Дневники воспоминаний | сборник Stray kids

Крест царапает грудь, о ключицы трётся цепь, футболка прилипает к телу от пота. А он двигается бёдрами — резво и глубоко. На груди не снятая футболка, забытая в порыве страсти — идеально подчёркивающая достоинства и долгие часы работы над своим телом. Сейчас он стоял над телом, лежащим спиной к прохладной поверхности стеклянного стола, входя разгорячённой головкой внутрь, потонув в мягкости и теплоте чужого тела. Губы покусаны временем и беспощадными зубами. На губах отражаются точки света ламп. Её блеск для губ — со вкусом бабл-гам — от частых облизываний языком смазывается, но сладость всё ещё ощущается в мимолётных поцелуях. Руки хватают за бёдра — раздвигают ноги шире, и поднимаются выше — подхватывают под таз, приподнимая над столом, меняет точку проникновения. Глаза закатываются от удовольствия, рот приоткрывается в стоне, а с губ слетает его имя. Стоны слетают быстрее, чем он двигается — и это льстит ему, распаляя на прочие ласки. Мягкими поглаживаниями поощряет поведение — послушной, но слишком развратной, чтобы быть из рая. Но он сам не был чист, чтобы попадать туда, хотя его внешность, по скромному мнению, — на все сто ангелов из ста. А вот владеет своими руками и бёдрами как настоящий дьявол: резко, чувственно и без сожалений — толкается глубже, достигая пульсирующего входа. И ведь падшему ангелу мало. Больше. Хотелось больше. — Только не останавливайся, — срывается с губ, пока ногти царапают широкие плечи, тянутся к спине и притягивают его ближе. А он всё не отпускает — держит, но прислоняется к груди губами, щекоча её нос синеватыми локонами, что пахнут черникой. С мужских губ срывается басистый стон, глаза закатываются от чувств: пульсирующее лоно сжимает до лёгкой истомы эрекцию Джисона, даря новые чувства и краски к незаконченной картине под названием «удовольствие для двоих». Он приказывает сорвавшимся голосом, на последнем слове ломая фразу и выстанывая: — Кричи моё имя, детка. И с губ срывается криком два слога — в двух слогах можно было найти наказание и благословение. Точно Бог поделился самым ценным с грязной грешницей для искупления всех грехов для возвышения, и в конечном итоге — лишь соблазнила ангела, подставляя его на крайне кривую дорожку из безмерной похоти и грехов. А он не был против — лишь бы один единственный грех был рядом — та, что сейчас кричит его имя, раздирая горло до хрипоты. Таз качается словно метроном в такт собственному биению сердца — быстро, чётко, без пауз. До развязывающегося узла внутри. Носом ведёт по линии челюсти, щекоча дыханием, и целует мягкую кожу за ухом, обжигая освежающе-горячим поцелуем. Футболка трётся о голую грудь, согревая тканью чуть прохладную кожу. В тазу давит железный браслет Джисона, оставляя след долгих утех на коже. Джисон стонет, сжимая сильнее в своих объятиях — ускоряется до быстро вырывающихся стонов из груди и трясущейся груди от толчков чужих бёдер. Пальцы будто пытаются влезть под кожу, до боли и лёгкого жжения сжимая плечи. Бицепсы до выступающих вен напряжены, футболка обтягивает силуэты плеч, а артерия на медовой шее отсчитывает миллисекунды до долгожданной эйфории. — Блять. Руки слабеют, опуская тело на стол. Изо рта выходит болезненный выдох, пока Хан поворачивает девушку на живот, заставляя поднять ягодицы — шлёпает размашисто ладонью, обжигая болью полушарие. На губах расцветает улыбка, пока Джисон пристраивается сзади, водит вверх-вниз у пульсирующего входа — дразнит до скулящих стонов и попыток самостоятельно залезть на него. Приближается, прижимаясь грудью к спине, и шепчет: — Кричи. Если хочешь почувствовать его — кричи. — В попытке говорить бесстрастно, он проигрывает — голос дрожит. Когда Хан входит, разум покидают любые мысли, уступая чувствам. Новый угол дарит ощущения наполненности, сдавливая внутри Джисона, пока сам он дрожит, выстанывая ругательства в самое ухо. А с её губ срывается его имя. Джисон толкается внутрь, пока рука пробирается к скрещенным ногам — доводит дело до их совместного конца. Стоны сливаются в единую симфонию, даря паре долгожданный покой.