чимин не торопил вопросами. — Когда Сэхён родился, мне было очень плохо – роды были тяжёлые, я был в предобморочном состоянии и не сразу понял, что они мне там все говорят, и переспросил. Мне тогда повторили его время рождения и пол, а я, — голос надломился, и вместе с ним внутри надломилось что-то уже давно сломанное. — А я почувствовал разочарование. Чимин, с сочувствием смотря, положил ладонь на его дрожащее плечо. Хотел утешить, конечно. — Мне было стыдно, что вот так вот получилось, — Тэхён вытер слёзы и натянул одеяло до подбородка, сжавшись в клубок, в надежде спрятаться от пожирающего его чувства вины. — В своё оправдание я всегда говорил себе, что эти чувства я ощущал ничтожно короткое время, пока мне не показали его крохотное розовое личико, — губы непроизвольно растянулись в улыбке от чувства любви, что наполнило его на короткое мгновение, перед тем, как вновь вернулась дрожь в голосе и горькие слёзы: — Но стыд и разочарование – мои первые эмоции после рождения своего ребёнка. Мне так плохо из-за этого… Я испытываю вину. Как я мог?! Я же его папа! Я же… Я никогда более не был разочарован, когда дело касалось Сэхёна, никогда не испытывал стыд! Я так его люблю! Я очень-очень его люблю! Но я не могу себя простить по сей день за те первые секунды! Как я мог?!  — Тэхён… — Я никогда себе этого не прощу.  — Но ты не виноват, — Чимин несмело потянулся к его голове и убрал пару прядей, из-за слёз налипших ему на лицо. — Эти эмоции были вызваны не Сэхёном, а твоим окружением. Ты боялся их осуждения, — он говорил как можно мягче, но, вместе с тем, уверенно, чем отдалённо напоминал интонации Хосока. — Мне очень жаль, что тебя окружали такие люди.  — Ты не понимаешь, — надломленным шёпотом. — Это мой ребёнок! Мой сын! Я должен всегда и безусловно его любить и люблю. Люблю! Но тогда… Я не знаю, — задумался, прикрыв глаза. — Я ненавижу себя за это. За те обиду и стыд. А ведь я ещё боялся, что Хосок не будет его любить. Какой я идиот, Господи. — Почему? — Чимин закономерно удивился – «Хосок» и «не любит сына» не могут стоять в одном предложении. — Хосок тоже ждал альфу, но.., — Тэхён закусил губу и закрыл глаза. — Но это не главная причина.  — А что тогда?  Он сделал глубокий вдох перед тем, думая о том, раскрыть ли все карты или нет. Но, посчитав, что ему более невыносимо держать всё в себе, решил вывалить на бедного омегу всё, что копилось годами: — Когда я был на шестом месяце, меня положили в больницу с риском преждевременных родов. Мне было страшно за ребёнка, за себя, но со мной был Хосок. Он утешал меня, подбадривал, — слабая улыбка мягко легла на губы. Это были хорошие моменты, а после и воспоминания. — Говорил с животом… Сэхён, знаешь, больно пинался. Я гладил живот, просил пинаться полегче, но он не реагировал, — Тэхён тихо посмеялся, и Чимин вместе с ним. — Но стоило Хосоку заговорить с животом, погладить или поцеловать, Сэхён-и успокаивался. — Как волшебство какое-то. — Да, у них особая связь, — согласился и замолк ненадолго, пока в его памяти одни воспоминания сменяли другие. — И тогда, когда я был в больнице, а Хосок говорил с Сэхёном и целовал мой живот, мне было спокойней. Было не так страшно, — почувствовав, как по его переносице стекает слеза, он наскоро её вытер. — Но потом он оставил меня. Я задремал, проснулся, а его уже нет. Я испугался. Я был совершенно один. Мы тогда жили в Америке, и ни моего папы, ни папы Хосока рядом не было. Лишь к утру следующего дня ко мне пришёл мой тогдашний знакомый – мы с ним вместе ходили на йогу для беременных, – а Хосока не было рядом. И он не отвечал на звонки. Со мной говорил его охранник, вернее, сухо отвечал, что «мистер Чон сейчас не может говорить, но не беспокойтесь, он держит связь с вашим лечащим врачом и прекрасно осведомлён о вашем состоянии». Но мне-то нужен был Хосок, — он ткнул в грудь, показывая на себя, и больше не сдерживал слёз. — Мой муж. Отец моего ребёнка. А его не было. — И где он был? — осторожно спросил Пак и взял его за руку, несильно сжав. Тэхён не стал сопротивляться. Тэхён опустил взгляд на свою руку и большим пальцем покрутил помолвочное кольцо на безымянном. Странно, но сейчас оно стало ощущаться намного тяжелее. — До того, как мы поженились, Хосок состоял в серьёзных отношениях с одним омегой. Его звали Ноэль, он был моделью и одним из самых красивых омег, которых я только видел. Рядом с ним я просто гадкий утёнок, — он усмехнулся. Что правда то правда. — И Хосок его, — запнулся, — любил… очень и очень сильно. В прессе того времени писали, что они, по слухам, были помолвлены.  — Он тогда уехал к нему? — Чимин, кажется, начал злиться. Тэхёна позабавило его выражение лица. Паку совершенно не шла злоба. — Да, уехал. Вот поэтому мне и было страшно, что он не полюбит нашего ребёнка. Глупо, но я тогда был не в том состоянии, чтобы соображать. — Он что… изменил тебе с ним, пока ты был в больнице в таком состоянии?  Не будь Тэхён здесь, имеется в виду в этом отрезке своей жизни, то точно бы засмеялся. Чимин правда очень забавный. — Нет. — Тогда я ничего не понимаю. — Ноэль погиб, — произнёс на выдохе и посмотрел на замершего с широко раскрытыми глазами Пака. — Хосок поехал к нему, наверное, попрощаться. Я не знаю… он никогда не рассказывал, и я не спрашивал, — а после опустил взгляд на их с Чимином руки, держащие друг друга. — И здесь, вроде как, не на что обижаться, но наш ребёнок был при смерти, возможно, что я тоже, а он выбрал его. — Мне очень жаль, — «стандартное» в ответ на такие новости, но из уст Пака это звучало действительно искренне. — Хосок вернулся через день. Я его тогда едва узнал – он будто резко постарел. Даже перестал улыбаться. Совсем. Только если Сэхён толкался ему в ладонь, — он вновь замолчал и закрыл глаза. Ему стало так больно и грустно. И нет, не за себя. Вздохнув и вытерев вновь выступившие слёзы, он продолжил дрожащим голосом: — Мне было его очень жаль. Он не показывал, но я даже в его взгляде видел, как ему больно. Он стольких потерял, Чимин, стольких потерял… И мне страшно подумать о том, как он чувствует себя сейчас. У них с Сэхёном особая связь. Хосок любит его больше всего на свете. Мне кажется, если наш сын, — не договорил, вновь побоявшись произнести страшное вслух. — Мне кажется, что мы с Хосоком просто умрём. — Тэхён, не говори так, — Пак сжал его руку и, наклонившись, посмотрел в его глаза. — Всё будет хорошо, — и улыбнулся как-то неуверенно-ободряюще. — Хосок его очень сильно любит, Чимин, — переведя дыхание, он грубо вытер лицо краем одеяла. — Тогда из траура его вытащил только наш Сэхён. Хосок очень радовался, когда он родился, а потом не отходил от него: убаюкивал его ночами, при этом работая с раннего утра до позднего вечера, кормил его, мыл, переодевал, менял подгузники, — Ким улыбнулся воспоминаниям. — Делал всё, что обычно ленятся или противятся делать другие альфы. — Господин Чон очень хороший отец, а ты очень хороший папа. Сэхёну очень повезло, что вы у него есть, — Чимин погладил его по плечу и потянулся рукой выше, чтобы поправить его спутавшиеся волосы. — Сейчас главное, чтобы тебе стало лучше, и ты смог помочь оправиться и Сэхёну. — Там такие травмы, что.., — зажмурился, чувствуя, как слёзы вновь наполняют и без того воспалённые веки. — Боже, — Тэхён закрыл лицо ладонями. — Я просто хочу исчезнуть. Не знаю, с крыши спрыгнуть. Хоть что-нибудь. — Тэхён… Не говори так. Ким шмыгул носом и вновь вытер слёзы, поморщившись: начинала болеть голова. — Мне раньше казалось, что в моей жизни полно дерьма из-за того, что судьба ко мне несправедлива, — интонация теперь была больше задумчивой, чем разбитой. — Мне было плохо, люди поступали со мной плохо, и я не находил причин почему. А сейчас мне кажется, что проблема всё же во мне.