Киллер, который спас жизнь

      Следующие несколько дней Антон провёл в бесконечных и унизительных поисках. Каждое утро он выходил на улицу, стараясь держаться подальше от школы и от дома, и шёл в промзоны, на рынки, в магазины — туда, где, как он думал, могли нужны «мальчики на подхвате». Боль в ребрах потихоньку утихала до тупой ломоты, но синяки на лице он прятал под капюшоном.       Первой была маленькая пекарня. Запах свежего хлеба выманил его внутрь.       — Мне бы… поработать. Разгружать что-нибудь, мыть, — робко сказал он пожилой женщине за прилавком.       — Тебе сколько лет-то, мальчик? — прищурилась она.       — Восемнадцать, — солгал Антон, стараясь выглядеть взрослее.       — Паспорт покажи.       — С… собой нет.       — Без паспорта не могу, — женщина покачала головой, и её взгляд стал подозрительным. — Иди отсюда, не отвлекай.       Дальше был склад у авторынка. Мужик в засаленной куртке, похожий на бригадира, курил у ворот.       — Работы нет? — спросил Антон, подойдя поближе.       — Есть. Коробки таскать. Смена — пятьсот. Но по паспорту договор, — отрезал мужик, не глядя на него.       — Я могу без договора. Мне хоть триста.       Мужик наконец повернулся, окинул его с головы до ног, задержался на сине-желтом пятне под глазом, едва видном из-под капюшона.       — Проваливай, сопляк. Проблем нам не надо. Ищешь работу — иди в ментовку, они тебе «работу» найдут, — он грубо фыркнул дымом в сторону Антона.       Потом была строительная площадка. Шум, грохот, пыль. Антон подошёл к группе рабочих, обедавших прямо на плитах.       — Подработать можно? Подносчиком?       Один, помоложе, даже заинтересовался: «А силу есть?» Но старший, с обветренным лицом, оборвал:       — Он же пацан, Лёха. Тебе штрафов охото? Или чтоб он тут череп себе проломил? Малолеток не берём. Иди, парень, учись, пока голова цела.       Каждый отказ был как удар тупым ножом. Мир взрослых, мир работы, казался наглухо закрытой крепостью, куда его, несовершеннолетнего, не пускали. Отчаяние копилось, тяжелея с каждым днём. Деньги в кармане таяли на скудную еду, а до нужной суммы было как до луны. Мысль о том, чтобы вернуться в школу или домой, вызывала приступ паники. Оставалось только одно — пойти туда, где не спрашивают паспорт, где платят наличными и сразу. Туда, где темно, громко и всё решают деньги.       Вечером пятого дня, когда уже стемнело, Антон стоял перед входом в клуб «Аврора». Громкая, давящая музыка вырывалась наружу вместе с вспышками стробоскопов. У дверей толпились нарядные люди, смеялись, целовались. Он чувствовал себя чужеродным пятном в своей старой тёмной толстовке. Сердце бешено колотилось. «Просто зайду», — убеждал он себя. — «Спрошу у бармена, может, посудомойка нужна…»       Охрана — два здоровенных бугая в чёрном — лениво оглядели его. Один что-то крикнул другому на ухо, тот хмыкнул и махнул рукой: «Проходи». Их даже не заинтересовал его возраст. Видимо, сочли за задержавшегося курьера или просто за потерявшегося подростка, которого не стоит трогать. Антон, подавив удивление, проскользнул внутрь.       На него обрушилась стена звука. Басы били прямо в грудь, свет резал глаза. Воздух был густым от сигаретного дыма, духов и чего-то сладковато-химического. Он пробирался к барной стойке, чувствуя на себе случайные взгляды. У бара он замер, не зная, что делать. Бармен, красивый мужчина с ирокезом, сразу к нему подошёл.       — Чё надо, пацан? — прокричал он через грохот музыки.       — Мне… работу, — начал было Антон, но бармен лишь скривился.       — Тебе не сюда! Клиенты ждут!       — Тогда… пиво, — выдавил Антон, сунув руку в карман. Ему нужно было хотя бы задержаться, выглядеть как гость.       Он получил бутылку какого-то дешёвого пива и пристроился у стены. Горьковатая жидкость обжигала горло, но через несколько глотков стало легче. Музыка уже не резала так уши, тело начало расслабляться. Он пил быстро, почти не чувствуя вкуса, желая одного — заглушить внутренний вой, стереть границы этого дня. Через двадцать минут бутылка была пуста, а в голове закружилась приятная, ватная пустота. Страх отступил, куда-то испарилась острая боль от мыслей. Он заказал ещё одну.       Ко времени, как он допил вторую, мир стал плыть. Ноги плохо слушались, всё вокруг казалось немного замедленным и безопасным. Именно тогда к нему кто-то подошёл.       — Не часто тут таких юных парнишек вижу, — раздался басистый голос прямо над ухом.       Антон обернулся, пошатнувшись. Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти, одетый в идеально сидящий костюм без пиджака, дорогую рубашку с расстегнутым воротом. Его лицо было ухоженным, с лёгкой сединой у висков, а взгляд — оценивающим и внимательным.       — Я… я просто…       — Ничего, ничего, — мужчина улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Вижу, скучаешь. Меня Михаил зовут. Не хочешь составить компанию? В VIP-комнате тише, и выпить есть что покрепче пива.       Антон задумался. В голове гудело, мысль о «крепком» и «тишине» казалась раем. А ещё этот Михаил выглядел как человек с деньгами. Вдруг… вдруг он сможет помочь с работой? Или хотя бы просто поговорить, как взрослый со взрослым?       — Ладно, — кивнул он, стараясь не заплетаться языком.       Михаил положил ему руку на плечо — жест казался дружеским, — и повёл вглубь клуба, мимо танцпола, к неприметной двери с глазком. Охранник у двери кивнул Михаилу и пропустил их. Внутри было действительно тише, играла приглушённая музыка. Комната была обставлена низкими диванами, стоял столик с напитками. Никого больше не было.       — Садись, располагайся, — мужчина подвел его к дивану, налил из хрустальной графина что-то янтарное в два бокала. — На, пробуй. Коньяк хороший.       Антон сделал глоток. Напиток обжёг рот и горло, заставив его скривиться. Михаил громко засмеялся.       — Привыкай ко вкусу взрослой жизни, — он сел рядом, слишком близко. Его рука легла на спинку дивана за спиной Антона. — Расскажи о себе. Что за буря в таком юном создании?       Антон, опьянённый и одинокий, начал говорить. Сперва общими фразами, потом, поддаваясь наводящим вопросам этого мужика, всё больше — о проблемах в школе, о непонимании дома. Не о самом страшном, конечно. Но и этого хватило, чтобы мужчина кивал с видом мудрого сочувствия, подливал коньяк и говорил: «Я понимаю… Это тяжело… Ты сильный».       Чем больше Антон пил, тем более размытыми становились границы. Рука Михаила с дивана опустилась ему на плечо, потом начала медленно двигаться по спине. Антон замер.       — Ты очень напряжён, — прошептал он прямо в ухо мальчику. Его дыхание пахло коньяком и дорогим кофе. — Нужно расслабиться. Я помогу.       Прежде чем Шастун успел что-то сообразить, Михаил ловким движением снял с него толстовку. Антон инстинктивно попытался отодвинуться, схватить её обратно.       — Что вы делаете?!       — Расслабься, — голос потерял те дружелюбные нотки, в нём появилась металлическая твердость. — Ты же хочешь помочь себе? Я могу помочь. У меня есть возможности, — он прижал Антона к спинке дивана, его сила была не грубой, но неоспоримой. Другой рукой он начал стягивать с парня футболку.       — Стойте… не надо… — Антон попытался вырваться, но тело не слушалось, было ватным от алкоголя и накатившей паники. Футболка соскользнула через голову.       Михаил откинулся, окидывая его взглядом. В том взгляде не было уже ни сочувствия, ни дружелюбия. Была холодная, хищная оценка. Он заметил жёлто-зелёные синяки на рёбрах, и его губы растянулись в странной улыбке.       — Вижу, жизнь тебя не щадит… Ничего. Сейчас всё будет хорошо.       Он встал, снял свой ремень, потом, не торопясь, расстегнул и снял штаны. Антон, в одних джинсах, сидел на диване, словно парализованный. Мозг отказывался верить в то, что происходит. Этот цивилизованный, богатый человек… нет, это не может быть снова. Не может!       — Ложись на живот, — мягко скомандовал Миша.       — Нет… — выдохнул Антон. — Пожалуйста… Я уйду… Я ничего не скажу…       — Ты никуда не уйдешь, — Михаил сел рядом, снова положил на него руку, и теперь его прикосновение вызывало тошноту. — Ты сам пришёл сюда. Сам согласился. Расслабься, это будет приятно. Я научу тебя… получать удовольствие, — он наклонился, и его губы коснулись шеи Антона. Парень дёрнулся, как от удара током.       — Не трогайте меня! — он попытался оттолкнуть его, но мужик легко поймал его запястье и прижал к дивану.       — Довольно упрямиться, — его голос стал тише и опаснее. Он взял со стола свой бокал с коньяком, окунул в него пальцы. — Видишь? Всё будет гладко.       Ледяная от ужаса, знакомая до дрожи волна накатила на Антона. Он увидел этот мокрый блеск на пальцах, понял, что сейчас произойдет. Всё внутри него взревело в протесте.       — Нет! — он закричал, впервые за вечер обретя силу в теле, и рванулся, пытаясь встать.       Но Михаил был быстрее и сильнее. Он рывком перевернул Антона на живот, придавил всем весом.       — Я сказал, лежать! — его шёпот теперь был полон злобы. Холодные, липкие от коньяка пальцы грубо нащупали пояс джинсов, стали расстёгивать пуговицу.       Антон бился под ним, задыхаясь, слезы заливали лицо. Он вырывался, но хватка была железной. Джинсы стянули с бёдер. Воздух коснулся кожи, и это ощущение было невыносимым унижением.       — Перестань… пожалуйста… не делайте этого… — он рыдал, уткнувшись лицом в кожаную обивку дивана, его слова превращались в невнятное бормотание. — Я сделаю что угодно… только не это… пожалуйста… Прошу вас… Я уйду и забуду всё… Никому не скажу… Пожалуйста… Блять, нет, только не снова…       Его мольбы разбивались о каменную тишину комнаты, заглушаемую лишь доносящейся из-за двери дробью басов. Мужчина не отвечал. Он методично, с отвратительной практичностью, смачивал пальцы, игнорируя судорожные попытки Антона вырваться.       Потом случилось то, чего Антон боялся больше всего. Холодное, скользкое прикосновение там, где его не должно было быть. Он взвыл, тело выгнулось в немом крике. Он ввёл палец, но ненадолго. Спустя секунд десять Михаил, фыркнув от раздражения, вытащил палец.       — Слишком непослушный и упрямый, — проговорил он, и в его голосе слышалось лишь досада, как если бы он имел дело с капризным механизмом, который надо починить, но тот никак не чинится. — Надо удобнее.       Он с силой перевернул Антона на спину. Парень, ослеплённый слезами и ужасом, ничего не видел, только чувствовал, как его руки и ноги двигают, как марионеткой. Мужчина грубо подхватил его под колени, его сильные руки без труда подняли ноги Антона вверх, согнув в коленях и разведя в стороны. Шастун оказался в чудовищно уязвимой, унизительной позе, его тело было изогнуто, открыто.       — Нет… нет, нет, нет… — зашептал мальчик, закрывая лицо руками, пытаясь отвернуться. Его протесты были уже не криком, а хриплым, отчаянным голосом. — Не надо… я умоляю… я всё… я сделаю всё что угодно… только не это… вы не понимаете… я не могу снова… пожалуйста… остановитесь… заберите всё, что у меня есть… телефон, остатки денег… только отпустите… Господи, пожалуйста… — он бормотал, захлёбываясь слезами и слюной, его разум метался, цепляясь за любую возможность, любое слово, которое могло бы остановить неизбежное. Но в его мольбах слышалась уже обречённость, понимание того, что его слова — всего лишь пустой звук для человека, склонившегося над ним. Воздух в комнате казался ледяным, каждый вдох обжигал лёгкие. Мир сузился до этого дивана, до смазливого лица Миши, исторгающего спиртные пары́, до невыносимого ожидания новой, знакомой до боли боли.       Мужик плюнул себе на ладонь, растёр свой член, затем сплюнул прямо на промежность Антона. Холодная, липкая влага заставила парня содрогнуться всем телом. Он успел лишь коротко вдохнуть перед тем, как тупая, невыносимая боль разорвала его изнутри.       — А-а-а-а-а! — крик вырвался из его груди сам собой, дикий, животный, нечеловеческий. Его тело взметнулось, пытаясь вырваться из этого чудовищного вторжения, но руки Михаила, державшие его за колени, лишь впились в кожу с такой силой, что Антон почувствовал, как под пальцами мужчины проступают и множатся синяки. Его ноги онемели от боли и хватки, но он продолжал биться, как рыба на крючке, тряся головой, пытаясь как-то отбиться.       — Лежи смирно, — сквозь зубы прошипел мужчина, и его тело двинулось вперёд, вгоняя свой член глубже. — Не ори так, всё равно никто не услышит, комната закрыта.       Но Антон не мог не кричать. Каждый толчок был новым ударом боли. Она была абсолютной, всепоглощающей. Она сожгла весь алкоголь в крови, выжгла из головы туман, оставив только кристально ясное, невыносимое ощущение насилия. Он мычал, захлёбывался собственными рыданиями и слюной, его тело судорожно дёргалось в такт отвратительным толчкам.       — Тише, я сказал! — раздался резкий хлопок. Пощёчина оглушила Антона, на мгновение смешав физическую боль с новой, жгучей болью на щеке. Слёзы брызнули из его глаз с новой силой. Он уже не кричал, а ревел — глухо, безнадёжно, уже лицом в подушку дивана, из которого теперь пахло пылью, кожей и его собственным страхом.       Над ним стонал этот омерзительный человек. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, стоны были низкими, довольными. Казалось, он наслаждался не только процессом, но и этой беспомощностью, этими рыданиями, этой абсолютной властью над живым, ломающимся существом под ним.       Это продолжалось будто вечность. Каждая секунда была отдельным адом. Антон перестал вырываться, у него не осталось сил. Он просто лежал, залитый слезами и по́том, сжимая зубы до хруста, пока его тело грубо тряслось от ритмичных толчков. Он ушёл внутрь себя, в ту самую пустоту, где не было ничего, кроме отдалённого гула боли и чувства, что его больше нет, есть только это снова изуродованное тело.       Наконец движения Михаила стали резче, судорожнее. Он глухо застонал, вытащил из Антона член и горячей, липкой струёй кончил ему на живот и грудь. Отвратительное, тёплое ощущение растекающейся жидкости стало последней каплей. Антон содрогнулся всем телом, его вырвало — но желудок был пуст, и он просто болезненно свело мышцы, давясь воздухом и желчью.       Мужчина тяжело отдышался, потянулся за салфеткой со столика, небрежно вытер себя и встал. Его тень упала на Антона, всё ещё лежащего в позоре, в слезах, в собственных выделениях и сперме.       Антон не мог пошевелиться. Боль между ног была огненной, пульсирующей. Он лежал, сжавшись в комок, пытаясь хоть как-то прикрыться, но руки не слушались. Он просто плакал. Тихие, бесконечные слёзы текли по вискам и капали на диван. Он смотрел на потолок слезящимися, пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме глухой, безысходной боли.       Миша тем временем спокойно оделся, поправил рубашку, пригладил волосы. Он снова выглядел как респектабельный, собранный мужчина. Затем он взял свой пиджак, висевший на спинке кресла, достал из внутреннего кармана тонкий кожаный портмоне. Раскрыл его, вынул одну купюру. Не рублёвую.       — Я же говорил, что помогу, — его голос снова стал бархатным, но таким противным, и в нём звенела ледяная издевка. — И за моральную компенсацию. Ты заслужил.       Он положил тысячу долларов на край дивана, рядом с пятном от слёз. Зелёная купюра лежала там, как насмешка, как цена его разорванного достоинства.       — Если захочешь повторить… — он достал из того же портмоне чёрную визитку с золотой обводкой и протянул её Антону. — Звони. У меня всегда есть работа для такого… старательного парня.       Антон медленно повернул голову. Его взгляд, полный немой ненависти и отчаяния, упал на визитку, потом на бесстрастное лицо мужчины. Что-то в нём ёкнуло, короткая, яростная искра живого чувства прожгла апатию. Он резко, со всей остаточной силы, вырвал визитку из протянутых пальцев, смял её в крошечный, твёрдый комок и швырнул в дальний угол комнаты.       Визитка бесшумно отскочила от стены и закатилась под диван. Мужчина лишь пожал плечами, в его глазах мелькнуло что-то между раздражением и презрительным развлечением.       — Как знаешь. Моё дело — предложить. Деньги бери, пригодятся. На лекарства уж точно, — он кивнул в сторону его окровавленных, изуродованных бёдер и промежности.       И, не оглядываясь, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась. Тишина, которая воцарилась после его ухода, была оглушительной. Даже приглушённая музыка из зала казалась теперь далёким, нереальным гулом. Антон лежал один в полумраке VIP-комнаты. Боль нарастала с каждой секундой, теперь, когда адреналин и шок отступали. Он скулил, пытаясь свернуться ещё плотнее, но любое движение отзывалось новой вспышкой боли между ног.       Его взгляд упал на зелёную купюру, лежащую рядом. Тысяча долларов. Сумма, о которой он не мог и мечтать. Сумма, которая приближала его к цели наполовину. Деньги, за которые он только что продал последние крохи себя, последнюю иллюзию, что его тело может принадлежать только ему.       Он протянул дрожащую, липкую руку. Пальцы схватили купюру. Бумага была прохладной и шершавой. Он сложил её, прижал к груди, к своему «грязному, опозоренному» телу. И снова зарыдал — уже не от боли, а от горького, невыносимого стыда и понимания. Понимания того, какой ценой теперь будет оплачен его «выход». Какой ценой он купил себе эту жалкую, окровавленную свободу.       Слёзы медленно высыхали, оставляя на лице солёные, стянутые дорожки. Боль, пульсирующая и жгучая между ног, заставила его наконец пошевелиться. Движения были медленными, осторожными, каждое из них отзывалось свежей волной тошноты и стыда. Он нашёл на полу салфетки, которые Михаил использовал для себя. Их было немного, они казались отвратительными, но выбора не было. Антон, стиснув зубы, стал вытирать с живота и груди липкую, почти засохшую сперму, а потом, содрогнувшись, попытался промокнуть и то, что просачивалось из него самого. Бумага окрасилась в розоватый цвет. Он швырнул её в урну, стоявшую в углу.       Одеваться было пыткой. Трусы и джинсы натирали воспалённую, разорванную кожу так, что в глазах темнело. Толстовка пахла потом, страхом и чужим одеколоном. Он натянул её, и ткань, казалось, жгла тело, напоминая о каждом прикосновении. Собрав волю в кулак, он поднял с пола свой старый, потрёпанный телефон и сунул в карман свёрнутую в тугой рулон тысячу долларов.       Выйдя из комнаты, он снова попал в грохочущий ад клуба. Шум теперь бил по мозгам, как молотком. Он, пошатываясь, пробился к барной стойке. Бармен с ирокезом узнал его и поднял бровь.       — Ещё, — хрипло сказал Антон, кладя на стойку несколько скомканных рублей из остатков своих денег. — Что покрепче. Два.       Бармен, не задавая вопросов, налил два шота какого-то дешёвого, мутного виски. Антон схватил первый бокал, залпом выплеснул огненную жидкость в горло. Она обожгла горло. пищевод, но притупила острую кромку боли внизу живота. Второй он выпил так же быстро, поставив бокал на стойку с глухим стуком. Алкоголь снова ударил в голову, смешавшись с остатками предыдущего, создав тяжёлый, токсичный туман. В этом тумане было легче. В нём тонул стыд.       Он вывалился на улицу. Ночной воздух, холодный и сырой, ударил в лицо, но не протрезвил. Он просто пошёл. Куда глаза глядят. Ноги несли его сами, а ум, отстранённый и воспалённый, лихорадочно работал. Тело опять использовали. Опять изнасиловали. Я… опять грязный.       Мысль билась, как пойманная птица, о стены черепа. Он чувствовал себя испачканным изнутри. Отмыться бы. Стереть эту ночь, этого человека, его прикосновения, его запах. Но как? Деньги в кармане были самой грязной частью этого всего. И самой нужной.       «Как зарабатывать?» Тупик. Все дороги, кроме одной, казались перекрыты. А та одна дорога вела назад, в ту VIP-комнату, к другим Михаилам, к другим тысячам долларов. Его вырвало прямо на асфальт, у обочины. Желчь и виски. Продавать тело? Нет. Никогда. Не после этого. Не после той боли, того унижения, того чувства, что ты – вещь, кусок мяса. Хоть это и деньги. Быстрые. Огромные. Но цена… цена была его последними обломками себя. Он не мог. Он просто не мог. Я пытался забыть весь этот ужас… Но сегодня ситуация всё усугила…       Часы на телефоне показывали глубокую ночь. Город спал, только редкие фары прорезали темноту. Антон брел по пустынным улицам, мокрым от недавнего дождя. В его отражениях в лужах мелькало бледное, искажённое страданием лицо незнакомца.       Он остановился, прислонился к холодной стене какого-то офисного здания и снова достал телефон. Палец дрожал, когда он открыл мессенджер, нашёл тот самый чат. Перечитал последние сообщения. Цифра. Огромная, неподъёмная. Но теперь… теперь у него была тысяча долларов. Это был крючок. Надежда.       Он увидел круглосуточное кафе с тускло горящим жёлтым знаком. Зашёл внутрь. Запах старого масла и кофе. За стойкой дремал бородатый бариста. Антон кивнул ему, сам даже не понял зачем, и прошёл в самый дальний угол, за столик у стены, спрятанный в тени. Упал на стул, глухо промычал от боли. Всё заныло с новой силой.       Достал телефон. Открыл чат с киллером. Палец остановился на строке ввода. «Здравствуйте… У меня есть часть суммы. Можно ли внести предоплату? А остальное… после? Когда всё будет сделано».       Он посмотрел на текст и стёр его. Слишком прямо. Слишком подозрительно. «Есть возможность внести предоплату 50%. Остальное гарантированно будет после выполнения».       Стёр. «Гарантированно» — звучало как ложь. Как он может гарантировать что-то, будучи мёртвым? «Обсуждался заказ. Я могу внести тысячу долларов сейчас. Это серьёзно. Остальное – по факту».       Снова стёр. «По факту»… фактом будет его смерть. Это был обман. Глупый, отчаянный обман.       Пальцы дрожащие скользили по стеклу. Он писал и стирал, писал и стирал. Каждая формулировка казалась неубедительной, кричащей о его отчаянии и лжи. Прошло минут двадцать. Голова раскалывалась. В кафе вошла компания шумных ночных гуляк, но он их не замечал.       На пятой попытке он просто выдохнул и написал то, что вертелось в голове, без прикрас:

Вы • 23:01

Доброй ночи. Денег на полную сумму пока нет. Но у меня есть 1000$. Это всё, что есть. Могу отдать их как предоплату. Очень нужно, чтобы это произошло быстрее. Остальные деньги… я найду и передам потом. Буду очень благодарен, если так можно.

      Он зажмурился и нажал «Отправить».       Ответ пришёл почти мгновенно. Без задержки, будто человек по ту сторону экрана только этого и ждал. P.A.S • 23:02 Нет. Работаю только по полной предоплате. Без исключений. Рисковать не хочу.       Холодная, железная формулировка. Антон почувствовал, как всё внутри сжимается в комок. Нет. Не может быть. Это его последний шанс. Он начал писать снова, быстро, сбивчиво, умоляюще.

Вы • 23:03

Пожалуйста. Я не обману. Эти 1000$ – всё, что у меня пока есть. Я отдам их сейчас. Остальные – обязательно передам после. Мне это ну очень надо понимаете?

P.A.S • 23:03 Нет. Правила есть правила.

Вы • 23:04

Я могу отдать больше потом! На 20% больше! Сделайте скидку!

      Отчаянно торговался он. P.A.S • 23:04 Не в деньгах дело. Без полной суммы — я не начинаю работу. Это финальный ответ.       

Вы • 23:05

Я… я не могу сейчас найти столько. Вы моя последняя надежда сейчас. Я умоляю вас. Хоть что-то. Пусть это будет задаток. Мы встретимся, я отдам вам эти деньги, вы поймёте, что я не вру. Пожалуйста.

      Он отправлял сообнение за сообщением, умоляя, предлагая, цепляясь за призрачную возможность. Он писал о своём отчаянии, о том, что ему нечего терять, что он готов на всё. Минуты растягивались. Он уже почти потерял надежду, когда пришёл новый ответ. Спустя пятнадцать минут непрерывных, истеричных уговоров: P.A.S • 23:20 Ты очень настойчив. Это… интересно. Ладно. Встретимся. Только для разговора и чтобы взять предоплату. Никаких гарантий после этого. Время и место я скажу за час до встречи. Будь на связи. И будь готов ответить на вопросы. Если что-то не понравится – уйду и вообще не буду брать твой заказ.       Облегчение, острое и головокружительное, ударило в виски. Он едва не выронил телефон и поспешно отправил сообщение.

Вы • 23:21

Спасибо. Спасибо большое. Я буду. Я готов на всё.

P.A.S • 23:21 Завтра. Жди сообщения утром. Не пиши больше сегодня.

Вы • 23:21

Хорошо. Буду ждать.

      Чат замолк. Антон откинулся на спинку стула, дрожа всем телом. Он сделал это. Выбил шанс. Маленький, шаткий, но шанс. Завтра. Завтра может всё измениться.       Он сидел, уставившись в тусклую лампу над столиком, сжимая в кармане свёрток с деньгами. Мысли путались, смешиваясь с усталостью, болью и остатками алкоголя. Тело ныло, ум отключался. Веки налились свинцом. Он положил голову на холодную столешницу, просто чтобы дать отдых шее.       Он сам не заметил, как провалился в сон. Это был не сон даже, а мгновенное, беспросветное отключение. Без сновидений, без кошмаров. Просто чёрная, беззвёздная пустота, в которую рухнуло его измождённое сознание. На столе рядом лежал потухший экран телефона, хранящий договорённость о завтрашней встрече, которая должна была изменить всё.