Choices

Я здесь, Редж. Я здесь. А я не понимаю, сколько раз мне нужно повторять тебе, что этого недостаточно. Джеймсу снова начали сниться кошмары. Он не знает, почему. Прошел почти год, и вроде бы ничего не случилось. По крайней мере, с ним. Кошмары изменились. Регулус всегда стоит один в темноте. Не потому, что сейчас ночь или кто-то выключил свет, а потому, что больше ничего нет. Ни стен, ни пола. Ни неба, ни земли. Все черно, и он просто... там. Один. Боится. Джеймс зовет его, но он не слышит. Он тянется к нему, но не может прикоснуться. И это, честно говоря, пугает. Наблюдать, как в его глазах нарастает ужас, и не иметь возможности ничего с этим поделать. На этом сны могли бы закончиться, а Джеймс всё равно проснулся бы в холодном поту. Но на этом они не заканчиваются. В какой-то момент, пока Джеймс все истеричнее пытается добраться до Регулуса – добиться от него хотя бы взгляда, – из темноты начинают тянуться руки. Если они принадлежат телам, Джеймс их не видит. Только руки. Они хватают Регулуса за лодыжки, за икры, за запястья. И Регулус начинает кричать. Умолять. Джеймс. Джеймс. Джеймс. Его голос разрывается на две части, зовет его. Я здесь, Редж. Я здесь. А я не понимаю, сколько раз мне нужно повторять тебе, что этого недостаточно. Джеймс вскакивает, тяжело дыша, на влажных от пота простынях. Его трясёт, он прикусывает язык, чтобы сдержать то, что застряло у него в горле. Всхлип. Крик. Его ужин. Перед сном он наложил на кровать заглушающее заклинание, и делает это каждую ночь. Он не знает, кричит ли, но, кажется, да. Проходит несколько минут, и он начинает успокаиваться, дыхание постепенно выравнивается. Сейчас ночь, до тренировки по квиддичу больше трёх часов. Тем не менее, он ни за что на свете не заснёт. После нескольких секунд нерешительности он откидывает одеяла и встает с кровати. Если уж ему предстоит бодрствовать, то с пользой. Он хватает эссе по Заклинаниям, над которым работал, и выскальзывает из общежития, стараясь не возмущаться тем фактом, что Ремус явно больше не спит в своей постели. Ворча про себя, он спускается в общую комнату. – Ранняя пташка проснулась посреди ночи? На последней ступеньке он поднимает голову и видит, что на него смотрит пара блестящих карих глаз. – Какого черта? – это всё, что смог придумать его полусонный мозг. Мэри вскидывает бровь. – И тебе доброй ночи. Она свернулась калачиком в углу дивана в розовом домашнем халате, который Джеймс никогда раньше не видел на ней, совершенно без косметики, из-за чего её лицо выглядит невероятно по-детски. – Извини, – Джеймс потёр лицо ладонью. – Всё ещё немного не в себе. Мэри кивает, переводя взгляд на огонь. – Очень понимаю. – Проходит долгая минута неловкого молчания, прежде чем она закатывает глаза. – Ну что, ты сядешь или так и будешь стоять? – О, да, точно, – Джеймс словно приходит в себя, бросает эссе на журнальный столик и разваливается рядом с Мэри на диване, вздыхая и откидывая голову назад, упираясь взглядом в потолок. – Это был довольно глубокий вздох, – говорит Мэри. Джеймс невесело улыбается и поворачивает к ней голову. – Никто не встает посреди ночи, чтобы дышать неглубоко. Уголки её рта подергиваются. – Туше. Он зевает, снова обращаясь к потолку. – Когда тебе снова разрешат начать играть в квиддич? – спрашивает он, потому что если он не начнет говорить, то заснет, а это последнее, чего он хочет. Настала очередь Мэри вздыхать. – Только после Рождества. Джеймс морщится. – Черт. – Травмы головы – это, по-видимому, серьезно, – продолжает она. – О да, кажется, я когда-то слышал об этом. – Ещё одна пауза, слабое потрескивание огня в камине. Джеймс рассеянно спрашивает себя, что делают домовые эльфы, если гостиная так и не опустела – приходят ли они убирать ее? – Мы продержимся до твоего возвращения, всё равно впереди лишь одна игра. В этом году мы возьмём Кубок, я это чувствую, – бормочет он себе под нос. Мэри издает нечленораздельный звук, который привлекает внимание Джеймса. Она вернулась из лазарета на все выходные, но завтра – то есть уже сегодня, полагает он, – у неё будет первый день занятий. Джеймс легонько подталкивает ее ногой. – Ты в порядке, Макдональд? Наступает долгая минута молчания. – Ты когда-нибудь чувствовал себя беспомощным? – спрашивает она, не отрывая глаз от огня. Джеймс медленно кивает. – Да, постоянно. Пальцы Мэри судорожно теребят рукав домашнего халата. Несмотря на то, что она сидит рядом с ним, её мысли как будто очень далеко. Как будто она дремлет. Джеймсу вдруг захотелось протянуть руку и разбудить её. – А я нет, – говорит она наконец. – Я никогда не была беспомощной, – она прикусывает нижнюю губу, и Джеймс не уверен, что она собирается продолжать, но потом она говорит: – Когда я была маленькой, я смотрела множество фильмов, где вне зависимости от сюжета девочку всегда нужно было спасать. Постоянно. Неважно, была ли она одним из главных героев, любовным интересом или чем-то ещё. И я это ненавидела. Поэтому я составила в своей голове список всего, что мне нужно было знать, – она тихо смеётся себе под нос. – Я подумала: «Я научусь всему этому: плавать, драться, развязывать узлы, летать на самолетах... Я научусь всему этому, а потом спасу себя. Джеймс улыбается, потому что да, это похоже на Мэри, даже если он не очень-то разбирается в магловских фильмах и не знает, что такое самолет. – И ты сделала это? – спрашивает он. Он видит, как она сглатывает. – Нет, – выдавливает она из себя. – Я получила письмо, в котором говорилось, что я волшебница. Подумала: зачем мне учиться драться? Теперь у меня есть палочка. У меня есть магия. Кто сможет меня тронуть? – где-то под гневом и горечью её голоса скрывается что-то, что причиняет ей боль. Джеймс не знает, что на это ответить. Большинство людей, вероятно, ответили бы что-то вроде: Мне очень жаль. Мне жаль, что это случилось. Жаль, что это случилось с тобой. Жаль, что тебе больно. Но он достаточно хорошо знает Мэри, чтобы не делать этого. Это только разозлит её. – Что-нибудь слышно о Мальсибере? – спрашивает он вместо этого. На её лице появляется холодная улыбка. – Его пытались исключить, но его родители подняли шум. Видимо, у них есть друзья в высших кругах. Джеймс скривился. – Блять... Мэри кивает. – Они пообещали мне, МакГонагалл и Дамблдор, что он не будет ходить на занятия, что он будет делать все свои школьные задания в кабинете Слизнорта. Временно, во всяком случае. – Временно? Она кивает. – Пока его не исключат или пока его родители не добьются своего и его не отпустят. – Он использовал Непростительное, – возмущается Джеймс, не обращая внимания на своё изнеможение. – Они не могут просто ничего не делать. Глаза Мэри щурятся, она смотрит на огонь. – Да, но, может, и нет. – Может и нет что? Она продолжает смотреть. – Может, он не использовал Непростительное. Наступает тишина, после чего Джеймс проводит рукой по лицу. – Ладно, я уже изрядно устал, так что тебе придется объяснить мне. – Мне придётся объяснить это самой себе, – пробормотала она. И затем, после горького молчания, добавила: – Они проверили его палочку. Джеймс моргает. – Так, и? Мэри стискивает зубы, и Джеймс видит, как напрягаются мышцы её челюсти. – Никакого «Империо». Проходит мгновение, прежде чем он действительно понимает. – О. – Да. – Но ты была так уверена... – Да. – Как… – Рабочая теория такова: я ударилась головой, поэтому всё, что я помню, не является достоверным, – вздыхает она, откидывается на спинку дивана и закрывает глаза, крепко зажмуриваясь. Её пальцы поднимаются и начинают массировать виски. Джеймс качает головой, пытаясь осмыслить происходящее. – То, что он не использовал Империус, ещё не значит, что он не… – Проломил мне череп? – заканчивает она за него. – Да. – Может быть. – Может быть? Она вздыхает, убирает руку и смотрит на него. В щите Мэри появились мельчайшие трещинки: в глазах, в уголках рта затаился страх. – Может быть, – повторяет она снова. – Но я ударилась головой, поэтому всё, что я помню, ненадежно. Может, его там и не было. Может, я всё выдумала. Может, я поскользнулась и упала, а всё остальное – просто бред. Джеймс рычит: – Это чушь собачья! Она почти улыбается в ответ. – Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже так думаю, – безэмоционально говорит она. – Но часть меня почти надеется, что они правы, – её рука опускается на затылок, и Джеймс задается вопросом, знает ли она вообще, что делает это. – Почему? – спрашивает он в конце концов. Она возвращается взглядом к огню, и в его неверном свете мешки под её глазами становятся как будто темнее. – Потому что я никогда не была беспомощной. Джеймс не разговаривал с Регулусом уже несколько дней, и его это уже немного бесит. Если быть честным с самим собой, это немного жалко. Поэтому он делает всё возможное, чтобы не быть честным с самим собой. Он не нарочно не разговаривает с Реджем. Ну, с его стороны, по крайней мере. У него такое чувство, что Регулус его избегает, и он не знает, почему. У Реджа, конечно, есть отговорки: дежурства старосты, домашние задания, тренировки по квиддичу. Не говоря уже о том, что профессора начали патрулировать коридоры по ночам после инцидента с Мэри, и, как заметил Регулус, не у всех есть мантия-невидимка. Джеймс цепляется за эти оправдания и использует их, чтобы успокоить себя, когда начинает испытывать тревогу. Он, конечно, знает, что это неправда, но так легче притворяться. Что тоже жалко. Он действительно ненавидит быть честным с самим собой. – Эй! – в затылок Джеймса прилетает скомканный лист пергамента. – Обрати на меня внимание! Джеймс закатывает глаза и переворачивается на живот, чтобы посмотреть на Сириуса, который с самодовольным видом сидит на своей кровати. – Он жив! – Сириус театрально морщится. – Ты паршивец. Улыбка Сириуса становится только шире. – Это одно из моих лучших качеств. Ты собираешься рассказать мне, почему дуешься? Джеймс хмурится. – Я не дуюсь. – Значит, не собираешься. – Паршивец. Джеймс откатывается в сторону как раз вовремя, чтобы увернуться от подушки Сириуса. – Хорошо, что ты загонщик, потому что ты ни хрена не умеешь целиться, – ухмыляется Джеймс, выпрямляясь. Сириус показывает ему средний палец. – Интересно, загонщики вообще целятся, или ты просто отбиваешь бладжеры в случайных направлениях? – Мне нравится держать своих сокомандников в напряжении. – Ага, – ухмыляется Джеймс, качая головой. Сириуса окружает куча домашних заданий, которые он явно игнорирует. Честно говоря, с тех пор, как они с Ремусом начали... заниматься тем, чем они занимаются... Сириус стал гораздо прилежнее учиться. Джеймс уверен, что выполнение домашки для Ремуса – это как прелюдия. – Итак, – говорит Сириус, как будто слышит мысли Джеймса, – ты уже переспал со своим парнем? Множество нежелательных воспоминаний нахлынуло на Джеймса. Регулус прижимается к нему, с его губ срываются тихие звуки, как будто он ничего не мог с собой поделать, выражение его лица, когда он… – Мерлин, Сириус, какого черта? – возмущается он, пытаясь выкинуть все мысли о Регулусе из головы, поскольку буквально всё в нём сжимается от желания уже при одной мысли о нем. За этим почти мгновенно следует приступ страха. Страх, что он больше никогда не увидит Регулуса таким. Страх, что случилось что-то, чего он не заметил, и теперь он ускользает от него. Они поссорились. Он это понимает. Но это не означало, что отношения закончились, не так ли? Не так ли? Не так. Ли. – Боже, ты такой ханжа, – поддразнивает Сириус. Он откидывается на кровати, роняя несколько учебников на пол. – Я не ханжа, – удается выдавить Джеймсу. Сириус приподнимает бровь. – Нет? Как далеко вы продвинулись? Джеймс отчетливо помнит, как Регулус просил его не говорить о сексе с Сириусом. – Послушай, я не… – Потому что мы с Лунатиком… – БОЖЕ МОЙ, – Джеймс хватает подушку, которой Сириус запустил в него, и прижимает ее к ушам. – Даже не смей, черт возьми! Сириус уже смеётся. – Твоё лицо, – хрипит он, держась за живот. – «Я не ханжа», чёрт возьми. Теперь очередь Джеймса швыряться подушкой. – Ты что, пытаешься задеть меня или что-то в этом роде? Господи Иисусе. Сириус всё ещё смеётся. – Послушай, – ему приходится остановиться, чтобы перевести дыхание, – я просто пытаюсь понять, какова традиционная практика. Джеймс моргает в ответ. – Традиционная практика? – Да, знаешь, я знаю, как это работает с девушками, как всё... развивается. Но для меня это новая территория. Какие шаги нужно предпринять? Каковы правила? Дрочка, минет, а потом... – он поднимает брови, и Джеймс не совсем уверен, что вообще понимает, о чём идет речь, – или есть еще какие-то шаги, которые я пропускаю? – Шаги? – теперь он просто повторяет, как попугай. – Ну, ты знаешь, что-то вроде первой базы, второй базы, третьей базы, – Сириус смотрит на Джеймса так, словно тот должен знать, о чем они говорят. – Что такое база? – переспрашивает Джеймс. Сириус пожимает плечами. – Я не знаю, это просто люди так говорят. Джеймс скептически смотрит на него. – Какие люди? – Просто люди… слушай, забудь о базах, просто скажи, как это должно быть? Как мне улучшить свои… «навыки»? Теперь очередь Джеймса смеяться, проводя рукой по волосам. – Чёрт возьми, Сириус, я не знаю. На самом деле я не так уж много думаю об этом. Я просто… делаю то… что ощущается приятно? Сириус смотрит на него с минуту, потом качает головой. – Я надеюсь, что всё, что мы делаем приятно не только мне. Просто... хочу убедиться, что поставил все галочки. Джеймс чувствует себя ужасно неловко. – Честно говоря, я не тот человек, с которым стоит об этом говорить. На лице Сириуса появляется забавное выражение. – Ты единственный, с кем можно поговорить об этом. Джеймс понимает, что это правда, а также довольно трагично для них обоих, потому что он уверен, что ни один из них понятия не имеет, что делает. Джеймс даже не знает основ. – Э-э-эм... ладно, – Джеймс потирает затылок. – Я уверен, что пока ты ставишь галочку в графе «кончить», всё в порядке. – Ого, ты действительно ни хрена не смыслишь в сексе, не так ли? Джеймс бросает ему свирепый взгляд. – Пошел нахуй! – Я-то пойду, а вот после нашего разговора не уверен, что ты последуешь моему примеру, – ухмыляется Сириус. У Джеймса заканчиваются подушки, которые можно швырять. – А если серьёзно, – Сириус подползает к середине кровати. – Я тут провел кое-какие исследования. Джеймс приподнимает бровь. – Разве в сексе можно исследовать? Я думал, им нужно заниматься. – Ну, есть журналы и тому подобная фигня. Есть столько всего, чего я никогда не видел, – он морщит нос. – И ещё кое-что, что мне не нужно больше видеть. Но зато я узнал, что существует целый мир секса, о котором я даже не подозревал. И еще кое-что, о чём я никогда не задумывался… например, смазка, вы ею пользуетесь? – Э-э-э... нет? «А должны?» – проносится у него в голове. – По-видимому, для этого есть заклинание, которое я, чёрт возьми, обязательно выучу, потому что оно звучит чертовски удобно. Джеймс издает неопределенный звук, лишь смутно представляя, для чего можно использовать смазку. Ему интересно, знает ли Редж больше об этом, но он сомневается, что Регулус тратит своё свободное время на изучение секса. – Какова твоя позиция? Джеймс моргает, оглядываясь на Сириуса, который выжидающе смотрит на него, и у Джеймса возникает чувство, что он что-то упустил. – По какому поводу? – наконец спрашивает он, когда Сириус не объясняет. Сириус нетерпеливо машет рукой. – Сверху или снизу? Для Джеймса это не имеет абсолютно никакого смысла, поэтому он просто продолжает тупо смотреть на Сириуса, который в конце концов начинает ухмыляться. – Да ладно, Джеймс, ты понимаешь, о чем я говорю. Нет. Он действительно не понимает. Когда Джеймс продолжает пялиться на него, Сириус испускает раздраженный и в то же время слегка нежный вздох. – Боже мой, не могу поверить, что я должен тебе это объяснять. И только потому, что он чувствует себя немного раздраженным из-за того, что к нему относятся покровительственно, Джеймс огрызается в ответ: – Никто тебя об этом не просит. Но одно из любимых увлечений Сириуса – знать больше, чем другие люди, и Джеймс уже видит выражение его глаз, которое означает, что Сириус ни за что не упустит возможность поумничать. – Ты из тех, кто получает или... ну, знаешь... отдает. Джеймсу стыдно признаться, что даже на это у него уходит минута. Но он все-таки догадывается. Слава Богу, Сириус не пытается объяснить больше. – О Боже, серьёзно, Сириус? – Это корректный вопрос! – По мнению кого? Сириус размахивает руками. – Людей, Джеймс. Людей. Господи. Как будто ты никогда в жизни не слышал о сексе. – Я слышал о сексе, – раздраженно ворчит Джеймс. – Ну, если ты так думаешь… – Чтение журналов не делает тебя порнозвездой, – добавляет Джеймс, потому что это правда, но Сириуса это, похоже, не беспокоит. – Я одолжу тебе их, если хочешь. – Мне действительно не нужны твои подержанные принадлежности для мастурбации, спасибо. Но Сириус только улыбается. – Уверен в этом? Можешь чему-нибудь научиться. Уверен, твой мальчик оценит. Джеймс качает головой. – Официально, это мой самый нелюбимый разговор в жизни, – сказанное снова заставляет Сириуса захихикать. – Тебе нужно, чтобы я объяснил, что такое презерватив? – Всё, я ухожу, я ненавижу тебя, прощай. – Может быть, это слишком сложно, – хрипит Сириус сквозь смех, потому что объективно он злой человек. – Мы можем начать с азов. Видишь ли, поцелуй – это когда двое людей... Джеймс пихает его, выходя из комнаты, всё ещё слыша его хихиканье с лестницы. Джеймс, Джеймс, Джеймс! Я здесь, Редж. Я здесь. А я не понимаю, сколько раз мне нужно повторять тебе, что этого недостаточно. Джеймс и Мэри в конечном итоге приобретают общую привычку. Она заключается в том, что они оба не высыпаются и сидят на диване в гриффиндорской гостиной посреди ночи. Иногда Мэри приносит магловские конфеты, которые родители присылают ей из дома. Джеймс сначала отнесся к этому скептически, но на самом деле это довольно вкусно, и ничто не имеет привкуса рвоты и не пытается его укусить, так что, возможно, они нравятся ему немного больше, чем волшебные сладости. Он сообщает об этом Мэри, и она смеётся. Они много разговаривают, потому что им больше нечем заняться. Джеймс отказывается от попыток сделать домашнее задание. Может, он и не может заснуть, но это не значит, что в три часа ночи он полностью работоспособен. Он узнает много нового о Мэри, которую, по-видимому, знал не так хорошо, как думал. Он узнает, что у нее есть трое братьев и сестра, все маглы, как и её родители. Он узнает, что её брат играет в футбол (что-то вроде магловского квиддича). – Ну, на самом деле, это совсем не похоже на квиддич, но идея та же, – поправляет его Мэри, чем только ещё больше сбивает Джеймса с толку. – Как это может быть совсем не похоже на квиддич, но в то же время иметь схожую идею? Мэри бросает на него раздраженный взгляд, словно это самый глупый вопрос, который она когда-либо слышала. – И то, и то – вид спорта. Джеймс решает забыть об этом. Он узнает и другие вещи. Например, что Амос Диггори, по-видимому, очень плохо целуется. – Слишком много зубов, – ежится Мэри. Джеймс не просит подробностей. Он узнаёт, что пирожные с заварным кремом – её любимые сладости, а сирень – её любимые цветы, и она никогда не была в Париже, но уверена, что однажды окажется там – будет жить в прекрасной квартире, каждое утро покупать круассаны в местной пекарне, пить красное вино и курить самокрутки. – Я просто чувствую это, понимаешь? – говорит она, и, по его мнению, это самое искреннее выражение на её лица, которое он когда-либо видел. – Именно там я и должна быть. Он улыбается в ответ, её энергия немного заразительна даже посреди ночи. – Я уверен, у тебя всё получится. Он, конечно, тоже ей рассказывает. О своих родителях. О своей маме. – Они так сильно хотели ребенка, перепробовали всё, пытались целую вечность, – Джеймс сидит на полу, откинувшись на спинку дивана, прикусив нижнюю губу. – Иногда я чувствую всю тяжесть этого статуса – быть их чудом. Чувствую, как они выплёскивают на меня всю любовь, которую копили годами. Это звучит эгоистично? Что моя самая большая проблема в том, что меня слишком сильно любят? – Он смёется себе под нос, но голос его по-прежнему напряженный. Мэри качает головой. – Нет, – уверенно говорит она. – Это звучит совершенно по-человечески. Эти короткие разговоры напоминают ему об Астрономической Башне, напоминают ему о тех первых неделях, когда он тайком поднимался туда, чтобы увидеть Регулуса, прежде чем по-настоящему осознал, что делает. К чему всё это приведет. О том, как они сидели и разговаривали часами напролет, ни о чём и обо всём на свете. От этого у него так сильно болит в груди, что он прижимает руку к ребрам, как будто пытается что-то удержать внутри. Прошла почти неделя с тех пор, как он в последний раз разговаривал с Реджем. Он каждый вечер смотрит на карту, но Регулус никогда не заходит в Выручай-Комнату. Вчера Джеймс всё равно пошёл. Потому что скучал. Потому что у него была нелепая надежда, что Регулус каким-то образом узнает о его присутствии. Он не понимает, что натворил. Поэтому он вновь и переживает их утренний разговор. Повторяет всё сказанное снова и снова. Нанося новые раны, сыплет соль на старые. Однажды он сказал Регулусу, что, даже если уйдет, то всегда будет возвращаться. Ему никогда не приходило в голову, что однажды ему не к кому будет возвращаться. В основном, он просто скучает по нему. Целиком и полностью. По каждому сантиметру его тела. – О чем твои кошмары? – Мэри лежит на диване на спине, Джеймс повторяет ее позу на ковре, оба пялятся в потолок. Вопрос звучит в тишине после долгого молчания. – Ты не обязан мне рассказывать, – продолжает она, и в ее голосе нет ни капли раскаяния: она никогда не извиняется. В основном, когда он не спит, он делает всё возможное, чтобы не думать о своих снах. Чтобы не возвращаться к этому. Не впускать в себя эти образы. Руки, темнота и Регулус, выкрикивающий его имя. Он дрожит. – Я подвожу кое-кого, – хрипит он, решив говорить расплывчато. Ему приходится прочистить горло, прежде чем он сможет сказать что-то ещё. – Есть кое-кто, кто нуждается во мне, но я не могу добраться до него… Я рядом и вижу, как все это происходит, слышу его крики, но не могу его спасти, – он на мгновение закрывает глаза, сглатывая. На мгновение воцаряется тишина, и Джеймс задается вопросом, заснула ли Мэри на самом деле, но затем она говорит: – Ты и вправду гриффиндорец с плаката, а? Джеймс фыркает. – Не думаю, что гриффиндорцам снятся кошмары. Слишком храбрые. – Ты не можешь быть храбрым, если ничего не боишься. – Разве это не определение храбрости? Быть бесстрашным? – он поворачивает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закатывает глаза. – Нет, храбрость заключается в том, чтобы смотреть в лицо своим страхам, стоять на своем, когда хочется убежать. Бесстрашны только психопаты. Джеймс никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения – никогда не думал о страхе как о необходимом составляющем храбрости, хотя, по его мнению, должен был. – О чем же тогда твои кошмары? – он ловит себя на том, что задаёт вопрос. Забавно, что он каким-то образом ухитряется услышать, как Мэри замолкает, хотя она с самого начала ничего не говорила. Пространство вокруг нее меняется: она напрягается всем телом. – Ты не обязана отвечать, – его голос звучит извиняющимся, как всегда. Молчание затягивается, и Джеймс наблюдает за ее профилем со своего места на полу. Наблюдает, как поднимается и опускается её грудь. Он старается не ерзать, борется с желанием заговорить. В конце концов Мэри закрывает глаза. – Думаю, меня изнасиловали. Первое, что приходит ему в голову, это то, что Регулус никогда этого не произносил. Даже не говорил вслух этого слова. Второе, о чем он думает, это: «Боже мой». – Мне это снится, – продолжает Мэри, в то время как Джеймс не решается заговорить. – Я чувствую его вес... я чувствую его запах... его кожу... – она запинается, голос резко обрывается. – Ты сказала Макгонагалл? – Джеймс ловит себя на мысли, что не уверен, будто задаёт правильный вопрос. – Дамблдору? Мэри тяжело выдыхает, в уголках её губ появляется кривая улыбка. – Они с трудом верят мне насчет проклятия, не думаю, что это воспримут всерьёз. Даже не знаю, что бы я сказала. Что мне снятся сны о каком-то мальчике, лежащем на мне? Что я не понимаю, что происходит, но знаю, что не хочу этого. Мне это не нравится, – она издает невеселый смешок. – Я даже не уверена, что сама себе верю. У Джеймса что-то скручивается в животе. – Я верю тебе. Услышав это, Мэри открывает глаза и поворачивается, чтобы посмотреть на него. – Правда? Джеймс кивает, выпрямляясь, чтобы как следует рассмотреть её. – Правда. – Знаешь, я довольно сильно ударилась головой. Я не очень надежный источник. – Я тебе верю. Через минуту она грустно улыбается ему. – Ты хороший парень, Джеймс Поттер. – Мэри, – тихо говорит он. – Тебе что-то нужно? Что ты хочешь сделать? Я… что тебе нужно? – он не знает. Не знает, что делать. Просто знает, что если она скажет ему, он сделает это. Она качает головой. – Честно говоря, я не знаю, что мне нужно. – Хочешь, я выбью всё дерьмо из Мальсибера? – Джеймс не совсем уверен, что если она откажется, он сдержится и не сделает этого. Наступает пауза. Мэри прижимает ладони к глазам, но не так, как это делают люди, когда плачут, а как будто у нее болит голова. Как будто она пытается протолкнуть что-то сквозь заднюю часть черепа. Джеймс хочет сказать ей, чтобы она была осторожна. Он молчит. – Я не думаю, что это был Мальсибер, – наконец, устало говорит она. Джеймс принимает это к сведению, кивает, не обращая внимания на тошноту, которую он испытывает по поводу всего этого. – Хорошо, – произносит он. Она опускает руки и поворачивается, чтобы посмотреть на всё ещё лежащего на полу него. – Видишь? Ненадёжный источник. Джеймс решает проигнорировать это. – Ты сказала, что помнишь, как другие слизеринцы слонялись по коридору. Она кивает. – Не думаю, что это были они. – Как ты думаешь, кто это был? После долгой паузы она качает головой. – Не знаю. Я ничего не знаю. У меня, блять, повреждение мозга или что-то в этом роде. – Ты могла бы быть немного снисходительнее к себе, Мэри, – говорит Джеймс, потому что это правда. Мэри только смеётся. – Им это сойдет с рук, – с горечью бормочет она. – Потому что они мальчишки. Потому что они богаты. Потому что у меня разбита голова и я не могу связать свою историю воедино. Им всё сойдет с рук, и это меня так злит, потому что... – её голос впервые срывается. Она разочарованно выдыхает, смахивая влагу с глаз. – Случилось что-то плохое, – продолжает она тихо. – Случилось что-то чертовски плохое, и я чувствую это у себя в груди, и под ногтями, и за зубами, и я, наверное, сто раз принимала душ с тех пор, как очнулась на этой гребаной больничной койке, но, похоже, не могу это смыть. Джеймс протягивает руку и сжимает её ладонь. – Ты что-то вспоминаешь, всё возвращается, как и говорила Помфри. Подожди несколько дней, неделю, посмотрим, прояснится ли твоя память. Джеймс чувствует, как она дрожит под его рукой. Он не может представить, что она чувствует. Как это больно. Он пытается, но не может. – Я не знаю, смогу ли я это вынести, – наконец шепчет она, крепко зажмурившись. Джеймс сглатывает комок в горле. – Им это с рук не сойдет, – говорит он почти также тихо, как говорила она. – Я обещаю. Молчание затягивается надолго, прежде чем уголок её рта приподнимается, в то время как глаза по-прежнему закрыты. – Конечно, ты обещаешь, – восторжённо произносит она. – Чертов гриффиндорский мальчик с плаката. Он пялится на Карту. Не спит. Ещё немного смотрит на Карту. Не спит. Смотрит, как Регулус ходит на занятия со своими друзьями и обратно. Смотрит, как он старается проводить как можно меньше времени в гостиной Слизерина и как можно больше в общежитии. Не спит. Наблюдает, как Регулус избегает библиотеки. Поля для квиддича. Любого места, где Джеймс мог бы с ним столкнуться. Поговорить с ним. Не спит. Иногда он выходит из себя. Случайно разбивает чернильницу, когда слишком агрессивно разбрасывает предметы. Намеренно портит один из своих учебников, швыряя его в стену. Грубо запихивает Карту в прикроватную тумбочку и клянётся больше на неё не смотреть. Клянется, что ему все равно. Если Регулус хочет дуться, или отстраняться от него, или делать ещё какую-нибудь чертову хрень, которую он делает, то он может. Джеймс устал. Он так чертовски устал, и ему всё равно, вот и всё. Вот только ему не все равно. Не всё равно настолько всепоглощающе, что это почти жалко. Он снова достает Карту. Следует за тем же именем по замку. Гадает, что он сделал. Гадает, о чем думает Регулус. Не спит. Не спит. Не спит. И затем. Это случается. Впервые за много дней он видит Регулуса одного и практически выбегает из общежития. Не отвечает Ремусу и Питеру, когда они спрашивают, куда он направляется. Не останавливается, чтобы взять мантию-невидимку. Сейчас, сразу после ужина, восемь часов, почти комендантский час. Солнце, заглядывающее в окна замка, поджигает небо оранжевыми и розовыми всполохами, опускаясь к горизонту. Джеймс бежит по коридору на третьем этаже, надеясь, что Регулус всё ещё там, надеясь, что он не ушел слишком далеко. Он уже почти сдался, когда находит его, стоящего перед одним из окон. Джеймс, задыхаясь, останавливается: каким-то образом сквозь гнев, страх и боль он чувствует, как у него перехватывает дыхание. Блять. Его мысли так неуклюжи. Он такой красивый. Какое-то мгновение Джеймс не может пошевелиться, не может заставить себя испортить картину перед ним. Он такой красивый. Его мысли блуждают. Я так сильно люблю его. Внезапное осознание поражает, как удар бланджера в грудь: Джеймс в полном дерьме. Потому что он не знает, что будет делать, если Регулус с ним расстанется. Не знает, как он справится с этим. Банальность: влюблённый подросток, жизнь которого заканчивается на возлюбленном. Над этим посмеялись бы его родители. Назвали бы его милым и ущипнули за щеки. Но это не кажется милым. Кажется, что человек, которого он хочет больше всего на свете, избегает его уже несколько дней. И он не может заснуть. И он не может думать. И смотреть на него больно. Любить его больно. – Регулус? Его голова поворачивается в сторону Джеймса так быстро, что это почти пугает, рука, как и ожидалось, тянется к палочке, прежде чем он узнает Джеймса, а затем его глаза осматривают пространство вокруг них. Всегда прячется. Всегда так боится, что его увидят. – Мы не должны... – Ты избегаешь меня, – Джеймс подходит ближе, наблюдая, как Регулус едва сдерживает дрожь. Он не отвечает, просто отворачивается, глядя на землю перед замком. Больно. Больно. Больно. – Что я сделал? – он ненавидит слабость в своём голосе, но не берет свои слова обратно. – Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что я сделал. Регулус усмехается. – Ты ничего не сделал. – Тогда что случилось? – он двигается ещё на один шаг к нему, но Регулус по-прежнему на него не смотрит. – Джеймс, – снисходительно произносит Регулус, как будто он упускает что-то очевидное. Всё как в тумане, пульс учащается, страх сжимает ребра. – Ты расстаёшься со мной? – ему не удаётся сказать это спокойно. Не удается скрыть боль. На этот раз Регулус даже не пытается скрыть дрожь. Он даже не пытается ответить. Просто стоит на месте. От тишины у Джеймса мурашки бегут по коже. Ему действительно нужно поспать. – Редж? – его голос хрипит и срывается. Регулус не смотрит на него. По-прежнему не отвечает. Это похоже на один из его ночных кошмаров. Он знает, что не спит. Он впивается ногтями в ладони, чтобы почувствовать боль. Считает пальцы на своих руках. Он знает, что это не ночной кошмар. Но Регулус не смотрит на него. Не говорит. Он наклоняется, упираясь руками в колени, пытаясь дышать. Сдерживая тошноту. Ему действительно нужно поспать. – Джеймс? Голос Регулуса доносится откуда-то издалека, Джеймс всё ещё пытается проглотить свой ужин. Он слышит звук шагов, но не поднимает головы. – Мерлин, Джеймс, ты в порядке? Он качает головой, а когда говорит, у него перехватывает дыхание: – Ты расстаёшься со мной? Ему нужно знать. Ему просто нужно знать. Регулус издает какой-то звук – Джеймс не понимает, что это значит, может быть, разочарование? И тут чья-то рука гладит его по волосам, касается его лица, берёт мягко за плечи, заставляя выпрямиться. – Я хочу быть достаточным, – жалобно произносит Джеймс, едва в силах встретиться взглядом с Регулусом. – Я хочу быть достаточным. – Господи, Джеймс, – бормочет Регулус, беря его лицо в ладони, как будто забывая, что они всё ещё стоят посреди коридора. Его глаза большие, серые и полные сожаления. – Я не это имел в виду. – Именно это. Регулус качает головой. – Тебя достаточно, тебя более чем достаточно, ты намного больше, чем я заслуживаю. В этом-то и проблема, разве ты этого не видишь? – его большие пальцы гладят щеки Джеймса. – Где ты был, Редж? – слабым голосом спрашивает он. Обычно невозмутимое выражение лица Регулуса меняется. – Я просто пытаюсь поступить правильно, – шепчет он, и эти слова для Джеймса совершенно бессмысленны. – Правильно? – повторяет Джеймс в ответ. – Я… – Мистер Блэк. Регулус отскакивает назад, убирая руки от лица Джеймса, и резко оборачивается, а Макгонагалл направляется к ним по коридору. Джеймс видит, как краска сходит с лица Регулуса, и ему хочется протянуть руку и коснуться его, но он знает, что от этого будет только хуже. – Профессор? – наконец, удаётся выдавить из себя Регулусу, и от его тона становится больно. К чести Макгонагалл, она бросает на Джеймса лишь беглый взгляд, как будто увидеть их обнимающимися посреди коридора – совершенно нормально. – Директор хотел бы видеть вас в своем кабинете. Регулус заметно напрягается. – Что? – это слово слетает с губ Джеймса прежде, чем он успевает себя остановить. – Зачем? Макгонагалл приподнимает бровь, глядя на него, но не удостаивает ответом. Когда Регулус снова заговаривает, его голос звучит ровно. Джеймс уже слышал этот тон раньше. Знает, что это означает, что Редж напуган. – Конечно, профессор, – он не оглядывается на Джеймса, а просто идёт дальше, как будто его и не было рядом... – Мистер Поттер, уже почти комендантский час, возможно, вам лучше вернуться в свою спальню. Джеймс моргает, отрывая взгляд от сгорбившейся спины Регулуса, едва сдерживаясь, чтобы не броситься за ним. – Что случилось? – спрашивает он, вызывая у учительницы довольно раздраженный вздох. – Вы, конечно, должны понимать, что я не могу раскрыть вам эту информацию? Джеймс с трудом сглатывает. – У него неприятности? Что-то случилось с его семьёй? – Мистер Поттер... – Разве я не могу подождать его? – в отчаянии просит он. – Это... я просто подожду снаружи, клянусь. Я просто не хочу, чтобы он... Мы ведь должны не должны оставаться одни, верно? Если ему придётся идти куда-то после комендантского часа? Так что я могу просто... – Джеймс. Он закрывает рот, когда учительница зовёт его по имени, и все дальнейшие протесты замирают у него на языке. Макгонагалл бросает на него оценивающий взгляд поверх очков. Он не знает, какая картина предстаёт перед ней, но когда она снова заговаривает, её голос звучит мягче, чем он ожидал. – Я прослежу, чтобы мистер Блэк благополучно вернулся в свою спальню, – спокойно говорит она. – Но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты пошёл к себе, – и когда Джеймс по-прежнему не двигается с места, она подчёркивает: – Это была не просьба. Его руки дрожат. Регулус уже ушел, скрылся за углом в конце коридора. Ему больно проглатывать свои вопросы. Свой страх. Своё негодование. Мучительно кивать головой и поворачиваться в противоположном направлении. Он чувствует себя бесполезным. Беспомощным. Всем, в чём он пытается убедить Регулуса, он не является. Это обжигает его кожу изнутри. Я здесь, Редж. Я здесь. Я здесь, Редж. Я здесь. Я здесь. Я…