Choices

Часть 1: Ремус В день похорон своей матери Ремус заходит в спальню и видит там трех своих лучших друзей, одетых в черные костюмы. Он останавливается возле двери и смотрит на них, его собственный костюм словно давит на кожу. Уже давно наступила осень, но ткань каким-то образом всё ещё удушающе жаркая. – Где вы их взяли? – спрашивает он в конце концов, прочищая горло, чтобы вымолвить хоть слово. – Немного веры в нас, Лунатик, – говорит Джеймс. – Мы знаем, как покупать магловскую одежду. – Лили купила их для нас, – говорит Питер, получая удар локтём под ребра. Ремус выгибает бровь. – Она купила вам три идеально подходящих вам костюма? – Он старается не смотреть на Сириуса, на то, как одежда обтягивает его грудь и бедра. – Она использовала магию, чтобы подогнать их, – признается Джеймс. – Но... мы не могли разобраться с длинными шарфами, – он поправляет воротник. Ремус моргает. – Ты имеешь в виду галстуки? – переспросил он, внезапно осознавая, что ни один из них не надел галстук, что делает их похожими скорее на рок-группу, чем на гостей похорон. Он почти улыбается. – Лили не знала, как их завязывать, а мы не смогли найти заклинание, – Джеймс шаркает ногами. – Это нормально? Или нам нужно... – Нет, – морщится Ремус. – Нет, всё в порядке. Вам идёт, – он несколько раз влажно моргает. – Так вы идёте? Джеймс выглядит ошеломленным вопросом, но отвечает Сириус: – Ты хочешь, чтобы мы были там? Ремус впервые встречает взгляд его глаз. Его красивых глаз на его красивом лице в его красивом костюме. Это чересчур, на самом деле. – Да, – мягко говорит он. – Тогда мы будем там. Он думает о том, чтобы поцеловать его. Но не целует. Но и не отворачивается, отчаянно пытаясь вобрать в себя спокойную уверенность из взгляда Сириуса, украсть её для себя. – Ну, – говорит Джеймс, – нам пора идти, мы должны быть в Хогсмиде к половине девятого, чтобы успеть к порталу. Ремус встряхивается, сбрасывая оцепенение. – Да, да, спасибо вам... за то, что... придёте. Лицо Джеймса смягчается, когда он тянется и сжимает плечо Ремуса. – Тебе не нужно благодарить нас. Это то, ради чего мы здесь. Они выходят из комнаты, Джеймс и Питер впереди, Сириус и Ремус позади, и они так близко, что их плечи соприкасаются. Когда они доходят до гостиной, Ремус останавливается второй раз за утро, Сириус тормозит на ступеньке чуть ниже него и оглядывается на него. – Вау, фантастическая работа с костюмами, – впечатлённо говорит Мэри, пробегая глазами по мальчикам. Мэри, Марлин и Лили стоят посреди гостиной, одетые в чёрное, и, кажется, ждут их. Ремус открывает рот, но из него не выходит ничего, кроме дрожащего выдоха. После нескольких таких выдохов Сириус поднимается и сжимает его руку, пока Ремус не отрывает взгляд от своих друзей и не смотрит на Сириуса. – Всё в порядке? – спрашивает Сириус. Ремус почти смеётся. Почти плачет. Наконец ему удается кивнуть. – Ну, хорошо, – прорезает тишину комнаты голос Мэри. – Давайте начнем шоу? – МакГонагалл не против? – спрашивает Ремус, когда они выходят из общей комнаты и направляются ко входу в замок. Марлин фыркнула. – Как будто Лили оставила ей выбор. Взгляд Ремуса находит Лили в нескольких шагах впереди, и он чувствует, как его горло сжимается. Он не уверен, чего он ожидал от своих друзей, они не говорили об этом, но он никогда не смог бы попросить их об этом. Это слишком. Словно прочитав его мысли, Сириус чуть сильнее прислоняется к боку Ремуса, просто чтобы дать ему понять, что он рядом. Они демонстрируют свою привязанность при друзьях, но в коридорах Хогвартса нужно быть немного более... сдержанными. Сегодня пасмурно, как бывает осенью, отчего всё вокруг кажется глубоким и насыщенным, а воздух холодным. До деревни они идут молча, Ремус не уверен, его ли это вина или нет, но в любом случае у него нет сил исправлять ситуацию. Честно говоря, ему это даже нравится, просто молчать и слушать звуки их шагов. Портключ установлен возле почтового отделения, совы летают над головой, пока они собираются вокруг старого ранца, который им велела искать МакГонагалл. – Твой отец встретится с нами здесь или в похоронном бюро? – мягко спрашивает Лили. Ремус прочищает горло. – В его письме сказано, что здесь, – кивает Лили, хотя он не замечает взгляда, которым она обменивается с Марлин. Портключ должен отправиться через пятнадцать минут. Лайалл опаздывает. Не то чтобы это было удивительно. Он часто опаздывает. – Я никогда раньше не был на магловских похоронах, – неожиданно говорит Питер, и его голос звучит слишком громко в тишине. – Что? Я в шоке, – говорит Сириус, за что получает толчок от Питера. – Мальчики, – Джеймс старательно изображает свою мать, – не заставляйте меня разнимать вас. Сириус ухмыляется. – Мне просто интересно, сильно ли они отличаются от похорон волшебников… ну то есть, что делают у маглов? – Питер поворачивается к Ремусу, который качает головой. – Я тоже никогда не был на похоронах маглов. Никогда не был ни на одних похоронах. – Ты ведь знаешь, что маглы – это не другой вид, не так ли, Питер? – спросила Мэри, её тон был немного резче, чем, возможно, следовало бы. Пит ничего такого не имел в виду, но ему и не приходится ходить по коридорам, осыпаемым шепотом слизеринцев. Грязнокровка. Щеки Питера покраснели. – Нет, я знаю, конечно, я просто имел в виду... я всегда чувствую себя немного неловко рядом с ними. Я никогда не знаю, что сказать или… – оборвал он себя, понимая, что не улучшает ситуацию. – Просто будь вежлив, Питер, – говорит Лили, посылая ему слабую улыбку. – Позволь им поговорить с тобой о ней. Люди любят рассказывать истории на таких мероприятиях, это помогает. Питер кивает, возможно, с излишним энтузиазмом. – Спасибо… да, я так и поступлю. В этот момент над ними проносится полупрозрачный ястреб и Марлен вскрикивает, когда он приземляется. Он смутно похож на призрака, и если бы Ремус не видел его дюжину раз до этого, он мог бы испугаться. Тем не менее, как и сейчас, его желудок сжимается. – Задержался на работе, – доносится из клюва голос его отца. – Иди без меня. Ремус смотрит на птицу, не в силах принять то, что он только что услышал. Ждет второй половины сообщения. «Ха, ха, шучу, сынок, я буду там через десять минут». Конечно, этого не происходит. И через несколько секунд тишины Патронус растворяется в белом сиянии. Иди без меня. Его отец не знает, что друзья Ремуса вызвались пойти с ним. Насколько известно Лайаллу Люпину, его сын совершенно один. Иди без меня. В груди Ремуса вдруг стало тесно. – Ублюдок, – шипит Сириус рядом с ним. – Он их боится, – Ремус поражается тому, как ровно звучит его голос, а глаза по-прежнему устремлены на то место, где исчез ястреб. – Кого боится? – спрашивает Лили. – Её семьи. Сириус усмехается. – Ублюдок и трус. – Сириус, – упрекает Джеймс. – Нет, всё в порядке, – Ремус наконец заставляет себя поднять глаза и встречает взгляд Сириуса. – Кто-то должен его ненавидеть. – «И это не могу быть я», – не говорит он. Потому что он мой отец. Потому что он – единственный дом, который у меня остался. Сириус улыбается Ремусу, снова прислоняясь к его боку, когда перед ними начинает загораться ранец. Ремус делает глубокий вдох. – Давайте покончим с этим, да? По кругу раздаются слова согласия, все делают шаг вперед и кладут руки на сумку. Сириус с одной стороны Ремуса, а Джеймс с другой, как два столба, поддерживающих его. Если быть честным, то от всех видов волшебного транспорта Ремуса немного тошнит. Камины. Полеты. Портключи. Он еще не трансгрессировал, но уверен, что будет чувствовать себя так же. Когда его ноги впечатываются в мостовую лондонского пригорода, он чувствует, как всё содержимое его желудка попадает в пищевод. – Не останавливайся, – шепчет Сириус рядом с ним, положив одну руку ему на бедро, а другую на плечо. Ремус не может сказать, почему прикосновение такое приятное: то ли это свойство рук Сириуса, то ли потому что такая ласка для него нова, то ли потому что ощущается привычно. Сириус никогда не был скуп на прикосновения. И вообще на ласку, по крайней мере, не в таких поверхностных формах, как эта. Питер однажды предположил, что это потому, что его недостаточно обнимали в детстве, и Джеймс спихнул его с кровати. – Ты знаешь, куда мы идем? – спросил Джеймс, и Ремус моргнул, глядя на него сквозь дымку воспоминаний. – Да, – Ремус искал похоронное бюро на карте города каждый час с тех пор, как отец написал ему о времени и месте. Теоретически ему не нужно было этого делать, теоретически его отец должен был быть здесь, чтобы сам проводить его туда, но, возможно, какая-то подсознательная часть Ремуса всегда знала, что этого никогда не произойдет. – Да, – повторил Ремус, на этот раз голос был немного тверже. – Я знаю, куда мы идем. Это сюрреалистический опыт - идти по магловскому пригороду с его друзьями. Они чувствуют себя такими громкими, хотя почти не разговаривают. Как будто каждый человек, мимо которого они проходят, каждый дом знает, что им здесь не место. «А тебе место?» – спрашивает голос в его голове. В конце концов, он не Джеймс, не Сириус. Он такой же магл, как и волшебник. Только это не чувствуется. Он едва знает магловскую часть себя. Его ноги подкашиваются, когда в поле зрения появляется похоронное бюро – непритязательное здание из красного кирпича с деревянными дверями, ухоженный сад перед входом, парковка, полная незнакомых ему машин. Его друзья останавливаются позади него. – Я не могу этого сделать, – слова вылетают из его рта прежде, чем он успевает остановить себя. – Тебе и не нужно, – говорит Джеймс, в то же время Сириус отвечает: – Нет, ты можешь. Ремус выпускает сухой смешок, потому что разве это не подводит итог их отношениям? Джеймс всегда готов защитить тебя, а Сириус всегда готов вложить меч в твои руки. Он поворачивается к Питеру, который стоит с неуверенным выражением лица, засунув руки в карманы. – Что ты думаешь, Пит? Глаза Питера слегка расширяются от вопроса, он смотрит с Джеймса на Сириуса, а затем обратно на Ремуса. – Я думаю, что бы ты ни хотел сделать, твоя мама хотела бы, чтобы ты сделал. – Это одновременно мило и бесполезно, но это итог Питера. Ремус смотрит на здание перед собой, желая оказаться в другом месте. Хотел бы он быть кем-то другим. Это не новая мечта. – Хорошо, – говорит он в конце концов, заставляя себя расслабиться, вдохнуть. – Хорошо. Давайте зайдем. Сириус сжимает его плечо, Лили подходит к нему и берет его за руку. Он смотрит на них обоих, прежде чем выпустить ещё один дрожащий выдох и шагнуть вперед. Внутри здания все бежевое. Бежевый ковер, бежевые обои, бежевая мебель. Здесь смутно пахнет розовым попурри и бутербродами с яйцами, и Ремусу почти сразу же хочется развернуться и уйти обратно. Ему здесь не место. Он не совсем уверен, где его место, но точно не здесь, не в этой комнате, где кажется, что нельзя ничего трогать, где полно незнакомых ему людей. – Ремус? Он поднимает глаза и видит свою тетю Мариам, идущую к нему. Он не видел её много лет, но когда он был маленьким, она приезжала летом со своими двумя детьми и мужем. Раньше он не замечал, как сильно она похожа на его мать. Он сжимает руку Лили, и она сжимает его в ответ. – О, милый, я рада тебя видеть, я уже начала беспокоиться, что ты потерялся, – она обнимает его слишком крепко, но он не сопротивляется. В конце концов она отстраняется, оставляя руки на его плечах. Ее глаза грустные, красные и припухшие, очевидно, она плакала. Ремус не знает, как он выглядит. Он не плакал с того дня, как узнал. Через несколько секунд она начинает сканировать небольшую толпу вокруг него. – Где твой отец? – ей не удается сдержать горечь в голосе. Ремус прочищает горло. – Его задержали на работе. – Он ненавидит своего отца за то, что тот не придумал лучшего оправдания. Её взгляд возвращается к нему. – Задержали на работе? – повторяет она. – Они не могли отпустить его на похороны жены? Ремус беспомощно пожимает плечами и видит, что выражение её лица снова смягчается. – Ну... с этим ничего не поделаешь, я полагаю, – она тянет его вперед, целуя в макушку, слишком привычно для женщины, которую он не видел с девяти лет. – Пойдем, семья ждёт в комнате вон там, церемония начнется через несколько минут. Ваши друзья могут идти занимать свои места, – она слабо улыбается им через плечо Ремуса, её взгляд останавливается на Лили. – Если только твоя девушка не хочет пойти с тобой? Сара может поднять шум, но она всегда так делает. На секунду Ремус задумывается о том, чтобы согласиться, лишь бы не оставаться одному. Очевидно, на секунду, потому что он чувствует, как напрягается Сириус. – Эм, – неловко говорит Лили. – Я не его девушка. – О, – смеётся его тетя. – Извините, я просто подумала... – она смотрит вниз на руку Лили, за которую Ремус цеплялся изо всех сил с тех пор, как они вошли в дом. – Ну, в любом случае, вы все можете идти, Ремус присоединится к вам на приёме после этого. – Вы уверены, что я не могу посидеть с ними? – сказал Ремус, воротник его рубашки вдруг стал слишком тесным. – Не глупи, Ремус, ты её сын, – как будто это что-то значит. – Кроме того, ты должен быть с нами на сцене, чтобы произнести свою речь. Ах. Точно. Это. Часть его души надеялась, что они забудут о речи. Пергамент в его кармане ощущается как якорь, тянущий его под воду. – Верно, – наконец справляется он. Наступает тишина. – Ну, хорошо, скоро увидимся, да? – говорит Джеймс, сжимая плечо Ремуса, когда проходит мимо, Питер следует вплотную за ним, сочувственно улыбаясь. – С тобой всё будет в порядке, – шепчет Лили, быстро целуя его в щеку. – Присоединяюсь к сказанному, – Мэри тоже целует его, а затем следует за Лили, Марлин рядом с ней. Сириус тащится последним, бросая взгляд на тетю Ремуса, которая всё ещё застыла за его плечом с дружелюбной улыбкой на лице. В конце концов, потеряв надежду, что она поймет намёк и даст им немного пространства, он протягивает руку и обводит пальцами запястье Ремуса. – Я здесь, хорошо? – шепчет он. Ремус кивает. – Да, хорошо. – Ты можешь сделать это, Ремус, – он наклоняется так близко, что их лбы почти соприкасаются, и Ремус ненадолго закрывает глаза, вдыхая его знакомый запах. – Хорошо, – повторяет Ремус. И тут Сириус отстраняется, исчезая в дверях часовни. – Твои друзья кажутся прекрасными, – говорит его тетя, когда он поворачивается к ней лицом. Он пытается и не может улыбнуться в ответ. – Так и есть. Она ведет его по короткому коридору, заполненному безликими картинами с пейзажами и натюрмортами. Все в этом месте вызывает у него зуд. Оно слишком... мягкое. Очаровательное. Как будто приглушенные цвета и духи смягчат боль от потери матери. Кроме того, Ремус никогда не умел быть мягким. Он весь в когтях, зубах и шрамах. – Вот мы и пришли, – говорит Мариам, открывая облицованную деревом дверь. Помещение внутри не лучше, чем в остальном здании, может быть, даже хуже, если принять во внимание дюжину или около того людей, одетых в черное. Все поворачиваются к двери, когда они входят. Он чувствует, как замирает, рука Мариам опускается на его плечо и сжимает его. – Все, это Ремус, – говорит она так бодро, как только может. Некоторые из этих лиц он видел раньше – дети Мариам, его бабушка, тетя Сара, – но все остальные незнакомы. Господи, думает он, оглядывая комнату. Неужели эти люди должны быть моей семьей? Мариам слегка подталкивает его в комнату. – До церемонии осталось недолго, устраивайся поудобнее, хорошо, милый? Он смотрит, как она идет к мужчине, который, по его предположению, является ее мужем, хотя он его не узнает. Он сглатывает, поправляет пиджак и оглядывает комнату с мрачными лицами, замечая тележку с кофе у дальней стены. Не то чтобы он пил кофе, но, по крайней мере, это даст ему возможность чем-то занять руки. Ему интересно, взял ли Сириус с собой фляжку. Вроде бы взял. Ремусу сейчас не помешала бы рюмка огневиски. – Что, блять, случилось с его лицом? – слышит он, как кто-то – один из его кузенов, как он думает – шепчет, проходя мимо. Он старается не обращать на это внимания. В конце концов, он знает, как он выглядит. Знает, что это шокирует людей, которые не видели его раньше. С годами он привык к этому, но его мама не смирилась. Она ненавидела, когда люди указывали на шрамы, ненавидела отвечать на вопросы, напоминать, откуда взялись эти отметины. Может быть, именно поэтому сейчас так больно. Его руки трясутся, когда он тянется к одной из кофейных кружек. – Значит, Лайалл не появится? Ремус вскакивает, оглядывается и видит, что рядом с ним стоит его тетя Сара. Если Мариам теплая и добрая, то Сара холодная и суровая. Она старшая сестра, с длинным худым лицом и темными волосами. Вы бы никогда не узнали, что она родственница его матери, если бы не ее глаза – почти нервирует, насколько они похожи. – Эм... нет, его задержали на работе. Сара насмехается. – Похоже с ним это часто случается. Ремус изо всех сил старается не морщиться. – Да. Они стоят в тишине в течение минуты, Ремус нервно играет с кружкой в руках, пытаясь подать сигнал Мариам, чтобы она пришла его спасать. Всё это время Сара смотрит на него сверху вниз глазами его мертвой матери. – Честно говоря, я не ожидала, что он придёт, – продолжает она в конце концов, возвращая его взгляд к себе. – Он всегда был сраным трусом. Никогда не мог взглянуть в глаза последствиям. Ремус хочет возмутиться, но, в общем, она ведь не совсем не права, не так ли? – Но тебя я тоже не ожидала увидеть. Это застает его врасплох. – Меня? – спрашивает он. И затем, глупо: – Она моя мама. – Была, – слово резкое, призванное ранить. И оно ранит. Ремусу только удаётся не скулить, как раненое животное. – Была моей мамой, – поправляет он себя. – Ты всегда был больше его, чем её, – несправедливо продолжает Сара. Ремус не уверен, что это был бы комплимент от кого бы то ни было, и уж точно не от Сары. – Я могла бы спасти её, знаешь, – пренебрежительно продолжает она. – Я пыталась спасти её. Мы были так близки, когда были детьми, были близки до того дня, когда этот психопат вошел в её жизнь. Запер её в этом доме у черта на куличках. Высасывал из неё жизнь. Ремус ставит свою кружку обратно на стол, уверенный, что если он этого не сделает, то в конце концов разобьет её обо что-нибудь. – В конце концов, я бы увела её от него. Я бы заставила её образумиться. Я думаю, Лайалл знал это, – она практически сплюнула на пол, когда произнесла его имя, и сквозь свое горе Ремус различил дрожь в её голосе: то, как она впивается ногтями в руку, влагу в уголках глаз. – И он обрюхатил её с тобой, – с горечью продолжает Сара. – После этого никто из нас ничего не мог сделать. Не думая, Ремус протягивает руку и хватается за стол, чтобы удержаться на ногах. Воздух вдруг кажется слишком разреженным, стены слишком близкими, слишком много людей, слишком много незнакомцев, которые знают о нём слишком много. От необходимости придумать какой-то ответ его спас звук открывающейся двери, все оборачиваются, когда в комнату входит пастор в черной мантии. Сара бросает на него последний холодный взгляд, прежде чем отстраниться. Ремус задаётся вопросом, пытаясь взять дыхание под контроль, стало ли ей от этого легче. Он надеется, что да. – Рад всех вас видеть, хотя и жаль, что это произошло при таких трагических обстоятельствах, – пастор – пожилой джентльмен с редеющими седыми волосами и добрым лицом – собирает всех вокруг себя. Всех, кроме Ремуса, который всё ещё держится за журнальный столик. – Церемония готова к началу, поэтому, как только мы закончим говорить, я проведу вас всех в часовню, первые два ряда мест зарезервированы для семьи. Мы посмотрим слайд-шоу, подготовленное сестрами Хоуп, а затем её муж и сын поднимутся, чтобы сказать несколько слов, – его глаза обежали комнату, ища, без сомнения, мужчин, о которых идет речь. – Только сын, – заставляет себя сказать Ремус, отпуская стол и вставая прямо, его кожа кажется липкой и слишком горячей. Несколько человек отступают назад, чтобы пастор мог увидеть его. – Прошу прощения? – переспрашивает старик. Римус сглатывает. – Только её сын. Всего лишь я. – Ах, – к счастью, он, кажется, не чувствует необходимости задавать больше вопросов. – Нет проблем. Вообще никаких проблем. Теперь мы готовы? Раздается общий хор торжественных «да» и кивание головами. – Хорошо, прошу, следуйте за мной... Он ведет их обратно в коридор, Ремус отстает настолько, насколько может, не отрывая взгляда от пола, чтобы не видеть лиц членов семьи его матери. Он рассеянно спрашивает себя, не оставляет ли он грязные следы на бледном ковре. Он даже не подумал помыть обувь, так похоже на него – замарать похоронное бюро. – О, слава Мерлину! Ремус! – слышит он, входя в вестибюль, и, подняв глаза на звук своего имени, видит Алису и Фрэнка, стоящих у входной двери. Он замирает на месте: все опережают его, проходя через деревянные двери в часовню. Алиса бросается вперед, мгновенно заключая его в объятия, которые по ощущениям бесконечно лучше, чем те, что он получил от Мариам. – Как... как ты здесь оказалась? – заикается он, слегка шокированный, когда Алиса отстраняется. – Мэри дала нам наводку, она живет где-то здесь, – объясняет Алиса. Ремус забыл, что дом Мэри находится неподалеку. – Извини, что опоздали, мы взяли выходной, но Грюм всё равно заставил нас заниматься бумажной работой сегодня утром, – она закатывает глаза. Ремус всё ещё пытается осознать, что они стоят перед ним. – Но вы же мракоборцы, я думал... я думал, у вас нет выходных? – заикается он. Фрэнк пожимает плечами. – Семейные обстоятельства. Семейные обстоятельства. Эти слова застряли где-то в горле Ремуса. То, как Фрэнк произносит их так непринужденно, как будто это очевидно. Семейные обстоятельства. – Ремус? – зовёт Алиса, глядя на него мягкими глазами, протягивая руку и осторожно сжимая его запястье. Он качает головой, пытаясь взять себя в руки. Всё в этом дне было сюрреалистичным, честно говоря. – Спасибо, – наконец, произносит он, задыхаясь, переводя взгляд с Алисы на Фрэнка, пытаясь дать им понять, как много это значит, но зная, что не может. – О, детка, – Алиса снова обнимает его, и Ремус позволяет ей, позволяет себе прислониться к ней на минуту, впитывая её силу. – Ремус? Он отстраняется, оглядываясь через плечо, чтобы увидеть свою тетю Мариам в дверях часовни. – Мы скоро начнем, – шепчет она. – Точно, – Ремус оглядывается на своих друзей, не желая покидать их. – Я... я... – Иди, – Алиса ещё раз крепко сжимает его руку. Фрэнк грустно улыбается ему. – Мы будем там. Ремус кивает, отворачивается, чтобы последовать за тетей в соседнюю комнату, чувствуя, как болит сердце. – Ты определенно популярен, не так ли? – тихо говорит Мариам, когда они идут к алтарю, по обе стороны от них стоят скамьи. Голос у неё добрый. – Не совсем, – Ремус оглядывается через плечо, когда Алиса и Фрэнк проскальзывают внутрь и занимают свои места в последнем ряду, – просто... повезло. Они проскальзывают на переднюю скамью. Ремус, к счастью, с краю, так что единственный человек, с которым ему приходится сидеть рядом, – это Мариам. Часть его души хочет знать, почему она так добра к нему, почему она всё ещё рядом, когда никто из маминой семьи не хочет его видеть. Он не уверен, почему он никогда не спрашивал об этом раньше. Почему он никогда раньше не спрашивал маму о семье. «Ты принимал её как должное», – шепчет противный голос в его голове. – «Ты думал, что она всегда будет рядом. Думал, что она принадлежит тебе. Существует для тебя». Он стискивает зубы, пытаясь сосредоточиться на пасторе, а не на своих мельтешащих мыслях. – Она была приятной, сострадательной и энергичной женщиной, которая всегда из кожи вон лезла, чтобы помочь другим несмотря ни на что, – говорит старик. Проблема в том, что Ремус воспринимал свою мать как должное. Она сделала его своей жизнью, и ему никогда не приходило в голову, что до его рождения, до несчастного случая с Сивым, до всего того времени, которое она провела, беспокоясь о нем, у неё была другая жизнь. С кем-то другим. – О Божественный Учитель, – продолжает пастор, – дай мне возможность не только быть утешенным, но и утешать; понимать, а не только быть понятым; любить, а не только быть любимым; ибо только отдавая, мы получаем; только милуя, мы получаем прощение; и только умирая, мы рождаемся к вечной жизни. Была ли его мать религиозной? Он никогда не видел, чтобы она молилась, его никогда не заставляли произносить молитву за столом – не то чтобы его отец позволил это. Слишком по-магловски. Ходила ли она в церковь каждое воскресенье, когда была ребенком? Верила ли она в рай? А Ремус? Он не был уверен, никогда не задумывался об этом. В передней части часовни приглушается свет, на экране появляется белый проектор, и вдруг появляется лицо его матери – более молодое и счастливое, чем Ремус когда-либо видел. На заднем плане играет какая-то песня, которую он не узнал. У его матери боб с челкой, у неё веснушки на щеках, прижатых к лицу ее сестры, у нее нет переднего зуба. Он едва узнает её. Он слышит, как Мариам тихо стонет рядом с ним, оглядывается и видит, что ее лицо залито слезами. Ему интересно, о чем она думает, какие у нее воспоминания о его маме. Все те истории, которые он не слышал. И вдруг его охватило ужасное чувство, что все знали его маму лучше, чем он сам. Фотографии сменяют друг друга, его мать медленно стареет: подросток в цветочном платье, волосы до пояса. Студентка университета на рождественской вечеринке, обвешанная мишурой. Идет по сцене в шапочке и мантии, гордо держа перед собой диплом. Ремус понятия не имеет, что она изучала. Он никогда не спрашивал. На всех этих фотографиях его мать улыбается, на лице нет нервных трещин, к которым он так привык и которые никогда не исчезали, какой бы искренне счастливой она ни казалась. Женщина на этих фотографиях сияет. Она светлая. Последняя фотография – его родители в день свадьбы. Его отец одет в мантию волшебника, но она черно-белая, так что её можно легко объяснить как новый стиль костюма, или так думает Ремус. Его мать как обложки журнала: волосы заплетены в косы, платье покрыто кружевами, вокруг нее распускаются цветы, словно она находится в центре облака. Его отец неуверенно смотрит на магловскую камеру, но его мать все еще улыбается. Ремус задается вопросом в последний ли раз она была так счастлива. Так беззаботна. Свет медленно загорается снова, пожилая женщина ковыляет на сцену позади пастора и несколько раз дергает за экран, прежде чем ей удается отправить его молнией обратно под потолок. – Что ж, это было, конечно, прекрасно. Прекрасная душа, – говорит пожилой мужчина, глядя на залитую слезами аудиторию. – А сейчас мы услышим несколько слов от её сына, Ремуса Джона Люпина. Ох. Сердце Ремуса падает в желудок, когда он чувствует, как все взгляды в зале падают на него. Никогда в жизни он так сильно не хотел уметь трансгрессировать. На дрожащих ногах он поднимается, спотыкаясь, подходит к пюпитру, где пастор по-отечески похлопывает его по спине, а затем отходит в сторону, оставляя Ремуса стоять на сцене одного. Его горло сжалось, воздух вдруг стал слишком сухим, когда он потянулся в карман и достал пергамент, который сжимал весь день. Он прочищает горло, трёт глаза, но это не помогает. Всё перед глазами расплывается, будто он попал под дождь, цвета смешиваются. Как он может говорить о своей маме, если он её даже не знал? И никогда не пытался? Что-то начинает царапать кожу, и он подносит руку к основанию горла, чтобы не дать рыданиям вырваться наружу. Ему просто нужен ещё один шанс: поговорить с ней, выслушать, позволить ей рассказать ему все те истории, о которых он никогда не спрашивал. Никогда не заставлял её чувствовать себя достаточно важной, чтобы поделиться. Он стоит здесь молча уже слишком долго, он пытается снова открыть рот, но быстро закрывает его, боясь того, что может выйти. Он должен был сказать им, что это ужасная идея: он не произносит речей, не вскрывает себя перед толпой незнакомых людей. Боже, он едва может открыться перед людьми, которым доверяет. Он вцепился в пюпитр, как в последний спасательный плот посреди океана, заставляя себя смотреть на страницу перед собой. Он не может сказать ни слова. Затем, вдалеке, он видит, как кто-то встает. Точнее, трое. Молча Джеймс, Сириус и Питер идут к алтарю, как будто это самая естественная вещь в мире. Ни один из них не выглядит неуверенным, они словно уверились, что им разрешено, и Ремус наблюдает за ними. Отчаянно. Как только они оказываются достаточно близко, рука Сириуса находит его поясницу, рука Джеймса – плечо, Питер обхватывает его запястье, и все трое теснятся вокруг него. Ремус чувствует, как прогибается под их прикосновениями. Тепло их тел. Комфорт. Дом, думает он. Это и есть дом. Они молчат. Им не нужно говорить. С дрожащим вдохом он снова опускает взгляд на страницу перед собой, медленно фокусируясь на словах. Ремус клянется, что никогда никого и ничего не будет любить так сильно, как трех мальчиков, которые сейчас держат его в руках. – Моя мама, – слышит он наконец свои слова, заполняющие комнату, – любила петь Билли Холидей, когда пекла. Поминки проходят в небольшой комнате, соединенной с часовней. Гроб находится там. Его мама. Гроб его мамы. Ремус не смотрит на него. Вместо этого он смотрит на дюжину крошечных треугольных сэндвичей на черных пластиковых подносах. – Черт, – слышит он шепот Джеймса, и Ремус поднимает глаза, наблюдая, как его друг проводит рукой по волосам. – Я и не знал, что существует столько видов сэндвичей. Неужели сэндвичи – это какая-то основная группа продуктов питания для маглов, о которой я не знал? Ремус фыркнул. – У них нет арахисового масла и желе, – угрюмо говорит Питер, беря в руки бутерброд с ветчиной и глядя на него сверху вниз. – Правда? – Глаза Джеймса начинают сканировать стол перед ним. – Похоже, это упущение с их стороны. – Честно говоря, с арахисовым маслом и желе – самый лучший вид сэндвичей. – Согласен. Марлин, которая сейчас стоит рядом с Питером, закатывает глаза.   – Вы двое – идиоты. – Эй! Ремус улыбается себе под нос, не обращая внимания на еду, которую кладёт на свою тарелку, он не думает, что будет есть что-то, просто хочет чем-то занять руки. Сириус подталкивает его локтем, когда они отходят от стола, оставляя Джеймса и Питера препираться об идеальном соотношении желе и арахисового масла. – У тебя всё нормально? – тихо спрашивает Сириус, прислонившись к стене рядом с ним. Люди снуют вокруг них, ведут светские беседы, а комнату наполняет постоянное гудение «Соболезную вашей утрате». Ремус ненавидит эту фразу. Соболезную вашей утрате. Она ничего не значит. От этого не становится менее больно. – Эй? – Сириус подталкивает его ногой. – Прости, – Ремус моргает, опускает глаза на гроб позади них, а затем мгновенно опускает глаза в пол. Он не уверен, хочется ли ему плакать или смеяться. – Это должно помочь? – спрашивает он в конце концов. – Что должно помочь? – Быть здесь. Делать это. Это должно помочь? Потому что я не чувствую себя лучше, не чувствую, что это когда-либо кончится, или что я на правильном, блять, месте. Это просто... – он покачал головой. – Как будто я раздавлен чем-то. Тяжестью всего этого. Сириус на мгновение умолкает. – Я не думаю, что что-то поможет, – говорит он в конце концов, заставляя Ремуса поднять взгляд. Сириус смотрит на него, глаза полны, переполнены, но чем Ремус не может сказать. Что-то вроде привязанности, но... больше. – Это большая боль, Лунатик. Ремус смеётся над формулировкой. – Большая боль, – повторяет он, вытирая глаза рукой, которая в данный момент не держит бумажную тарелку, полную еды, которую он не хочет есть. – Звучит как будто так и есть. – Такие вещи... – Сириус пожимает плечами, засовывая руки в карманы. – Нельзя исправить. Это не... не проходит, не надолго. Ты просто учишься с этим жить. Ремус смотрит на него минуту, прежде чем покачать головой. – Господи, Сириус Блэк, когда ты успел стать таким мудрым? Это вызывает улыбку на лице Сириуса, озаряющую всю комнату. – О, прости, я думал, ты знаешь, что я вроде как гений. Ремус фыркает. – Дамблдору лучше быть осторожным. – Пфф, этот старый хрен? Я оставлю его глотать песок. И вдруг Ремус чувствует отчаянную потребность быть ближе к нему, окутаться запахом Сириуса, его теплом и его весом. Он не может, конечно, здесь, в магловском пригороде, в окружении потенциально религиозной семьи его матери, которая уже ненавидит его. Поэтому вместо этого он толкает Сириуса ногой в ногу. – Спасибо, что пришел, что сделал это, я знаю, это... не самая приятная вещь. Сириус бросает на него странный взгляд. – Ремус, – он наклоняет голову чуть ближе. – Неважно, если бы её похороны проходили на вершине блядского Эвереста, мы бы все равно были здесь. Почему? Ремус почти спрашивает, он весь день умирал от желания спросить каждого. Почему вы здесь? Так он чувствовал себя и на первом курсе, когда Джеймс и Сириус стали сидеть с ним за едой, даже когда они не ходили вместе в Большой зал. Когда они ни с того ни с сего включали его в свои разговоры. Приглашали его присоединиться к их розыгрышам. Ты можешь дружить с кем угодно, думал он, почему же ты выбрал именно меня? Он никогда не спрашивал. И сейчас не спрашивает. Сириус не поймет. Все всегда хотели Сириуса, даже когда были детьми. Сириус Блэк идет по коридору, и люди оглядываются, подходят ближе. Какой-то первобытный инстинкт притягивает их. Даже его семья, в своей собственной психопатической манере, хотела Сириуса. Хотела его отчаянно. Правда, в конце концов, именно Сириус не захотел в ответ. Голос Лайалла эхом отдается в голове Ремуса: Я думал, всё будет по-другому. Ремус не знает, чего хочет его отец. Но точно не его. Не его мать. Его взгляд возвращается к гробу. – Ты хочешь увидеть её? – мягко спрашивает Сириус, и Ремус чувствует, как падает его сердце. Он продолжает смотреть на полированный деревянный ящик, верхняя половина которого открыта, и люди проходят мимо него, как мимо экспоната в музее естественной истории. – Это кажется нереальным, – сипит он, не глядя на Сириуса, так как его горло сжимается. – Всё это не кажется реальным. Думаю, какая-то часть моего мозга всё ещё думает, что она дома, понимаешь? – Он пытается сглотнуть. – Но если я увижу её... если я посмотрю на её лицо... – Это станет реальностью, – заканчивает Сириус. Ремус медленно кивает. – Я не уверен, что хочу этого, я бы предпочел притвориться, что она сбежала. Наконец-то сказала отцу, чтобы он отвалил, и теперь она где-то там, в каком-то диком приключении. Ему нравится эта идея. Его мать едет по шоссе в красном кабриолете, верх опущен, шелковый платок в волосах. Улыбается, как раньше, как на всех тех фотографиях. Он чувствует, как пальцы Сириуса слегка касаются тыльной стороны его руки, возвращая внимание Ремуса, притягивая его к себе. И тогда он пожимает плечами. – Может так и есть. Часть 2: Джеймс Старые привычки умирают тяжело. Не то чтобы он искал Лили. По крайней мере, не сознательно. Но в течение постыдного количества лет у него была привычка постоянно знать, где она находится. Карта не помогла справиться с этой навязчивой идеей. Так что, если быть честным с самим собой, причина, по которой он оказался на улице, проходя через парковку похоронного бюро, заключается в том, что часть его мозга натренировалась искать её. И он находит. Прислонившуюся к кирпичной стене возле мусорных контейнеров. – Опять адские палочки, правда? – находит он в себе силы сказать, когда эти зеленые глаза смотрят в его сторону, а из уголка её рта вырывается облачко дыма. – Клянусь, я не выкурила ни одной с лета, – говорит она. Джеймс занимает место у стены рядом с ней. – Как скажешь, Эванс. Она фыркает, оглядываясь на машины. Прохладный ветерок дует на них, раздвигая облака над головой и пропуская сквозь них лучи солнечного света. Лили опускает взгляд на свою руку, перебирая сигарету между пальцами. – Находясь там, – говорит она наконец, – я просто вспомнила о своем отце, вот и всё. Джеймс моргает. – О, – потому что он, как идиот, забыл, что отец Лили умер. – Его похороны были такими же? – кивает он на здание позади них. Лили затягивается сигаретой, не глядя на Джеймса, откидывая голову назад и выдыхая дым в воздух. Запах обжигает Джеймсу нос и заднюю стенку горла, но он отказывается кашлять. – Я не знаю, – наконец говорит Лили. – Ты не знаешь? – растерянно повторяет Джеймс, приподнимая очки, чтобы можно было протереть глаза. – Потому что это было так давно, ты хочешь сказать? Как будто ты не можешь вспомнить? Лили сухо улыбается. – Нет. Очки Джеймса падают на место, и он смотрит на неё, рыжие волосы распущены и стекают волнами по спине, веснушки бледнее, чем были летом. Он полагает, что это дело рук шотландской сельской местности. Жаль, ему всегда нравились её веснушки. Она делает еще одну глубокую затяжку, прежде чем продолжить. – Я не поехала на похороны отца. Непонимание, а если точнее отсутствие общения, – Джеймс не знает, что на это ответить, но, к счастью, Лили не дает ему долго мучиться. – Маглам трудно контактировать с волшебниками, а для нас тогда всё было ещё так ново. Её голос спокойный, ровный, но глаза… Джеймс чувствует её боль. – Блять, Лили, – тихо говорит он. Она смотрит прямо на него, взгляд обжигает, слишком горячий, чтобы его выдержать. Были годы, когда он был готов на всё ради того, чтобы хоть на секунду привлечь её внимание. Годы, когда он делал всё, что угодно – трюки и великие романтические жесты. Ирония судьбы, полагает он, заключается в том, что всё, что ему когда-либо нужно было сделать, – это поддержать её. В конце концов, Лили снова отворачивается, оставляя Джеймса немного тяжело дышащим, как человека, который только что отошел от края обрыва. – Так уж вышло, – пожимает она плечами. Как лучший друг Сириуса Блэка, Джеймс может за милю заметить вынужденное пожатие плечами. – Вы были близки, ты и твой отец? Она прикусила губу, сдувая пепел с конца сигареты кончиком большого пальца. Джеймс не думает, что когда-нибудь сможет забыть, как чертовски круто она выглядит с этими штуками. Он определенно не может позволить Сириусу увидеть её. – Да, мы были близки, – наконец говорит она, – настолько близки, насколько вообще можно быть близким с родителями, но... – она на секунду запнулась, – может быть, это изменилось бы с годами учёбы в Хогвартсе. Джеймс нахмуривает брови. – Что ты имеешь в виду? Ему не нравилась магия? Лили смеется: – Нет, нет, на самом деле он любил магию. Боже, я не знаю, кто больше радовался, когда я получила письмо, я или он. Он был абсолютно одержим, заставлял меня рассказывать ему всё, что мы изучали, показывать все мои школьные принадлежности, – улыбается она, шаркая туфлями по асфальту. – Ты бы видел, как засветилось его лицо, когда мы в первый раз пошли в Косой Переулок, я думала, он лопнет. Теперь Джеймс смеется. – Похоже, он великолепен. – Да, – кивает она. – Он был таким. Он видел... не знаю... веселье в самой жизни, понимаешь? – Да. Но потом что-то накладывается на её лицо, он бы назвал это тенью, но это было бы не совсем верно. Это что-то тяжелое, что-то, что сжимает уголки её улыбки. – Это возводит стены между вами, между вами и людьми, которых вы любите, – говорит она в конце концов, глядя на сигарету в своей руке, прежде чем бросить её вдаль. – Что именно? – спрашивает Джеймс. Она поднимает на него взгляд, зеленые глаза светятся. – Путь туда, куда не могут последовать твои близкие. Лили Эванс – сильная ведьма, даже когда она не использует свою палочку. Сила в этих словах проникает в Джеймса, словно руки, встряхивающие его за плечи. – Мне жаль, – находит он в себе силы сказать, желая сказать намного больше. Лили только качает головой, грустно улыбаясь. – Не стоит. Мы все жертвуем ради магии. Я бы не отказалась от неё. Не откажусь. Даже ради своей семьи, – морщит она нос. – Я говорю как ужасный человек? Джеймс качает головой. – Нет, – а затем: – Но звучит это так, как будто ты чертовски безжалостна. Это вызывает у Лили настоящий смех, громкий и полный, отскакивающий от стен вокруг них. – Я согласна. Безжалостная мне подходит. Джеймс улыбается в ответ. – Хорошо. Они стоят в тишине в течение минуты, оба смотрят на парковку перед ними и на улицу за ней, машины мчатся по дороге, как кометы. Джеймс всегда удивляется тому, каким огромным кажется магловский мир, каким полным незнакомцев. Среди волшебников нет анонимности, вообще никакой. Каждый связан со всеми остальными, а если ты не связан, что ж, тебя всё равно знают как личность. – Как дела у Ремуса? – спрашивает Лили, вырывая Джеймса из его мыслей. – Ремус? – повторяет он. – Мерлин, я не знаю, с ним трудно говорить, он всё держит в себе, – он делает паузу, проводя рукой по волосам. – Он справляется лучше, чем я, скажу я вам. Если бы моя мама... – он не может этого сказать. Не может даже подумать об этом, дрожь пробегает по всему телу. – Честно говоря, я не понимаю, как он до сих пор стоит на ногах. – Я думаю, Ремус всегда ожидает худшего, – просто говорит Лили. – Так легче справиться, когда что-то случится… не просто, но... Джеймс кивает. – Он через многое прошёл. Лили смотрит на него, но когда Джеймс не уточняет, она не требует от него подробностей. – Я был... впечатлен Сириусом, – он почти чувствует себя виноватым, говоря это. – Он был очень хорош в последние несколько дней. Он помог. Я думаю... не знаю... я знал, что они вроде как подходят друг другу, но до этой недели я не понимал, как много они значат друг для друга. Понимаешь? Лили мягко улыбается. – Да, понимаю. За ними двумя было приятно наблюдать. По Сириусу действительно видно, что с него как будто сняли груз. – Я думаю, что какое-то время он сам себя душил, – соглашается Джеймс, потирая рукой шею. Лили, кажется, может сказать что-то ещё, но в этот момент на парковку въезжает машина, и хотя Джеймс первым признает, что ничего не знает о машинах, это определенно не похоже на правильный способ вождения. – О Господи Иисусе, – шипит Лили, отталкиваясь от стены. – Кто это, черт возьми? – спрашивает Джеймс. Лили закатывает глаза, когда машина с визгом останавливается перед ними. – Мэри. Почти в тот же момент окно со стороны водителя опускается, открывая улыбающуюся Мэри и нервную Марлин. – Как дела, голубки? – вопит Мэри, выглядя слишком довольной собой. Лили игнорирует её, подходит к машине, а Джеймс следует за ней. – Что вы делаете? – Мы угнали машину моего отца. – Да, спасибо, я вижу. Мой вопрос: зачем? Мэри закатывает глаза, как будто ответ должен быть очевиден. – Мы спасаем Ремуса, ясно? – Я просто хочу сказать, – говорит Марлин с пассажирского сиденья, – что я говорила ей, что это ужасная идея. – Спасать Ремуса? – повторяет Лили с легким возмущением в голосе. – Мэри, это похороны его матери. Тем же тоном Джеймс добавляет: – Прошу прощения? Вы не спасаете Ремуса. Он Мародер. МЫ спасаем Ремуса. Мэри вскидывает бровь, отодвигая Лили, чтобы пристально посмотреть на Джеймса. – У Мародеров есть машина? Он хмурится. – Нет. – Тогда, похоже, не ты сегодня герой, Поттер. – Простите, здравствуйте, – Лили проводит рукой перед лицом Джеймса, не давая ему ответить. – Вы оба, кажется, забыли, что это похороны матери Ремуса. – Я ей говорила! – поддакивает Марлин. Мэри издает возмущенный звук. – Лили, перестань, ты же видела его там. Он несчастен. Лили оглядывается на нее, явно ожидая, что Мэри поймет абсурдность того, что она только что сказала. Но, конечно, она не понимает. Лили щиплет переносицу. – Да, Мэри, конечно, он несчастен, – вздыхает она. – Это. Похороны. Его. Матери. – Не знаю, – пожимает плечами Джеймс, – в этом я согласен с Макдональд. Не думаю, что отбывка там пойдет ему на пользу. – Спасибо, – говорит Мэри, вызывая возмущенный стон Лили. – Вы двое – абсолютные сумасшедшие. Вы не можете просто утащить его. – Утащить? – обиженно повторяет Мэри. – Кто сказал что-то о перетаскивании? – Мы просто спросим его Лили, Мерлин, – соглашается Джеймс. – Дадим ему возможность, если он хочет. – О, он хочет, – уверенно говорит Мэри. – Ты не можешь этого знать. – Именно это я и сказала! – снова вступает в разговор Марлин. Джеймс закатывает глаза. – Ладно, я пойду и спрошу его, хорошо? – Нет, Господи, Джеймс! – Лили хватает его за запястье впечатляюще сильно. – Ты не можешь просто… это бесчувственно… ты заставишь его думать, что ты не хочешь быть здесь. – Это похороны, а не день рождения, Лили, – зовет Мэри через окно машины. – Никто не хочет быть здесь. Но Джеймс снова смотрит на нее, убеждаясь, что она понимает, насколько искренне он это говорит: – Я буду рядом с Ремусом, если я ему понадоблюсь. Но я говорю тебе, Эванс, Ремус Люпин ненавидит толпу, ненавидит светские беседы, ненавидит, когда люди суетятся вокруг него. Всё, что там происходит, по сути, является противоположностью того, чего он хочет. Так что я дам ему выход. Если он захочет принять его – отлично, если нет, я буду сидеть в этой комнате в течение следующей недели, если это то, что ему нужно. Хорошо? Лили прикусила губу, выглядя лишь немного менее обеспокоенной. – Скорее! – кричит Мэри из машины. – Хорошо, – наконец соглашается Лили. – Хорошо, но я пойду с тобой. Джеймс посылает ей однобокую ухмылку. – Ты мне не доверяешь? Лили отрывисто смеётся. – Быть тактичным? Абсолютно нет. Когда они возвращаются в дом, на Джеймса обрушивается запах несвежих духов. Он никогда не был на магловских похоронах, но надеется, что не все они проходят в таких зданиях, как это, как будто смерть не была достаточно угнетающей. Они проходят мимо группы женщин у входа, которые определенно одаривают Джеймса злобным взглядом. – Боже, – шепчет он, когда они входят в вестибюль. – Неужели все маглы такие подозрительные? Лили смотрит на него, а затем через плечо на женщин позади них, слегка ухмыляясь. – Я не думаю, что они подозревают тебя в чём-то. Скорее всего ты им просто не нравишься. – Невозможно, меня все обожают. Лили качает головой, но не может сдержать улыбку на лице. – Джеймс, Лили! Джеймс поднимает глаза и видит Алису, которая манит их в угол, где в данный момент сидят Питер и Фрэнк, держа в руках бумажные тарелки с сэндвичами. – Где же вы двое были? – Алиса приподнимает брови, её взгляд скользит между ними в намекающей манере. – Мерлин, Алис, мы на похоронах, – пробормотала Лили. – Это не ответ на мой вопрос. – Ты не видела Ремуса? – спрашивает Джеймс, прежде чем разговор успевает сойти с рельс. – Он там, – отвечает Фрэнк, подбородком указывая на другую часть комнаты, где Сириус и Ремус стоят бок о бок у гроба его мамы. – А. Лили качает головой. – Я же говорила тебе. – Мы подождём. – Джеймс... – Лили. – Чего подождём? – вклинилась Алиса, возвращая их внимание к себе. Лили испустила тяжелый вздох. – Мэри вбила себе в голову, что Ремуса нужно спасать. – Она не ошибается. – Алиса! Алиса подняла руки вверх в знак сдачи. – Я просто говорю, что с каждой секундой он выглядит все более и более несчастным, а ведь он и так был не в лучшей форме. – Ну разве можно его винить? – спрашивает Питер. – От этого места у меня мурашки по коже, особенно от этой штуки, – он жестом показывает на гроб недоеденным бутербродом с ветчиной. На мгновение все умолкают, и Джеймс чувствует, как у него поднимаются мурашки по коже. Он поворачивается лицом к Питеру. – Этой штуки? – повторяет он, заставляя глаза Питера расшириться. – Черт, извини, я не... я не это имел в виду. – Эта «штука» – мама Римуса, и если я еще раз услышу, что ты так о ней говоришь, я клянусь, Питер... – Джеймс, я знаю, извини, вырвалось. Проблема в том, что Джеймс не может понять, как такое может вырваться. И Боже, что если бы Ремус был здесь? Что если бы он услышал? – Джеймс, – подталкивает его Фрэнк, и Джеймс отрывает взгляд от Питера, чтобы посмотреть, как Сириус и Ремус отходят от гроба. – Хорошо, – говорит он, не отрывая взгляда от двух своих лучших друзей. – Вы, ребята, подождите у машины, хорошо? Она стоит на заднем дворе. – Джеймс, – шипит Лили, поворачиваясь к нему. – Ты не знаешь, хочет ли он этого. – У меня есть неплохая идея, – начинает он и через секунду чувствует, как Лили идет за ним, бормоча проклятия в его адрес. – Привет, – тихо говорит Джеймс, когда подходит к стоящим у стены Сириусу и Ремусу. Ремус побледнел, под глазами залегли синяки, светлые волосы в таком же беспорядке, как у Джеймса. – Сохатый, – непринужденно говорит Сириус, хотя Джеймс видит, как он напряжен. Тяжело смотреть, как другим людям больно, и не иметь возможности остановить это. – Так что... – Послушай, Ремус, – прерывает его Лили, и Джеймсу приходится потрудиться, чтобы не закатить глаза. Сириус поднимает бровь, но ничего не говорит. – Я просто хочу, чтобы ты знал, что все зависит только от тебя, и всё, чего мы хотим, это убедиться, что с тобой все в порядке… или настолько хорошо, насколько может сейчас быть. Ремус переводит взгляд с неё на Джеймса и обратно. – Спасибо? Почему у меня такое чувство, что меня вот-вот похитят? – Забавно, что ты так говоришь... ой! – Джеймс вздрагивает, когда Лили пихает его локтем в бок. – В общем, наши друзья просто смешны, – продолжает Лили, вызывая у Ремуса улыбку, даже если это лишь призрак его обычной ухмылки. – Я это заметил, да. – И, похоже, они считают, – продолжает она нехотя, – что тебя нужно спасать. У Ремуса появляется морщинка между бровями, которая украшает его всегда, когда он смущён, а Сириус обращается к Джеймсу: – Спасать? – Я не понимаю, – медленно говорит Ремус. – Ну, это, наверное, потому, что ты не сумасшедший. Джеймс закатывает глаза. – Послушайте, – вклинивается он, – Мэри угнала машину отца и ждёт снаружи на парковке, на случай если ты захочешь поскорее сбежать... О! – Лили снова пихает его в бок. – Разве это было необходимо? Я буквально просто передал ситуацию? – раздраженно бормочет он, потирая бок. – Это было необходимо, – говорит она, высоко подняв голову. – Я почувствовала себя лучше. Стиснув зубы, он снова обращается к Ремусу: – Что скажешь, приятель? Решать тебе. Ремус колеблется, оглядываясь через плечо на гроб. На свою маму. Через несколько секунд он вздыхает. – К черту. Пойдем отсюда. – Ты уверен? – спрашивает Сириус, слегка потянув Ремуса за рукав, возвращая его взгляд к себе. Ремус кивает. – Да, я уже попрощался. Кроме того, я не могу дышать в этом месте. – Ну тогда ладно, – Джеймс пристально смотрит на Лили. – Теперь ты счастлива? Она закатывает глаза. – Пойдем, всё остальные уже на улице. Ремус, тебе нужно попрощаться или...? Взгляд Ремуса пробегает по людям, с которыми он сидел во время церемонии. Джеймс не узнает никого из них, не помнит, чтобы видел их фотографии в доме Ремуса или слышал, чтобы он говорил о какой-либо семье, кроме своих родителей. В конце концов Ремус качает головой: – Нет, – и отворачивается. – Давайте просто уйдем отсюда, хорошо? Лили кивает. – Хорошо. Прелесть Лили Эванс, начинает понимать Джеймс, – ну, одна из многих её прекрасных черт, – в том, что она всегда знает, когда нужно надавить, а когда отпустить ситуацию. – НАКОНЕЦ-ТО! – кричит им Мэри, когда они подходят ко все ещё жужжащей машине. – Мы все должны там поместиться? – спрашивает Ремус. Теперь, глядя на машину как следует, Джеймс понимает его недоумение: она не может быть больше, чем пятиместной. Мэри закатывает глаза. – Один день с кучкой маглов, и ты забываешь, что магия существует? Алиса наложила на машину удлиняющие чары, теперь залезайте. Если мы простоим здесь ещё хоть немного, я буду лично отвечать за создание новой дыры в озоновом слое. Они скользнули в заднюю часть машины, которая действительно была растянута, как лимузин. – Хорошо, капитан, – восклицает Алиса, когда Джеймс захлопывает за ними дверь. – Куда теперь? – К морю, очевидно, – говорит Мэри, выезжая на дорогу. Джеймс поворачивается к Лили за объяснениями. – К морю? – Ты услышал правильно, Поттер, – она наклоняется вперед между двумя передними сиденьями. – Мэри, это час езды. – Ха! – насмехается Мэри. – Не с моим вождением. – Почему это звучит как угроза? – Потому что так и есть, – сухо говорит Марлин. – Я тоже могу помочь, – говорит Алиса, заставляя всех повернуться к ней. – Ты умеешь водить машину? – спрашивает Лили. Алиса смеётся. – Абсолютно нет, – говорит она и достает из рукава свою палочку. – Но я знаю, как заставить вещи двигаться быстрее. Рядом с ней Фрэнк качает головой. – Грюм убьёт нас. – Да ладно, Грюм любит меня. – Боже, как я скучала по тебе, Алиса, – пищит Мэри с переднего сиденья. Лили садится рядом с Джеймсом, опускает окно и позволяет хрустящему осеннему ветру пронестись по машине. Облака уже почти рассеялись, как раз вовремя, чтобы увидеть, как небо начинает светлеть, когда солнце опускается к горизонту, розовое и оранжевое смешивается над их головами. – Во сколько последний портал? – спрашивает Джеймс, не обращаясь ни к кому конкретно. – Одиннадцать тридцать, – отвечает Лили, на что Джеймс поднимает бровь: – Думаю, МакГонагалл хотела убедиться, что Ремус не будет торопиться. Джеймс кивает, переводя взгляд на мальчика, который развязал галстук на шее, расстегнул несколько первых пуговиц рубашки и откинул голову на спинку сиденья. Сириус поднимает глаза и встречается взглядом с глазами Джеймса. Он может прочесть беспокойство во взгляде своего друга, ему это чувство знакомо досконально. Он чувствовал его каждый раз, когда Регулус возвращался с Гриммо, разорванный на части так, что Джеймс даже не может себе представить. И всё, что он мог сделать, это быть рядом. «Не волнуйся», – хочет сказать он Сириусу. Мы позаботимся о нем. Даже если мы не знаем, как сделать это. Мы разберёмся. Мы всегда это делаем. Марлин включает радио, и они с Мэри начинают спорить о станциях. Алиса опирается головой на плечо Фрэнка, хотя время от времени Джеймс видит, как она щелкает палочкой. Она ловит его взгляд и подмигивает. Не прошло и двадцати минут, как Питер отключился, храпя и прислонившись опасно близко к Сириусу, который, похоже, готов его ударить. Рядом с Джеймсом Лили высунула голову в окно, волосы откинуты с лица, в зеленых глазах светится закат. Джеймс намеренно не смотрит на нее слишком пристально и не думает о том, как она пахнет яблоками и чистым бельем. В конце концов он чувствует, что его глаза закрываются. – Мерлин, он спит как труп. – Это потому, что он встает в пять часов утра. – Я не могу заставить его… Сириус, ты можешь... – Отойди в сторону, дай мастеру поработать, – раздаётся шорох. А потом: – СОХАТЫЙ, ВСТАВАЙ, МАТЬ ТВОЮ! Джеймс вздрагивает, зажимает уши и садится, ударяясь головой о дверцу машины. – Яйца Годрика, – ругается Джеймс, глядя на очень самодовольного Сириуса. Лили стоит рядом с ним, пытаясь не рассмеяться. Джеймс не сразу понимает, что уже стемнело, и машина, в которой он сидит, пуста. – Значит, мы приехали? Сириус кивает, наклоняется и хлопает Джеймса по плечу:  – Приехали, – а затем, отстраняясь, говорит: – Наверное, тебе стоит снять обувь – здесь песок. Джеймс с горечью потирает затылок. – Прости, – Лили и Сириус немного отходят от машины. – Я пыталась сделать это мягко, но ты не реагировал. – Без проблем, – бормочет он, вытягивая ноги из машины и начиная расстегивать ботинки. Они стоят на пригорке, внизу расстилается пляж и виднеется костёр, вокруг которого на земле сидят размытые очертания его друзей. Насколько он может судить, они здесь единственные – где бы они ни находились. Оставив ботинки и носки, Джеймс идет по гравийному пляжу навстречу друзьям, и их голоса эхом разносятся в ночи, а темные волны теряются за горизонтом. – Джеймс! – кричит Алиса, когда он подходит ближе. – Ты проснулся! Он улыбается, опускаясь рядом с Ремусом:  – Проснулся. Ремус слегка улыбается и опускает взгляд на свои руки. Он избавился от ботинок и носков, а также от пиджака, несмотря на прохладу. Ремусу всегда жарко, Джеймс думает, что это особенность оборотней, но спрашивать не хочет. – И что это значит? –  спрашивает Джеймс, ударяясь плечом о плечо друга. Ремус качает головой.  – Ничего, просто... ты и Сириус, весь день, при каждом удобном случае вы были... не знаю, рядом со мной. Липните ко мне. Как будто я королева или что-то в этом роде. – Я думал, что наша королева – Сириус, – отвечает Джеймс, заставляя Ремуса рассмеяться. Ему приятно слышать этот звук. Последние несколько дней он выглядел парализованным. Через несколько секунд Джеймс снова подталкивает его плечом.  – Мы не перегибаем? Может хочешь побыть один? Снова улыбка, не совсем веселая, скорее... ласковая.  – Нет, – говорит он. – Нет, это... приятно. Джеймс кивает.  – Хорошо. – Макдональд, ты почти свалилась с метлы! – кричит Сириус в толпе,  сгрудившейся вокруг костра. Серебряный круг неполной луны заливает светом чёрные волны. – Да что ты знаешь, ты даже больше не в команде! Слушай, говорю тебе, Слизерин по-прежнему наш главный соперник! – Я отказываюсь проигрывать этим болванам, – с горечью добавляет Марлин. – Одного раза было достаточно. – Аминь, – кивает Фрэнк. – Как у тебя дела? – обращается он к Джеймсу. – Извини, что не смог приехать на игры, я пытался, но… Джеймс отмахивается от него.  – Все в порядке, Фрэнк, правда, ты же спасаешь мир. – Мы выиграли нашу первую игру, – добавляет Марлин. – Мы взъебали нашу первую игру, – поправляет Мэри. – Уничтожили Пуффендуй, мать его. Фрэнк улыбается.  – Да? Джеймс кивает. Это была хорошая игра, его первая в качестве капитана, и он гордился ею.  – Слизерин тоже выиграл свой матч. – Это тоже была хорошая игра. Регулус в своем квиддичном костюме всегда выглядел шикарно. Джеймс едва мог сосредоточиться. – Вот что я и хочу сказать, – продолжает гнуть своё Мэри. – Слизерин – это мелочи, – настаивает Сириус. – Так ты зовешь своего брата? – покачала головой Марлин. – Этот парень просто сумасшедший. В тусклом свете Джеймс видит, как сжимается челюсть Сириуса.  – Эпитет ты подобрала верный. И на мгновение Джеймсу хочется протянуть руку и ударить друга. Спросить, знает ли он, что они сделали с Регулусом. Знает ли о Люциусе. Но он не может знать. Верно? Он бы не стал так говорить, если бы знал. – Регулус ничем не лучше Марлин, – продолжает Сириус. – У него просто мамина дорогая метла. В этом-то и весь смысл. В этой команде нет ничего особенного. Джеймс сжимает кулаки.  – Огонь потихоньку гаснет, – бормочет он себе под нос, поднимаясь на ноги и стряхивая песок со штанов. – Пойду поищу ещё дров. – О, я с тобой! – восклицает Алиса, тоже поднимаясь на ноги. – Обожаю прогулки по пляжу под луной. Он игнорирует обеспокоенный взгляд Ремуса и чувствует, как в животе поднимается чувство вины за то, что заставляет его волноваться именно сегодня. Но если он останется, то в итоге скажет то, чего не должен говорить. Поэтому он начинает идёт прочь от костра. – Мерлин, я чуть не споткнулся, – вздрагивает Джеймс, когда Алиса догоняет его уже на большой дистанции от друзей. – Я думал этот пляж будет из песка, а не усыпан камнями. Алиса фыркнула.  – Так близко к Лондону? Тебе повезло, если это просто камни. Джеймс морщится, глядя себе под ноги и стараясь изо всех сил избегать мусора. После нескольких мгновений молчания Алиса толкает его плечом.  – Эй, ты в порядке? – Я? – удивляется Джеймс, оборачиваясь к ней. – Да, конечно. Почему бы мне быть не в порядке? Она пожимает плечами. Алиса всегда обладала раздражающей способностью делать так, чтобы все казалось простым.  – Ты довольно быстро ушёл от ребят. Он морщится, переводя взгляд на волны, надеясь, что в темноте она этого не заметит.  – Правда? – Беспокоишься о квиддиче? Джеймс смеётся:  – Совсем немного. – Помолчав, он добавляет: – Тебе, наверное, это кажется таким глупым. Она поднимает на него глаза.  – Что именно? Он пожимает плечами, убирая руки в карманы.  – Квиддич, Хогвартс, всё это. Теперь, когда ты, ну, знаешь, в реальном мире. Занимаешься важными делами. Вещами, которые имеют значение. – Ах, – она вздыхает, и тишину заполняет шум волн, набегающих на берег. – Недавно я увидела свой первый труп. Джеймс резко останавливается, а Алиса продолжает идти ещё несколько секунд, прежде чем осознаёт это и поворачивается к нему. Почему-то даже это кажется ей лёгким. – Чего? – лепечет Джеймс, наконец, приходя в себя. – Грюм действительно любит меня, – продолжает она, а затем морщит нос. – Не в смысле, ну ты понял… Я хороша в этом. Никто никогда не думал, что я стану мракоборцем, конечно… – Как это «никто не думал»? – спрашивает Джеймс, на мгновение отвлекаясь. Алиса скептически вскидывает бровь.  – Да ладно, Джеймс, никто из вас не говорил: «Вау, Алиса в качестве мракоборца? У тебя точно получится!». – То, что я не предвидел этого, не значит, что я не думал, что ты будешь хороша в этом, – защищается Джеймс. – Ты великолепна. Она улыбается, а лунный свет сверкает на цепочке на её шее.  – Вот чёрт, я и забыла, каким милым ты можешь быть. Он хмурится, не совсем уверенный, что хочет быть «милым». – Кажется, ты до этого что-то говорила? – Да, говорила, – кивает она. – Я хорошо справляюсь со своей работой, Грюму это нравится, поэтому, когда ему нужны дополнительные руки, он берет меня. Фрэнка иногда тоже, но не в тот раз. Есть что-то жуткое в том, чтобы вести этот разговор в темноте, наедине, на каком-то случайном пляже. – Это была женщина лет сорока, у неё двое детей. У неё было двое детей, – пауза, и, хотя Алиса не выказывает никаких внешних признаков беспокойства, Джеймс понимает, что что-то не так. Она держится слишком спокойно, выражение её лица отсутствующее, он почти никогда её такой не видел. – Они пытали её Круциатусом несколько часов, прежде чем убить. Так Грюм предположил. Джеймс чувствует, как по его позвоночнику пробегает холодок.  – Пожиратели смерти? Она кивает. – Я ничего не видел в газетах... – Ты бы и не увидел. Она была маглой. – О, – охает он, а потом спрашивает: – Почему она? Алиса пожимает плечами.  – Без понятия. Потому что она была там? Потому что они могли? – она делает паузу, поворачиваясь лицом к воде. – Вот что меня беспокоит: они могут. Никто понятия не имеет, кто они такие, а если и знает, то не говорит нам. Черт, да они даже могут быть сотрудниками Министерства. Джеймс чувствует, как в груди становится тесно.  – Ты правда думаешь, что в Министерстве есть Пожиратели смерти? Алиса медленно кивает.  – Грюм в этом уверен, у него есть имена, но он не говорит мне, кто именно. – Но кому-то же он рассказывает? – Джеймс слышит, как в его голосе нарастает гнев. Она смотрит на него, и в её глазах появляется что-то похожее на жалость.  – Например, кому Джеймс? – её слова звучат как удар в живот. – Министру? – Думаю, он ещё не определился, является ли он одним из них или им просто манипулируют. Министр ужасно близок к Малфою и Лестрейнджу. Малфой. Джеймс чувствует, как его кулаки сжимаются, а ногти впиваются в ладони. – А что там вообще делают эти засранцы? У них на лбу написано: «Пожиратель смерти»! – Как я уже сказала, Министр близок к ним. Складывается ощущение, что Пожиратели близки ко всем, – она вздохнула, и это было самое близкое к поражению состояние, которое он когда-либо видел у Алисы. – Мы там совсем одни. Департамент мракоборцев – последнее убежище, и то только благодаря Грюму, а теперь Лестрейндж пытается подать прошение снять Грюма с поста. – Что? Этого не может произойти! Алиса пожимает плечами.  – Не должно произойти. Но может. Они могут заменить Грюма, и тогда... ну, я не знаю. Нам придется уйти в подполье. Джеймс просто смотрит на нее, чувствуя себя так, словно у него выдернули ковер из-под ног. Он знал, что дела плохи, знал: нападения в Косом Переулке, за пределами Министерства, теперь, очевидно, на невинных магглов, но он не понимал… – Так что же нам делать? – спрашивает он себя, и слышит мольбу в своём голосе. Почему отец ничего не сказал? Почему он не рассказал ему больше о том, что происходит? Алиса протягивает руку и сжимает его плечо. После нескольких мгновений молчания она поворачивается и смотрит на него, снова слегка улыбаясь.  – Хочешь узнать секрет? На этот раз хороший? Джеймс не уверен, что сможет выдержать эмоциональный удар, но всё равно кивает. Свободной рукой она лезет в рубашку и достаёт свою цепочку, на которую Джеймс обратил внимание до этого. На цепочке висит кольцо, золотая полоска обвивает россыпь голубых камней, а один из них – прямо в центре. Он переводит взгляд с украшения на Алису и обратно.  – Красивое? – Фрэнк подарил мне его. – Круто. Он смотрит, как она прикусывает губу, словно сдерживая смех.  – Это кольцо его матери. Джеймс продолжает смотреть на нее.  – Почему ты носишь его на цепочке? – Потому что сегодня было неподходящее время, чтобы всем рассказать о нём. Джеймс всё ещё чувствует, что явно что-то упускает.  – Рассказать всем... что Фрэнк подарил тебе кольцо? – Да. А потом. Потом… Ох… – О Боже! – неожиданно кричит Джеймс, и теперь Алиса действительно смеётся. – Леди и джентльмен, ему удалось! – Ебать, Алиса, блять, вы с Фрэнком поженитесь?! – Ш-ш-ш, – она дергает его за руку, все еще смеясь. – Тише, я ещё не успела сказать девочкам, и я не хочу, чтобы они узнали об этом через твой вопль в ночи. Джеймс качает головой и проводит рукой по волосам.  – Это... это… – Безумие? – подсказывает она, засовывая цепочку обратно под рубашку. – Да, определенно, но ещё... Мерлин, поздравляю, – он притягивает её к себе и крепко обнимает, и Алиса сжимает его плечи в ответ. – Спасибо, – говорит она, когда они отстраняются друг от друга. – Честно говоря, его предложение застало меня врасплох. – Чертов Фрэнк, – смеется Джеймс, проводя рукой по лицу. – Да, всегда был таким рассудительным, а потом однажды просто... встал на одно колено. – И ты согласилась, как чокнутая. Она смеётся:  – Да, именно так. Джеймс улыбается ей в ответ:  – Правда, Алиса, – говорит он, чувствуя себя немного менее обалдевшим, – Я так рад за тебя! В её глазах как будто гаснет свет, словно её взор застилают какие-то невесёлые мысли. – Но ты понимаешь? Джеймс моргает.  – Что понимаю? Её рука тянется к шее, хватаясь за цепочку.  – То, что мы делаем. Проходит минута, прежде чем Джеймс понимает, что это ответ на его вопрос. Он вскидывает бровь. – Женитесь? Алиса с грустью улыбается.  – Мы все это делаем. Женимся, беспокоимся о квиддиче, думаем о том, что Лили Эванс пялится на тебя весь день, – Джеймс закатывает глаза, но Алиса продолжает: – Когда мир становится жестоким, люди совершают ошибку, думая, что любовь не имеет значения, что это... не знаю, роскошь или легкомыслие... Но я видела свой первый труп. Первый, но не последний. И я могу сказать тебе, что единственное, что сейчас имеет значение, – это любовь. – Она снова сжимает руку Джеймса. – Не отказывайся от любви, от того, что делает тебя счастливым, Джеймс, только потому, что ты считаешь это правильным, героическим поступком. Это не так. Бери то, что приносит тебе радость, и, черт возьми, смакуй каждую каплю счастья. Это ужасно – слышать, как Алиса – легкомысленная, весёлая Алиса – говорит подобное. Джеймс уверен, что никогда не видел её в плохом настроении, а тут её слова звучат так, будто конец света уже наступил.  – Ладно, – отвечает он тихо. – Я тебя понял, Алиса. Она кивает, а затем снова обнимает его. – Хэй, – говорит он, упираясь подбородком в ее макушку, – раз я первый, кому ты рассказала, значит, меня пригласят на свадьбу? Он чувствует, как девушка прижимает улыбку к его груди. – Я этого не планировала, но ладно, уговорил. Нам всё равно нужен ребёнок, который понесёт цветы.  Смеяться приятно. Даже если совсем недолго.   Он сказал Регулусу, что, скорее всего, не сможет прийти сегодня. Что они вернутся поздно. Что Ремус будет нуждаться в нём. Поэтому он не знает, почему первое, что он делает, когда они возвращаются в замок, это направляется в сторону Выручай-Комнаты. Куртка от магловского костюма в руках, кроссовки набиты песком. Он что-то бормочет мальчикам, но никто из них не задается вопросом –  они уже привыкли к этому. Кроме того, они все устали. Они едва успели вернуться за последним портключом, а сейчас уже за полночь. У Джеймса нет карты, у него нет мантии-невидимки, в общем, это небрежная и бессмысленная миссия. Но после разговора с Алисой – да что там, после целого дня – ему просто необходимо увидеть его . Он входит в дверь почти сразу же, как она появляется, и попадает в более тусклую, чем обычно, комнату. Большинство ламп погашено, но в очаге горит огонь. Джеймсу требуется минута, чтобы приспособиться к темноте, и он обнаруживает, что Регулус, свернувшись калачиком на кровати, спит. Разумеется, он не должен быть здесь, не должен утруждать себя присутствием в этой комнате, и это вызывает у Джеймса совершенно противоречивые эмоции. Он бросает куртку на стоящий рядом стул, снимает носки и ботинки и идет к кровати. Регулус всегда выглядит таким юным, когда спит, свернувшись калачиком, кудри скрывают его лицо. Джеймс забирается на матрас, но тут же останавливается. – Редж? –  мягко говорит он, желая разбудить его, но не желая прикасаться. – Редж? Регулус? Глаза Регулуса распахиваются, его рука вырывается в сторону Джеймса, пытаясь схватить его или оттолкнуть, Джеймс не может определить, что именно. – Эй, эй, – шепчет он, позволяя Регулусу прижать руку к своей груди, словно отстраняясь. – Все в порядке, это я, просто я. Регулус моргает, его дыхание выравнивается, он поднимается и садится.  – Я не хотел засыпать, – ворчит он, протирая глаза тыльной стороной руки. – Я удивлен, что ты вообще здесь, – говорит Джеймс, наблюдая, как Регулус приходит в себя, и в его глаза возвращается ясность, которую компенсируют взъерошенные волосы и помятая одежда. – Приходить я тоже не хотел. Джеймс кивает, принимая это. – Можно к тебе прикоснуться? Регулус замирает, всё его тело напрягается.  – Дашь мне минутку? – Конечно, – Джеймс приподнимается на кровати и перестраивается так, чтобы прислониться спиной к изголовью. Регулус всё это время наблюдает за ним, окидывая его взглядом с головы до ног, и Джеймс позволяет ему это. По правде говоря, взгляд Регулуса не похож на взгляды обычных людей. Он настолько интенсивен, что скольжение его серых глаз ощущается также, как его рук. – Что на тебе надето? – спрашивает он в конце концов, и Джеймс не может не улыбнуться. – Магловский костюм. Тебе нравится? Регулус просто смотрит на него, а потом, в конце концов, протягивает руку, и Джеймс остается совершенно неподвижным, позволяя ему делать то, чего он хочет. Он теребит пальцами воротник Джеймса, медленно проводит по его плечу, вниз по руке, по закатанному рукаву, и останавливается, когда доходит до запястья. Он проводит пальцами по перекрёстку вен, по быстро учащающемуся пульсу Джеймса. А потом его прикосновение пропадает. Исчезает, как неосторожно брошенное слово. Когда Регулус поднимает глаза и встречается взглядом с Джеймсом, его взгляд сияет. – Да. Джеймс моргает, словно выходя из транса. – Не понял. Губы Регулуса подрагивают.  – Да. Мне нравится.  Джеймс чувствует, как у него сводит живот. – Подлецу всё к лицу, малыш. Регулус закатывает глаза.  – Этого не будет. – Чего не будет? – Малыш. Это не будет нашей фишкой. Джеймс кусает внутреннюю сторону щеки, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица.  – Готов поспорить, что у многих пар есть такая фишка. Регулус смотрит на него сурово.  – Да, но у нас такой фишки не будет. – То же самое ты говорил про имя «Редж». – Это не то же самое. Джеймс пожимает плечами: – А по-моему то же самое, – а потом добавляет, не сдерживаясь: – Малыш.  Регулус корчит гримасу отвращения и набрасывается на Джеймса, толкая его на кровать. Обычно так даже лучше: Регулус сам распоряжается, решает, когда и как им прикасаться. Джеймс не возражает. – Я слишком добр к тебе, вот в чем проблема, – говорит Регулус, прижимая Джеймса к кровати. – Это проблема? – смеётся Джеймс. – Одна из многих. – У тебя есть список? – Джеймс шутит, но когда Регулус не отвечает, его глаза расширяются. – О Боже, у тебя есть список? – У меня много списков, – отвечает он бесстрастно. – Списков обо мне? – спрашивает Джеймс, уже ухмыляясь. Регулус хмуро смотрит на него.  – У меня много списков, – повторяет он. – Мерлин, да ты зануда во всем, не так ли? Регулус хмурится ещё сильнее.  – Я не уверен, что хуже – «зануда» или «ребёнок»». – Зависит от того, что тебе нравится. Регулус закатывает глаза, слезает с Джеймса и плюхается рядом на матрас. – Ты невозможен. – А я думал – забавный. – И это тоже. Джеймс улыбается и поворачивает голову, чтобы посмотреть на парня, широко зевающего рядом с ним. – Уже поздно, нам пора спать. Ты можешь остаться здесь на ночь? –  спрашивает он, жадно вглядываясь в лицо Регулуса. Тот кивает и сонно смотрит на него. – А ты? – Да. – А как же Люпин? – У него… – но Джеймс останавливает себя: не то чтобы сказать, что у Ремуса есть Сириус, было бы так уж откровенно, но все же это заставляет что-то в его животе сжаться. Регулус – брат Сириуса, а это не его секрет, чтобы раскрывать. –... есть остальные, – заканчивает он после небольшой паузы. Регулус кивает, хотя Джеймс уверен, что он заметил его заминку.  – Как прошли похороны? Джеймс выдыхает:  – Хорошо и в то же время ужасно. Лайалл не пришел. – Ублюдок. Джеймс не может удержаться от смеха: Регулус в точности повторил реакцию брата. – Что? – недоумевает юноша. Джеймс лишь качает головой.  – Нет, ничего, просто я не думал, что ты так сильно заботишься о Ремусе. – Почему? Потому что он меня проклял? – спрашивает Регулус, как будто это нелепое предположение. – Конечно. Это и по многим другим причинам. Регулус задерживает на нём взгляд ещё на секунду, а затем снова смотрит в потолок.  – Он думал, что защищает тебя, – пожимает плечами Регулус. – Меня проклинали и по худшим причинам. – От этой мысли у Джеймса защемило в груди. – Кроме того, моя симпатия или антипатия к Люпину не меняет того факта, что его отец – ублюдок. Джеймс фыркнул.  – Справедливо. Ему хочется поцеловать его, но он не просит, старается не просить, не после того, как Регулус уже сказал «нет». Чувствует себя слишком настойчивым. Но, черт возьми, как же ему хочется. Регулус снова зевает. – Ладно, давай, ложись, – Джеймс скатывается с матраса, снимает рубашку и брюки, пока не остаётся в одних трусах. Джеймс снова чувствует на себе взгляд Регулуса, но старается не обращать на это внимания, откидывает плед и ждёт, когда Регулус пошевелится. Но он не двигается. По-прежнему сидит на краю кровати и смотрит. – Прости, хочешь, я сегодня на диване? – спрашивает Джеймс, делая шаг назад. Но Регулус качает головой.  – Нет-нет, прости, я просто… – он снова качает головой, сползая с кровати и снимая ботинки и брюки, но не снимая рубашку. Когда он снова поднимает глаза, Джеймс вскидывает бровь. – Ты просто что? – повторяет оборвавшуюся фразу Джеймс. – Ложись на кровать, Джеймс, – вместо ответа отвечает Регулус и сам забирается под одеяло. Но Джеймс качает головой.  – Ты просто что, Редж? – Не знаю, ничего, просто… – он нетерпеливо машет рукой на пространство рядом с собой.  Но Джеймс делает ещё один шаг назад. – Если ты не хочешь, чтобы я сегодня ложился с тобой, это нормально, ты же знаешь, да? Не соглашайся только потому, что я этого хочу. Регулус смотрит на него долгую минуту, прежде чем вскинуть руки в знак капитуляции.  – Ты просто... так выглядишь. Джеймс моргает, смотрит на себя, а потом снова на Регулуса.  – Как я выгляжу?  Регулус беспомощным жестом показывает на торс Джеймса.  – Вот так. И я... отвлёкся. Не мог бы ты уже лечь? У меня завтра зелья первой парой, и я бы не хотел заснуть в своём котле. Но Джеймс ни за что не оставит подобное замечание в покое.  – Регулус, ты уже видел меня раздетым. – Да, я знаю, и это всегда... но в этот раз на тебе была эта дурацкая магловская одежда, что и так было достаточно тяжело для меня, но потом ты её снял, и это было... это всё было чересчур. Несмотря на его суровый взгляд, щеки Регулуса начали розоветь, и Джеймс, не в силах больше сдерживаться, расхохотался. Расхохотался так сильно, что согнулся пополам, пытаясь устоять на ногах. – Ладно, ты серьёзно? Ты уже немного переборщил, тебе не кажется? – тянет Регулус, пока Джеймс вытирает слезы смеха со своих глаз. – Мерлин, ты очарователен. – Осторожно, – холодно цедит Регулус. – Я прокляну тебя, Джеймс Поттер, и обещаю, что это будет гораздо хуже, чем ваши детские сглазы.  – Прости, трудно тебя бояться, когда ты цвета пунцовой розочки. – Ладно, хватит, – Регулус начинает тянуться к палочке на прикроватной тумбочке. – Хорошо, хорошо, я закончил, закончил. Молчу, – он сглатывает остатки смеха и забирается в постель. Свет в Выручай-Комнате чудесным образом гаснет, как только он устраивается рядом с Регулусом. – Ты действительно невозможен.   – И нелеп.   – И это тоже. Джеймс пытается перевести дыхание, устраиваясь на удобной кровати. В жизни у него ни разу не было плохо матраса, но этот – настоящее чудо.  – Ты можешь... прикоснуться ко мне, если хочешь, – тихо говорит Регулус, его голос едва слышен в темноте. Джеймс поворачивается и смотрит на него.  – Могу? – Да. Джеймс двигается на кровати, притягивает Регулуса к себе и обнимает, упираясь подбородком в тёмные кудри. Он позволяет себе наслаждаться его теплом. Джеймс слушает, как дыхание Регулуса постепенно выравнивается, становясь спокойным, а затем почти вялым, по мере того как он погружается в сон. – Редж? – слышит он свой шёпот в ночи. – Ммм? Джеймс крепко обнимает его.  – Ты делаешь меня счастливым. Ответа нет, и Джеймс почти уверен, что Регулус заснул, пока в ночь не проникает его сонный голос: – Ты – моё счастье.