Киллер, который спас жизнь

      Он снова стоит на том самом пустыре, за школой. Сумерки. В воздухе висела пыль и не очень приятный запах. Он шел домой короткой дорогой, торопясь, потому что уже начинало темнеть.       Из-за гаража вышел он. Высокий, в потрепанной куртке. Пахло потом и перегаром.       — Парень, часочка нет? — голос был сиплым, вкрадчивым.       Антон, не глядя ему в глаза, потянулся в карман и хотел было пройти мимо, но этот момент его руку схватили.       — Не торопись, — мужик оскалился, показывая желтые зубы. — Куда это ты так торопишься? Дела какие?       — Домой, — попытался вырвать руку Антон, но пальцы лишь впились в него сильнее.       — Домой? А чего там? Родители, наверное, ждут? — он потянул Антона за собой, в узкий проход между гаражами, туда, где было совсем темно и пахло каким-то перегаром и табачным дымом. — Небось, уроки не сделал? Мамка наругает?       Антон пытался упираться, но его сил было недостаточно. Его прижали спиной к холодной, обшарпанной стене.       — Дай-ка я на тебя погляжу, — мужик взял его за подбородок, грубо повернул голову. Его дыхание было горячим и противным. — Симпатичный такой… Худущий. Тебя, наверное, дома не кормят? Я бы покормил…       Он начал говорить. Говорить пошлости, грязные, мерзкие слова, которые впивались в сознание, как занозы. Он описывал, что хочет сделать, его руки ползали по телу Антона, срывая с него куртку.       — Дай пройду, — попытался сказать Антон, но его голос сорвался на шепот. Сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Он знал, что будет дальше. Он проходил этот сценарий раньше.       — Куда ты? Мы же только познакомились… — мужик прижался к нему всем телом. — Не бойся, я тебя научу… Научу, как надо… Ты же не пробовал еще? А я хороший учитель…       Потом его грубо столкнули на землю, на грязный, холодный асфальт, где маленькие камушки больно впивались в живот. Мужик рывками сорвал с него штаны, а затем и боксеры. Антон пытался вырваться, но его руки были заломлены за спину.       — Лежи, красавчик, не дергайся, — голос незнакомца звучал прямо над ухом. Антон чувствовал противное дыхание на своей коже. Его руки грубо ползали по телу Антона.       Потом мужик плюнул на свои пальцы. Антон почувствовал холодное, влажное прикосновение чужого пальца, который с силой, без всякой подготовки, впихнули в него. Резкая, разрывающая боль заставила парня судорожно дернуться и попытаться закричать, но другая ладонь грубо зажала ему рот, превратив крик в глухой, захлебывающийся стон. Он начал задыхаться.       Мужик даже не стал его дальше «разрабатывать», если это так можно было назвать. Он просто вытащил свой палец, и следом, почти без паузы, в Антона вошла новая, гораздо более жесткая и невыносимая боль. Достаточно немалых размеров орган буквально рвал Шастуна изнутри. Казалось, его разрывают пополам.       Антон бился в тихой, беззвучной истерике, слезы текли по щекам и капали на асфальт. Мир сузился до этой боли, до мерзкого хрипа и тяжелого дыхания над ним, до запаха чужого, липкого пота и вони перегара.       И самое страшное — это чувство полной, абсолютной беспомощности. Знание, что ты не человек, а вещь. Используемая и выбрасываемая игрушка. И что никто не придет. Никто не поможет. Никогда.

***

      Сон оборвался так же резко, как и начался. Антон вздрогнул и сел на кровати, сердце бешено колотилось, а по телу струился липкий, холодный пот. Снова, блять…       Он тяжело дышал, пытаясь прогнать остатки кошмара. В комнате было темно и тихо. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть те прикосновения, и снова почувствовал тошнотворный привкус страха и некого унижения.       Его резко выдернул из пустоты пронзительный трезвон будильника на телефоне. Антон вздрогнул, поднял голову. Он потянулся к телефону, чтобы выключить дьявольскую музыку, и в этот момент до него дошло. Утро. Школа.       Мысль была тяжелой и нежелательной. Он давно уже не появлялся на уроках. Если прогулы станут ну уж слишком частыми, начнутся звонки на дом. Свяжутся с родителями. Отец придет в ярость от такого позора, от того, что «его сын» позорит семью. Будет больно. Очень больно. Возможно, на этот раз он не отделается просто побоями.       Инстинкт самосохранения, тот самый, что помешал ему перерезать вены, теперь заставлял его двигаться. Механически, без единой мысли, он поднялся, побрел в ванную. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть оцепенение. В зеркале на него смотрело бледное, отрешенное лицо с темными кругами под глазами. Он не стал завтракать — есть все равно не хотелось, да и шума на кухне боялся.       Он быстро переоделся в старую, поношенную школьную форму, нашел свой рюкзак. В него были наспех, одним движением, впихнуты смятые учебники и тетради. Дверь в комнату родителей была закрыта, оттуда доносился храп. Сердце бешено колотилось, пока он на цыпочках пробирался по коридору к выходу. Рука дрожала, когда он поворачивал ключ в замке. Щелчок показался ему оглушительно громким. Он выскользнул на лестничную площадку, прикрыл за собой дверь и, наконец, смог перевести дух.       Воздух на улице был прохладным и свежим, но Антон его даже не чувствовал. Он шел, глядя себе под ноги, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.       Школа встретила его знакомой давящей атмосферой. Запах каких-то духов, большинство девочек духарятся, даже не думая, что это может мешать остальным. «Зачем? В школе итак душно, так ещё и они духарятся… Делать нехуй? Или всех убить хотят?» — негодовал Шастун.       Ещё был запах старого паркета и чего-то несъедобного из столовой. Антон прокрался в свой класс уже после звонка, надеясь стать невидимкой. Но невидимкой он быть перестал уже давно.       Первый же урок прошел относительно спокойно, но на перемене его нашли.       — О, смотрите кто к нам пожаловал! — раздался над самым ухом едкий, знакомый голос. Это был Егор Булатов, «король» их класса, сын местного участкового, любимец всех учителей. Рядом с ним, как тень, вертелся его прихвостень, Вова Макаренко. — Шастун соизволил явиться! Мы по тебе соскучились, бродяга.       Антон промолчал, уткнувшись в телефон. Молчание было его единственной тактикой. Молчи, и, может, отстанут.       — Что, опять папаша тебя отделал? — не унимался Егор, присаживаясь на соседнюю парту. — Или мамка твоя пьяная не пускала? Говорят, она за копейку готова.       Вова хихикнул. Антон сжал кулаки под столом, чувствуя, как по телу разливается горячая волна ненависти, хоть ему и не было дело до матери, но они же границ не знают.       — Чего молчишь, чучело? — Булатов ткнул его пальцем в плечо. — Тебе вопросы задают. Ты кто такой, чтобы игнорить?       Буллинг продолжался весь день. Он был разным: то едким и вербальным, то мелочным и пакостливым. То ему «случайно» подставляли подножку в коридоре, то «нечаянно» сталкивали его рюкзак с парты или стула на пол. То шептали вслед оскорбления, которые были слышны всему классу. Учителя делали вид, что не замечают. Таисия Евгеньевна, их классная, однажды попыталась приструнить Егора, но он бойко ответил: «Да мы просто по-дружески, Таисия Евгеньевна! Шутим!», и она отстала.       Антон держался. Он пытался держать себя в руках. Мысль о заказанной смерти была единственным светом в конце этого туннеля. Еще немного. Совсем немного, и все это закончится. Навсегда. Главное побыстрее деньги найти…       Но всему есть предел. Последней каплей стала большая перемена перед окончанием учебного дня. Антон сидел в туалете, в самой дальней кабинке, просто пытаясь переждать и перевести дух. Дверь в туалет с шумом распахнулась.       — Ну что, Шастун, прячешься? — это был снова Егор. — Воняет от тебя, как из помойки. Может, тебе вообще не в школе надо быть, а под забором с бомжами тусоваться? Я чистоплотнее чем ты, уёба. Как раз когда ты пришёл – завоняло.       Дверь кабинки с силой дернули, но Антон успел запереть её изнутри.       — Отстань, — тихо, но сквозь зубы, прорычал он.       — О-о-о, заговорил! — обрадовался Булатов. — Думаешь, если тебя папаня дома бить устал, то ты тут самый крутой? Ты — никто. Ноль. Пустое место.       Антон сидел, обхватив голову руками, и молчал. Он мысленно считал секунды до конца перерыва. И тогда одноклассник произнес то, что переполнило чашу:       — Знаешь, я вчера твою мамку видел. У ларька. Просила у мужиков на бутылку. Может, это ты её на панель поставишь, раз у вас дома денег нет? Хотя кому ты такой нужен, ущербный… Или тебя опять отпиздят дома? Бедненький…       Антон не помнил, как он встал, как отодвинул засов. Дверь кабинки с грохотом распахнулась. Перед ним стоял ухмыляющийся Егор. Он не успел сообразить, что происходит. Кулак Антона со всей силы и ненависти пришелся однокласснику прямо в челюсть.       Раздался глухой хруст. Парень, не ожидая такого, с глухим стоном отлетел к раковине, держась за лицо. По его подбородку текла кровь из разбитой губы.       На секунду воцарилась тишина, которую нарушил визг Вовы: «Ты чего, ахуел?!»       Ярость, которую Антон копил в себе целый день, вырвалась наружу. Он уже не контролировал себя. Он набросился на Егора, повалив его на мокрый, грязный пол, и продолжил наносить удары. Глухие, мокрые звуки. Крики. Вовка попытался оттащить его, получил локтем в живот и откатился, заходясь кашлем.       В этот момент в туалет вбежала Таисия Евгеньевна, которую наверное позвал кто-то из свидетелей этой потасовки.       — Шастун! Булатов! Что вы творите! Немедленно прекратите!       Она бросилась к дерущимся, пытаясь растащить их. Антон в каком-то угаре даже не сразу понял, кто его держит. Он оттолкнул её, не глядя. Учительница едва удержалась на ногах.       Все замерли. Даже Егор перестал сопротивляться, глядя на классную руководительницу широкими от ужаса глазами. Антон, тяжело дыша, поднялся. Его костяшки были содраны и окровавлены. Он смотрел на всех пустым, невидящим взглядом.       — Всё, — тихо, но отчетливо сказала Таисия Евгеньевна. Её голос дрожал. — Немедленно к директору. Оба.       Они шли по коридору под осуждающими, любопытными и интересующими взглядами других учеников и учителей. Егор, прижимая к лицу окровавленный рукав, бормотал что-то про самооборону. Антон шёл молча. Внутри у него было абсолютно пусто. Он уже не чувствовал ни страха, ни злости. Только ледяное спокойствие и облегчение.       Он знал, что сейчас будет разбор. Вызовут родителей. Отец придет. И тогда начнется настоящий ад. Но это уже не имело значения.

***

      Коридор до кабинета директора показался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках Антона глухим стуком. Он не слышал шепота за спиной, не видел любопытных и испуганных лиц, выглядывающих из классов. Он был внутри себя — в этой оглушительной, мертвой тишине, где осталась только одна мысль: «Скоро всё кончится».       Таисия Евгеньевна, бледная и взволнованная, резко открыла дверь кабинета. Директор, Ляйсан Альбертовна, девушка с строгим лицом и тёмными волосами, уложенными в тугой пучок, подняла на них глаза от бумаг.       — Ляйсан Альбертовна, у нас чрезвычайное происшествие! — голос классной руководительницы дрожал от возмущения и испуга. — Драка в туалете. Шастун напал на Булaтова. Явно без провокации! Я пыталась их растащить, а он… он меня оттолкнул!       Директор медленно отложила ручку. Её взгляд, тяжелый и оценивающий, перешел с окровавленного Егора на Антона, задержавшись на его содранных костяшках.       — Садитесь, — её голос был ровным и холодным, как лед, но явно в нём чувствуются нотки волнения. — Можно было детей сначала в медпункт отвести, — немного отчитала она учительницу. — Ну ладно, объясните, что произошло. Булатов, ты первый.       Егор, не дожидаясь второй команды, тут же начал, глотая слова и прикладывая окровавленный платок к губе:       — Он просто напал на меня, Ляйсан Альбертовна! Ни с того ни с сего! Я зашел в туалет, а он сидел в кабинке. Я ничего ему не сказал, даже не смотрел в его сторону! Он выскочил, как угорелый, и ударил меня. А потом… потом он меня избил, повалил на пол! Я просто пытался защищаться! И Таисию Евгеньевну он толкнул, все видели!       Он говорил с такой искренней обидой в голосе, что, казалось, сам поверил в свою ложь. Его взгляд бросал на Антона ядовитые, но торжествующие искорки.       — Антон? — директор повернулась к Шастуну. — Что ты можешь сказать в свое оправдание?       Антон поднял на неё глаза. Внутри все клокотало, но голос прозвучал глухо и отрешенно.       — Он врал, — просто сказал он.       — Как именно? — поинтересовалась девушка.       — Не могу сказать, простите… — он опустил голову.       — Антон, ты же понимаешь, что если не скажешь, то мы так и не сможем разобраться?       — Он… говорил про мою мать. Оскорблял… Всё время… Весь день. И сейчас тоже.       — Какие оскорбления? Конкретно, — потребовала Ляйсан.       — Не хочу говорить… — сказал тихо парень и начал вращать кольца на своих пальцах, пытаясь успокоиться.       — Шастун! Что за дела? Говори давай! — в разговор влезла Таисия Евгеньевна.       — Не кричите, пожалуйста, — попросила директор и снова посмотрела на Антона. — Антон, расскажи. Чем быстрее я узнаю правду, тем быстрее пойму как и что делать, — она выжидающе посмотрела на Шастуна.       — Он говорил… что она попрошайничает у ларька. Что… я её на панель поставлю, — Антон сглотнул ком в горле. Сказать это вслух, перед этими людьми, было новой пыткой.       — Врёт он всё! — взвизгнул Егор, поднимаясь. — Я ничего такого не говорил! Он сам себя выгораживает! Он ненормальный, у него вечно синяки, он, наверное, с бомжами дерётся, а потом на нас срывает!       Антон резко дернулся с места, его руки снова сжались в кулаки. В глазах вспыхнула та же дикая, слепая ярость.       — Ну-ка сядьте! — немного повысила голос директор, вставая. — Так и до отчисления недалеко. Антон, что-то ещё не очень хорошее сделаешь и будешь точно отчислен немедленно. Понимаешь?       Антон замер, чуть ли не дрожа всем телом. Воздух в кабинете накалился до предела. Было ясно, что правду установить невозможно. Слово «благополучного» Булaтова против слова «проблемного» Шастуна.       — В таком случае, — Ляйсан Альбертовна снова села, её лицо выражало крайнее неудовольствие. — Я вынуждена вызвать ваших родителей. Чтобы они, во-первых, забрали вас из школы, а во-вторых, разобрались в поведении своих детей, — сказала она и взяла телефон со стола в руки.       Первыми, как и следовало ожидать, приехали родители Егора. В кабинет вошла его мать — элегантная, пахнущая дорогими духами женщина с холодными глазами. За ней, солидно и не спеша, проследовал отец, одетый в строгий костюм, как с иголочки. Его взгляд сразу нашел Антона, оценивающе и презрительно скользнув по его поношенной форме.       — Ляйсан Альбертовна, что случилось? — мать Егора тут же бросилась к сыну, причитая. — Боже мой, родной мой! В каком виде! Кто это тебя так?       — Он, — Егор показал пальцем на Антона, сразу подобравший жалобный, страдальческий тон.       Начался спектакль. Родители Булатова требовали немедленных жёстких мер. Говорили о «нездоровых отношениях между одноклассниками», о «неадекватном и опасном ученике», о том, что они «не намерены терпеть угрозы для жизни своего ребенка». Отец Егора, опустив на Антона тяжелый взгляд, заявил, что «таких, как он, надо изолировать от общества, пока не поздно».       Антон сидел, опустив голову, и слушал это громкое, самодовольное жужжание. Он был лишь объектом, проблемой, которую нужно решить. Его версия событий никого не интересовала, хоть он и иногда ловил на себе какие-то сочувствующие взгляды директора.       И вот, наконец, в кабинете появился он. Отец. Дверь открылась, и вместе со сквозняком в комнату ворвался знакомый, тошнотворный запах перегара, слегка приглушенный жвачкой, но все равно ощутимый. Он был в своей старой рабочей куртке, волосы более-менее причесаны даже, глаза мутные, но злые, собранные. Он не был пьян, что сильно удивило Антона, но был достаточно злой, чтобы быть агрессивным и не сдерживаться.       — В чём дело? — его сиплый голос прозвучал как удар хлыста. — Мне звонят, срывают с работы. Этот недотёпа опять что натворил?       Ляйсан Альбертовна, слегка поморщившись от запаха, но сделав вид, что ничего не замечает, начала объяснять. Она говорила о драке, о том, что Антон напал на одноклассника, о том, что толкнул учительницу.       Отец слушал, и его лицо становилось все багровее. Когда директор закончила, он повернулся к Антону, и в его глазах вспыхнул тот самый ликующий, хищный восторг, который Антон видел утром, когда тот нашел банку с деньгами.       — Ах ты… — он прошипел, сделав шаг к сыну. — Позорище! В школе драться! Учительницу, значит, толкать! Я тебе щас устрою!              — Андрей Владимирович! В моем кабинете никаких расправ!       Андрей остановился и опустил руку, которой уже хотел ответить не легкий такой удар, но его взгляд по-прежнему прожигал Антона насквозь.       — Он сейчас со мной домой пойдет. И мы с ним поговорим, можете не сомневаться, — он бросил взгляд на родителей Егора. — Разберусь. Простите за беспокойство. Он больше не будет.       Мать Егора фыркнула, демонстративно отводя взгляд. Её муж скрестил руки на груди, всем видом показывая, что разговор окончен и виновный найден.       — Андрей Владимирович, инцидент серьезный, — попыталась вернуть контроль директор. — Нападение на ученика и, что немаловажно, на педагога! Это может повлечь за собой постановку на учет в комиссии по делам несовершеннолетних и даже…       — Да что вы мне тут будете рассказывать! — взорвался отец. — Я его дома так воспитаю, что он у вас тут святым станет!       Он грубо схватил Антона за плечо и рванул его к выходу. Антон не сопротивлялся. Он как марионетка покорно повернулся и пошел, чувствуя на спине множество взглядов — осуждающих, брезгливых, торжествующих. Он слышал, как мать Егора что-то язвительно сказала насчет «яблочко от яблони», а Ляйсан Альбертовна устало вздохнула.       Дверь кабинета директора закрылась, отсекая его от этого мира благополучия и лицемерия. Но он попадал в другой ад. Более реальный и безжалостный.       Они молча шли по школьному коридору. Хватка отца на его плече была железной, почти вывихивающей руку. Антон не смотрел по сторонам. Он смотрел вперед, на распахивающуюся перед ними дверь выхода, за которой его ждало не просто избиение, а тотальное уничтожение. В глубине души, под толщей страха и отчаяния, он почти ждал его. Потому что после этого отец будет пить и не обращать на него внимания, а значит можно будет своровать деньги, свои же, конечно же, и сбежать, чтобы подзаработать ещё, чтобы, наконец, заплатить киллеру. И тогда всё это закончится.       Дорога домой промелькнула в молчаливом, давящем напряжении. Отец, не говоря ни слова, грубо подталкнул Антона к грязной, повидавшей уже всё что можно и нельзя иномарке, припаркованной у тротуара. Садясь на пассажирское сиденье, Шастун с ужасом уловил знакомый запах перегара и табака, смешанный с ароматом мяты. «С перегаром за руль? Он что, бесстрашный?» — промелькнула в голове короткая, отвлеченная мысль.       Но удивление тут же потонуло в леденящем страхе. Было не до правил, не до рисков. Его ждало нечто более реальное и страшное, чем гипотетическая встреча с ДПС.       Отец резко тронулся с места, будто пытаясь выплеснуть агрессию через педаль газа. Он молчал, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели. Это молчание было густым, тяжелым, как смола, и пропитанным обещанием расплаты. Антон сидел, прижавшись к стеклу, и пытался не думать, глядя на мелькающие огни города. Каждый поворот, каждое торможение отдавалось в его душе новым витком тревоги.       Они резко остановились у знакомого подъезда. Андрей силой выдернул Антона из машины и, довольно сильно взяв за плечо, поволок к дому. Подъезд встретил их знакомым запахом сырости, хлорки и чего-то кислого. Отец, не выпуская железной хватки с плеча сына, с силой толкнул дверь в их квартиру.       Щелчок замка прозвучал для Антона как приговор. Едва они переступили порог, как первый удар обрушился на него. Короткий, мощный кулак в спину, чуть ниже лопатки. Антон с выдохом, больше похожим на стон, бросился вперед, наткнулся на вешалку и упал на колени.       — Отец… — успел он выдохнуть, но второй удар, уже в лицо, открытой ладонью по уху, оглушил его. В ушах зазвенело.       — Молчать, тварь! — прошипел отец. Его лицо исказила гримаса чистой, неразбавленной ненависти. — Я, значит, лежу и отдыхаю, а мне вдруг звонят и просят приехать! Позор на всю школу! Учительницу, ты учительницу толкать посмел!       Он схватил сына за волосы и с силой дернул на себя, заставляя встать. Парень, захлебываясь слезами и болью, попытался вырваться, но отец был сильнее, и текущая ярость придавала ему ещё больше сил.       — Где мама? — сдавленно спросил Антон, пытаясь найти хоть какую-то соломинку, хоть какой-то шанс на отсрочку. Может, она остановит…       — К подруге пошла! — рявкнул отец и всадил кулак ему в живот.       Воздух с шумом вырвался из легких Антона. Он согнулся пополам, захрипел, пытаясь вдохнуть. Мир поплыл перед глазами.       — Прости… отец… прости… — забормотал он, едва стоя на ногах, обхватив себя за живот. — Я больше… не буду… Я больше не буду!       — Будешь! — огрызнулся отец. — Ты всегда будешь! Ты — позор! И всегда им будешь! Зря ты вообще на свет появился!       Он бил. Бил методично, безжалостно, с наслаждением. Кулаки обрушивались на голову, на спину, в ребра. Антон пытался закрыться, уворачивался, отступал вглубь коридора, натыкаясь на стены. Он уже не просил прощения, не просил остановиться. Он просто мычал от боли, короткими, животными звуками.       Вдруг что-то теплое потекло из его носа. Парень провел рукой по лицу — пальцы испачкались алой кровью. Следующий удар пришелся в губу, он почувствовал, как она распухла и тут же наполнилась железным привкусом.       — Хватит… пожалуйста… — он попытался оттолкнуть его, но отец, словно разъяренный бык, снова набросился на него, прижал к стене и начал молотить по бокам, по груди.       Боль стала невыносимой. Каждый новый удар отзывался огненным взрывом где-то внутри. Ребра гудели. Бок болел. Антон сполз по стене на пол, на грязный, холодный линолеум. Он свернулся калачиком, подставляя под удары спину, подтянув колени к груди. Удары долбили его по лопаткам, по почкам, по ногам. Он уже не кричал. Он тихо хрипел, рыдая, и кровь с подбородка капала на пол, образуя маленькие, темные пятна.       — Ничтожество… позор семьи… — отец, тяжело дыша, произносил эти слова сквозь зубы, с каждым ударом вкладывая в них всю свою злобу. — Я тебя… на ноги поставил… а ты… У тебя всего лишь одна цель — не мешать мне, учиться и более-менее нормально себя вести, чтобы не вызывать подозрений. А ты даже этого не можешь сделать!       Антон уже почти не чувствовал боли. Она стала фоновым гулом, всепоглощающим и почти привычным. Он смотрел в щель под прихожей, в пыльную паутину, и думал о том, как странно, что мир не изменился. Всё та же пыль, те же тени. А его внутри разрывают на части.       Андрей, выдохшись, наконец остановился. Он стоял над ним, тяжело дыша, его куртка была расстегнута, лицо залито потом. Он смотрел на сына, сжавшегося в комок на полу, с окровавленным лицом и грязной, помятой формой, с ненавистью и брезгливостью.       — Чтоб больше не появлялся мне на глаза, мразь, — прохрипел он. — Понял? Слышишь меня? Идиота кусок. И приберись тут.       Антон не ответил. Он просто лежал, всхлипывая, каждый вдох давался ему с трудом, отзываясь острой болью в боку.       Старший плюнул на пол рядом с ним, развернулся и грубыми, тяжелыми шагами побрел на кухню. Скоро донесся привычный звук — хлопок открываемой бутылки, затем звонкий стук стакана о стол.       Антон остался лежать в коридоре один. В полумраке, в тишине, нарушаемой только его прерывистыми, хриплыми всхлипами и приглушенным бормотанием отца из кухни. Он лежал в луже собственной крови и слёз, разбитый, униженный, стертый в порошок. И снова, как тогда с разбитой банкой, он чувствовал, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается, гаснет и превращается в пепел. Теперь он был абсолютно, кристально чист в своем решении. Осталось только найти деньги. Любой ценой.       Антон попытался встать с пола. Тело болело так, что хотелось кричать. Особенно болел бок — каждый вдох давался с трудом. Из кухни доносились звуки — отец пил и что-то бубнил себе под нос. Парень понял, что нужно действовать сейчас, пока тот не напился в стельку. Он кое-как доплелся до родительской спальни. В комнате было грязно и неприятно пахло. Нужно было найти кошелёк. Сначала он порылся в карманах отцовской кофты, висевшей на стуле. Там были только крошки и сигареты. Потом проверил штаны на полу — тоже пусто. Сердце Антона ёкнуло. А вдруг деньги уже потратили? Тогда все его надежды рухнут. Денег, правда, было всё равно немного, но это уже что-то чем ничего. Он опустился на колени, хотя боль в боку стала ещё сильнее, и заглянул под кровать. Среди пыли и мусора он увидел старые рабочие ботиночки Андрея.       Вдруг он вспомнил — отец часто прятал деньги в самые неожиданные места, чтобы мать не нашла. Антон схватил один ботинок. Он был тяжеловат. Парень перевернул ботинок, и из него выпал знакомый потрепанный кошелек. Тот самый, в котором лежали его кровные деньги.       Руки у Антона задрожали. Он быстро расстегнул кошелек и вытащил оттуда все свои купюры. Он даже не стал их пересчитывать — просто засунул поглубже в карман штанов. Кошелек он бросил обратно в пыль под кровать. Теперь нужно было убираться отсюда.       Он пошел в свою комнату. Хотелось умыться, но идти в ванную было страшно — можно было нарваться на отца. Вместо этого он нашел пачку влажных салфеток. Салфетками он стёр с лица засохшую кровь. Губа была распухшей, но из носа больше не шла кровь. В зеркало он смотреть не стал — было страшно увидеть свое лицо.       Он снял грязную кофту с алыми пятнами крови и надел темную толстовку с капюшоном. Она была свободной и не так давила на больные места.       Потом он подошёл к двери своей комнаты и замер, прислушиваясь. Из кухни доносился храп — похоже, отец уснул за столом. Это был шанс. Антон на цыпочках пошел к выходу. Каждый шаг отзывался болью во всем теле. Вот он добрался до входной двери. Взялся за холодную металлическую ручку и медленно-медленно начал её поворачивать. Щелчок замка прозвучал невероятно громко. И сразу же из кухни послышался сиплый крик: «Куда, сука?! Куда собрался?»       Антон обернулся. В проёме кухонной двери стоял отец. Он был уже пьян, шатался, но глаза горели злобой.       — Я… на улицу, — тихо сказал Антон, отступая к двери. — Г-гулять.       — Гулять? — отец захихикал. — После того что устроил? Никуда ты не пойдешь! Иди сюда! — он сделал шаг к сыну, но его движения были медленными и неуверенными.       И тут в Антоне что-то щелкнуло. Будто открылось второе дыхание. Страх вдруг куда-то ушел, а вместо него появилась дикий адреналин. Он не мог позволить, чтобы его снова избили. Он резко дернул дверь на себя и выскочил на лестничную площадку. Отец бросился за ним, но Антон захлопнул дверь прямо перед его носом.       Из-за двери сразу понесся благой мат. Отец орал, что убьет его, бил кулаками и ногами в дверь. Хотя зачем, если он мог просто открыть её, Антон не понимал. Алкаш, блять.       Вдруг дверь открылась и Антон уже не слушал что тот кричит. Он побежал вниз по лестнице, хватаясь за перила, спотыкаясь на ступеньках. В скором времени парень выбежал из подъезда и остановился, чтобы перевести дух. Оперся руками о колени и тяжело дышал.       Через минуты три Антон выпрямился и огляделся. Он был на улице. Он был свободен на какое-то время. Деньги лежали у него в кармане.       Шастун дрожащими руками достал из кармана смятые купюры. Он начал пересчитывать деньги. Сто рублей… тысяча… три тысячи… Сумма оказалась меньше, чем он надеялся. Гораздо меньше. Блять, у меня и до этого было не очень много, а сейчас так вообще пиздец.       Он пересчитал еще раз, медленнее, надеясь, что ошибся. Но нет — не хватало чуть больше половины. Отец, видимо, уже успел потратить пропить часть.       Антон прислонился лбом к холодной бетонной стене. Чувство безысходности снова накатило на него. Этих денег катастрофически не хватало. Нужно было заработать ещё очень много.       Он думал о своих вариантах. Работа на складе приносила копейки. Чтобы накопить нужную сумму, потребовались бы месяцы. А жить столько в аду он больше не мог. Нужно было что-то другое. Что-то рискованное. Может, попробовать украсть? Не-не-не, до такого уровня я опускаться не буду.       Надо найти подработку без документов, где платят сразу и много. Но где найти такую работу? Он медленно побрёл по улице. В кармане лежали жалкие крохи, которых не хватало для свободы. Теперь ему предстояло найти способ добыть остальное. И времени у него было совсем мало.