Choices

Иногда, когда Регулус в хорошем настроении, когда он чувствует себя в безопасности, он позволяет Джеймсу прикоснуться к себе. Не в сексуальном смысле (хотя в какой-то степени и в этом тоже), ведь между ними постоянно искрит, трещит и горит. Однако эти прикосновения другие: они мягкие, заботливые, лишь исследуют, а не берут. Как будто Джеймс может излечить все раны Регулуса, как будто может стереть его шрамы. Как будто он может научить его любить свою кожу, ведь у Регулуса по-настоящему сложные отношения со своим телом. Он нежно проводит руками по его волосам, по контуру челюсти, нижней губе, считает ребра ниже грудной клетки и обводит каждую косточку. Поклоняется ему. Регулус закрывает глаза и глубоко вдыхает, медленно позволяя себе расслабиться. Снимая стены по частям, пока не останется только он – совершенно нагой, даже если полностью одет. – Ты одержим, – голос Регулуса низкий, грубый с непривычки. Джеймс не помнит как долго они лежат вот так. Возможно, довольно долго. – Тобой? Абсолютно. Он видит, как уголок рта Регулуса дергается вверх, и чувствует удовлетворение в груди, прежде чем наклониться вперед и прижаться к его губам быстрым поцелуем. Ему нравится, что он может делать это непринужденно, нравится, что всё так естественно. Даже если это просто рисунки пальцами на внутренней стороне запястья Регулуса. – Нам, наверное, пора возвращаться. Джеймс издает звук протеста, что-то хныкающее и хрипящее, что заставляет Регулуса рассмеяться, моргнуть и повернуться к Джеймсу. Он нежный и сонный. Любимый Регулус Джеймса. На самом деле он любит Регулуса любым, но таким – особенно. – Ты такой ребенок, ты знаешь об этом? – Мне говорили. – Он медленно проводит пальцем по руке Регулуса, заставляя юношу вздрогнуть, глаза снова закрываются. – Ты жульничаешь, – выдыхает Регулус. Когда у него бывают хорошие дни, как этот, а это исключительно хороший день, Джеймс понимает, насколько чувствителен Регулус. Чем легче прикосновение, тем больше кажется, что оно разрывает его на части, распутывая все те узлы, которыми он связывает себе руки. – Это не жульничество, если нет правил. Регулус фыркает. – Правила есть. Правила заключаются в том, чтобы не попасться. – Никто не сможет найти нас здесь. – Я бы не был так уверен. Всё-таки ты уже два дня не ночевал в спальне. Мой брат может тебя искать. Рука Джеймса замирает, и, хотя он пытается замять паузу – и через секунду снова двигает пальцами, – Регулус замечает это. – Джеймс? Джеймс не смотрит на его лицо, вместо этого сосредотачиваясь на том месте, где его палец движется по коже прямо под воротником Регулуса. – Ты что-то хочешь мне сказать? – он уже слышит, как напряжение возвращается в голос Регулуса. Он вздыхает, делая паузу на мгновение, прежде чем опустить руку на матрас. – Только если ты пообещаешь не нервничать. Глаза Регулуса сужаются. – Многообещающе. – На самом деле ничего страшного. – Джеймс, пожалуйста, расскажи мне, что происходит и какое отношение это имеет к моему брату? – Ладно, извини, – говорит он, хмурясь, когда Регулус садится, отстраняясь от него. – Ну… эм… Сириус может знать, что я с кем-то встречаюсь. Он чувствует, как неподвижность сковывает тело Регулуса, как будто каждый мускул в его теле только что сжался. – Он не знает с кем, – быстро продолжает Джеймс, – просто знает, что это какой-то мальчик. – Мальчик, – повторяет Регулус. – Он знает, что ты встречаешься с мальчиком? – в голосе Регулуса звучит паника, и Джеймс видит, как он пытается снова возвести свои стены. – Редж, всё в порядке, – Джеймс тоже садится. – Ему все равно, честно говоря. Это не помогает ослабить напряжение в выражении лица Регулуса. Он ничего не отвечает, просто продолжает смотреть на Джеймса, словно не может поверить, что тот мог быть таким глупым. – Ты злишься на меня? – спрашивает Джеймс, чувствуя, что сдувается. Он действительно не хочет ссориться из-за этого. Напряженное молчание продолжается, но Джеймс видит, как Регулус грызет внутреннюю сторону щеки, борясь с самим собой. – Я не в восторге, – в конце концов, справляется Регулус, что, честно говоря, является более спокойным ответом, чем Джеймс ожидал. – Правда, Редж, – продолжает он так серьёзно, как только может. – Я не рассказывал ему никаких подробностей, мне просто... мне нужно было ему что-то сказать, если я собирался продолжать сбегать по ночам. – А соврать ты не мог? – Нет, если хотел, чтобы он мне поверил. Регулус покачал головой, испустив тяжелый вздох. – Ты не умеешь хранить секреты, Джеймс Поттер. – Но в этих словах есть намёк на нежность, что дарит Джеймсу надежду. – Клянусь, он даже не подозревает, что это ты. – Я знаю, что не подозревает. Если бы подозревал, тебя бы уже прибили. Джеймс скривил лицо. – Сириус не будет диктовать с кем мне встречаться. Регулус смотрит на него скептически, но прежде чем Джеймс успевает затронуть эту тему, он продолжает: – Он был не против? – В его голосе внезапно появляется нервозность, которая застает Джеймса врасплох. – Не против? – повторяет Джеймс, его мозгу нужна минута, чтобы собраться с мыслями. – Ты о том, что я встречаюсь с парнем, да? Регулус кивает, и Джеймс задается вопросом, сколько времени своей жизни Регулус провел, беспокоясь о реакции Сириуса. От этого у него болит в груди. – Очень даже нормально, если честно, вообще-то он был... – Джеймс слегка смеётся, потирая затылок. – Он спрашивал меня о тебе на днях. – Он спрашивал обо мне? – Джеймс не может понять, удивлен Регулус или напуган. – Ну, он не знал, что это был конкретно ты, но он спрашивал о парне, с которым я встречаюсь, да. Регулус несколько мгновений молчал, и Джеймс буквально видит как в его серьёзных, почти печальных глазах мечется ворох мыслей. – О чём он спрашивал? Джеймс чувствует, как его лицо нагревается. – Э-э... не знаю, просто... о... всяком. – О чём? – Наступило молчание, прежде чем глаза Регулуса расширились. – Боже мой, ты говорил с моим братом о сексе. – А потом: – О сексе со МНОЙ. О Боже. – Руки Регулуса тянутся к его лицу, закрывая его от посторонних глаз. Это настолько очаровательно, что на мгновение Джеймс не уверен, что это происходит на самом деле. – Немного верь в меня, Редж, – говорит он, сдерживая улыбку. – Я ничего ему не говорил. – Я тебе не верю, – говорит Регулус приглушённо. Джеймс не может удержаться от смеха. – Клянусь, я не говорил, – он поднимает руки вверх, хотя Регулус его не видит. – Я просто сказал ему, что мы, ну, знаешь, не идём до конца. Но мне нравится то, что мы делаем... Джеймс не успевает закончить фразу, потому что в этот момент ему в лицо прилетает подушкой. – Ненавижу, – говорит Регулус, но при этом распластывается на Джеймсе, словно кот, оттого слово не звучит так грубо. Джеймс снова смеётся, задыхаясь, когда Регулус нависает над ним, прижимая его плечи к матрасу. – Никаких разговоров с моим братом о сексе, – сурово говорит Регулус. – Ты знаком с Сириусом? Он закатывает глаза. – Никаких разговоров с моим братом о сексе со мной. – Но он не знает, что это ты, – поддразнивает Джеймс. – Так что не считается. – Считается, – Регулус смотрит на него ровным взглядом, который постепенно становится всё более серьезным. – Тебе действительно не стоит говорить с ним обо мне вообще, ясно? Он всё равно… он догадается. Джеймс чувствует, как напряжение возвращается в тело Регулуса, и это лишь ужасное напоминание о том, как хорошо им было мгновением раньше. – Я не позволю этому случиться, хорошо? Пока ты этого не захочешь, – он подносит руку к лицу Регулуса, большим пальцем поглаживая его щеку. – Я сказал ему, что это секрет, и он уважает мою личную жизнь. Регулус насмехается. – Гарантирую, что это не так. Так что просто... не искушай судьбу, хорошо? – Хорошо, – Джеймс приподнимается настолько, чтобы достать до рта Регулуса, быстро целует его, прежде чем рухнуть обратно. – Вот правда, что за фигня, – бормочет Регулус, качая головой, – сначала Люпин, теперь это. – Подожди, извини, что? Что там насчёт Ремуса? Регулус пожимает плечами, как будто это самая обычная вещь в мире. – Мы разговаривали. Джеймс изогнул бровь. – Звучит зловеще. – Честно говоря, по большей части всё было очень цивилизованно. – Правда? – смеётся он. – С чаем и булочками? Вы обсуждали погоду? Новую шляпу твоей матери? Регулус закатывает глаза. – Ты смешон. – Это говорит парень, который ел шоты из желе с серебряного блюдечка. – Всего раз! Джеймс снова смеётся, и каким-то образом они начинают бороться, толкаются и тянутся друг к другу, катаются по огромной кровати. Вот оно, думает Джеймс, пока Регулус смеётся, уткнувшись ему в шею. Это всё, чего я хочу. – Ладно, ладно, хватит, – задыхается Редж, когда они отлипают друг от друга, разваливаясь на кровати. Его волосы растрепались, а на губах Джеймса играет улыбка. – У тебя сегодня хорошее настроение, – говорит он, наблюдая, как меркнут глаза Регулуса. В конце концов, юноша поворачивается к нему. – Это был хороший день. И часть Джеймса отчаянно хочет знать почему, и как он может сделать все дни Регулуса хорошими, потому что он сделает что угодно. Всё, что ему нужно. Но в основном он знает, что так не бывает. Что это нечестно – просить у кого-то ответы на свои вопросы. Это слишком похоже на попытку что-то исправить. Он не хочет, чтобы Регулус чувствовал себя сломанным. – Я рад, – говорит Джеймс тихим голосом. Они лежат так, молча, в течение минуты, прежде чем Джеймс снова начинает улыбаться. – Ты готов к вечеринке? Регулус стонет, перекатываясь на спину. – Мерлин, не напоминай мне, Эван одержим уже несколько недель. Нынешний семикурсник Слизерина – Корбан Яксли – на третьем курсе обнаружил, что у него и Кровавого Барона день рождения в один день. Поэтому он объявил этот день праздником всего дома. И каждый год весь Слизерин празднует: смелые ребята прогуливают уроки, ещё более смелые приходят на занятия уже пьяными. Как бы Джеймс ни не любил Слизерин, он должен отдать должное Яксли: тот знал, как заставить людей веселиться. Джеймс в состоянии оценить этот градус хаоса. – Он готовит какой-то особенный пунш, – продолжает Регулус, морща нос. – Не представляю, что в нём будет. Джеймс улыбается: – Ты собираешься напиться, а потом пробраться на Астрономическую башню и поцеловать меня? Регулус закатывает глаза, хотя верхняя часть его щек приобретает розовый оттенок, который согревает грудь Джеймса. – Даже не знаю. У тебя будет приступ паники, когда я это сделаю? Джеймс пожимает плечами. – Может быть. Зависит от того, насколько хорош поцелуй. – Все мои поцелуи превосходны. В качестве не придётся сомневаться. – Да ну? – у Джеймса сверкают глаза, когда Регулус поворачивается к нему. – Докажи. Нет причин для того, чтобы грудь Регулуса вздымалась так сильно, нет причин для того, чтобы он смотрел на Джеймса так, как будто они не целовались уже несколько часов. Но его грудь вздымается, и он смотрит, после чего переворачивается на бок и проводит костяшками пальцев по лицу Джеймса. – Если ты настаиваешь, – шепчет Регулус, опаляя его губы тёплым дыханием. – Но ты должен пообещать мне, что не забудешь дышать. Джеймс улыбается: – Обещаю. Рука Регулуса скользит к затылку Джеймса, тянет его вперед, захватывая его рот. И Джеймс позволяет ему. Снова. И снова. Вот оно. Это всё, чего я хочу. Джеймс сидит у изголовья своей кровати, подбрасывая снитч. Ему стоит быть осторожнее: рано или поздно Трюк поймёт, что он упёр уже около дюжины. А может, и больше. Технически он должен был делать домашнее задание по трансфигурации, но у него слишком хорошее настроение, чтобы сосредоточиться на уроках. Весь день он был под кайфом от прошедшей ночи. Это было так... хорошо. Так тепло, мягко и счастливо. Он улыбается при одной мысли об этом, рука обхватывает холодный металл в его ладони, ощущая вибрацию крыльев снитча. – Что у тебя в шестом вопросе, Джеймс? – Ремус сидит на полу, окружённый учебниками и конспектами. – Э-э... – Джеймс смотрит на свой чистый пергамент. – У меня яд Акромантула, – говорит Питер со своей кровати. Он держит одно перо за ухом, а другое в руке. Вокруг него тоже множество пергаментов и книг, хотя и в более беспорядочном состоянии. И Ремус, и Джеймс поворачиваются, чтобы посмотреть на него. – У тебя получился… яд Акромантула... в шестом вопросе? – спрашивает Ремус медленно, как будто уверен, что ослышался. – Да, неправильно? Джеймс не может удержаться от смеха, а Ремус по-прежнему сидит с озадаченным выражением лица. – У тебя получился яд Акромантула – очень редкий ингредиент для зелий – на вопрос: каковы границы трансфигурации? – Ладно, у меня такое чувство, что я точно ошибся? – Глаза Питера перебегают с Ремуса на Джеймса, в то время как последний практически задыхается в истерике. – Как ты вообще... Но в этот момент дверь в их комнату распахивается, и входит Сириус, бросая сумку с учебниками на пол и глядя на остальных с выражением лица, которое всегда сигнализирует о предстоящих неприятностях. – Ребята, – он останавливается перед окном, что еще больше усиливает драматизм ситуации, руки на бедрах, длинные волосы распущены. – Я только что создал лучшее заклинание всех времен и народов, и я точно знаю, что с ним делать. Джеймс выпускает снитч из рук, придвигаясь ближе к краю кровати. – Ну так показывай? – просит он заинтриговано. – Я думал, мы делаем домашнее задание по трансфигурации, – с горечью бормочет Ремус, решительно глядя на свои учебники, а не на Сириуса. – Это будет намного круче, – говорит Сириус, явно достаточно взволнованный, чтобы игнорировать очевидное напряжение между ним и Ремусом. – Пит, слезай с кровати. – Что? – удивленно спрашивает Питер. – С кровати. Слезай. Сейчас же. Питер неохотно слезает с кровати, и Сириус тут же достает палочку, направляет её на вышеупомянутый предмет мебели и делает три быстрых взмаха. – Sternius Rem Tactus! Все смотрят, ожидая, что что-то произойдет. Но ничего не происходит. Джеймс потирает затылок. – Никогда не думал, что скажу это, но я думаю, что домашнее задание по трансфигурации куда интереснее, чем это. Ремус смеётся, но Сириус выглядит ни капли не обеспокоенным. – Давай, Пит, возвращайся на кровать, прыгай. Питер скептически сужает глаза. – Я что, похож на идиота? Сириус выгибает бровь. – Ты хочешь, чтобы я ответил? – Иди на хуй. – Угости меня ужином, и я подумаю. Питер становится тревожного пурпурного цвета, быстро отворачиваясь от Сириуса. – Оставь его в покое, Сириус, – категорично заявляет Ремус, всё ещё не поднимая глаз от своей домашней работы. Сириус поворачивается к нему, на его лице появляется выражение легкого укора. По правде говоря, Джеймс понятия не имеет, что происходит с ними. Ремус начал нормально относиться к тому, чтобы делить одно пространство с Сириусом, но они по-прежнему не очень... много разговаривают. Ни друг с другом, ни с Джеймсом и Питером. Всё, чего Джеймс может от них добиться, это «у нас все хорошо», «мы больше не ссоримся», и всё это – явная ложь. В конце концов Сириус отрывает взгляд от Ремуса и возвращается к Питеру, осторожно приближающемуся к кровати. – Что произойдёт? – спрашивает Пит. – С чего ты взял, что что-то произойдёт? – Шесть лет дружбы. Сириус ухмыляется. – Ничего плохого, обещаю. Питер выглядит совсем не убеждённым. – Тогда лезь на кровать сам. – Питер, я ведь только что сказал: сначала угости меня ужином. Питер закатывает глаза. – Слушай, я ни за что на свете не... Устав от препирательств, Джеймс подходит и пихает Питера, отправляя его в кровать. Конец матраса тут же отрывается от рамы, складывая Питера в то, что похоже на… рот? А потом матрас… чихает. Порыв пыли вместе с Питером вылетает в сторону Сириуса после того, что определенно звучит как «апчи», прежде чем матрас опускается на место. Сириус усмехается, вытирая пыль со своей мантии и поправляя волосы. – Блестяще, а? – Что это, чёрт возьми, было? – вопит Питер, поднимаясь на ноги. – Поддерживаю, – говорит Джеймс, спрыгивая с кровати и подходя ближе, чтобы лучше видеть. – Ты изменил чары Стерниуса, – говорит Ремус, привлекая их внимание к себе. Он всё ещё сидит на полу, окружённый слегка взъерошенными от матраса бумагами. Он моргает, прежде чем посмотреть на Сириуса: – Чтобы заклинание действовало на неодушевленные предметы? Сириус кивает со слегка робкой улыбкой. – И реагировать на прикосновения, а не просто непрерывно включаться. Ремус выглядит немного ошеломленным. – Этот вид модификации заклинаний является чрезвычайно продвинутым. Сириус просто пожимает плечами. – Мне было скучно. Если бы не тот факт, что Ремус уже сидел на полу, Джеймс бы забеспокоился, что он вот-вот упадет в обморок. – Тебе было скучно, – отстраненно произносит Ремус, словно не может поверить в это, и они всё ещё смотрят друг на друга. Это самый долгий зрительный контакт, который Джеймс видел за всю их жизнь. – Извините, что прерываю, – говорит он, заставляя их обоих вздрогнуть. – Но что такое чары Стерниуса? – Чихательное заклинание, – говорит Сириус, в его глаза возвращается озорство. – Используется на дуэлях, чтобы отвлечь противника, но я модифицировал его, чтобы оно действовало на предметы, а затем реагировал на прикосновения. Джеймс улыбается в ответ: – Здорово. – Ах, но соль ведь не в этом! Ты знаешь, что произойдёт сегодня вечером, Сохатый? – Я опять забыл про твой день рождения? – Ты никогда не забывал о моем дне рождения. – Правда? Тогда я просто зайка. Сириус прикусил нижнюю губу, пытаясь оставаться в образе. – Используй свой олений мозг, и до тебя дойдет. И доходит. – Вечеринка сраного Барона, – теперь он тоже начинает улыбаться. – Мне уже не нравится, к чему всё идет, – категорично заявляет Ремус, но Сириус и Джеймс смотрят только друг на друга. – Мы подождем, пока они все напьются, а потом проберемся внутрь и... Сириуса прерывает звук вновь летящего с кровати Питера. – Пит, какого черта? – спросил Джеймс, пытаясь не рассмеяться, пока помогал другу подняться с пола. – Я решил, что чары уже кончились, – угрюмо говорит он, потирая плечо. – О нет, срок действия составляет не менее двенадцати часов, – говорит Сириус, как будто это должно было быть очевидно. – Двенадцать часов! – возмущенно вопит Питер. – Господи, а какие контр-чары? Сириус пожимает плечами. – Ещё не придумал. Не было времени. – Ты проклял мою кровать без... – Ш, ш, ш, – Сириус протягивает руку, воркуя с ним, как с перевозбужденным малышом. – Сейчас это не важно. Важно, чтобы вы все выучили заклинание, чтобы мы могли пробраться в общежития Слизерина и проклясть все их кровати, пока они будут нажираться. – Да! – говорит Джеймс, в то же время, когда Ремус говорит: – Ни в коем случае. – Да ладно, Ремус, – умоляюще обращается к нему Джеймс. – Мы уже сто лет не устраивали пранков. Ремус смотрит на него в ответ, не двигаясь. – Если вы хотите вести себя как идиоты, то ради бога, я не собираюсь вас останавливать. Я просто говорю, что мне это не интересно. – Будет весело, – настаивает Джеймс, чувствуя внезапное отчаяние от того, что они снова вместе и ведут себя как обычно. – Ребячество. – Именно! Ремус закатывает глаза, берет перо и возвращается к домашнему заданию по трансфигурации. Джеймс обращается за помощью к Сириусу, ведь, как правило, убеждать Ремуса делать глупости – его конёк. Но, конечно, когда их взгляды встречаются, он понимает, что Сириус больше не может исполнять эту роль. Вздохнув, Джеймс смотрит на Ремуса, пытаясь решить, как лучше поступить. В конце концов, он подходит к нему, опускается на пол и физически ложится на записи Ремуса. – Джеймс! Он смотрит на своего друга, вскинув бровь. – Давай, Лунатик, побудь с нами идиотом. Он видит, как в броне Ремуса появляется трещина, первая трещина. Иногда он действительно очень похож на Регулуса, даже больше, чем Сириус. – Я просто буду лежать здесь, пока ты не скажешь «да», так что если ты не хочешь, чтобы МакГонагалл изводила тебя за невыполненное домашнее задание, в твоих интересах согласиться. Ремус фыркнул. – Да ладно, я бы рассказал ей, что случилось, а она бы дала мне печенье и похлопала по спине. – Любимец учителей. – Все остальные учителя помешаны на тебе, дай мне МакГонагалл. – У вас двоих действительно странная связь. – Это называется «солидарность». Джеймс улыбается, и, к его радости, Ремус улыбается в ответ. Он протягивает руку и тыкает Ремуса в колено. – Повалуфта, ну позязя? Ремус закатывает глаза. – Ладно, хорошо, хорошо. Но только потому, что ты выглядишь жалко. Улыбка Джеймса растягивается от уха до уха. – Я тебя обожаю, я когда-нибудь говорил тебе это? – Эй! А что насчет меня? – снова вклинивается Сириус, и Джеймс поворачивается к нему, поднимаясь с пола. – Тебя тоже обожаю. – Не может быть больше одного любимчика, Сохатый. Ты жадничаешь. – Ещё как жадничаю, – невозмутимо рассматривает свои ногти Джеймс. – Итак, каков план? Им приходится практиковаться в заклинании почти два часа, прежде чем у них получается. Они больше не пробуют его на кроватях – одной сломанной кровати более чем достаточно – вместо этого они практикуются на куске мыла в ванной, на трениках Джеймса, на носке. В конце концов, у большинства предметов в их комнате, похоже, развилась аллергия. – Я все еще не могу поверить, что ты заколдовал мою чертову кровать, – ворчит Питер каждые несколько минут, получая от Сириуса серию все более раздражённых извинений. Они решают, что разумнее всего разделиться: Ремус и Джеймс возьмут мантию-невидимку и заколдуют кровати в комнатах мальчиков, а Питер в образе крысы и Сириус, используя чары дезеллюминации, займутся кроватями девочек. Они сосредоточатся на пятом, шестом и седьмом курсах. В основном в целях экономии времени (хотя Ремус категорически отказывается разыгрывать одиннадцатилетних; что-то вроде детской травмы). – У тебя есть пароль от гостиной? – спрашивает Джеймс. Сириус ухмыляется. – Есть. Оказывается, Мэделин Эйвери считает меня очень обаятельным. – Ага. А женские спальни? Как ты собираешься туда подняться? Сириус изогнул бровь. – Я же говорил, Мэделин Эйвери считает меня очень обаятельным. Ремус прочищает горло, и самодовольное выражение быстро исчезает с лица Сириуса. Джеймс искренне радуется. Они вчетвером планируют грандиозный розыгрыш слизеринцев, и это просто потрясающе. Возвращение к чему-то хорошо знакомому и удобному. Конечно, это не совсем то же самое – Ремус и Сириус всё ещё немного... не в ладах друг с другом, но со стороны выглядит почти нормально. Им было тяжело в прошлом году, этим летом, но всё налаживается. Понемногу. – Ты предупредил Регулуса? – шепчет Ремус, когда они направляются в общую комнату Слизерина. Сириус и Питер чуть впереди, и время от времени, если Джеймс сосредоточится, он может увидеть очертания плеча или руки Сириуса, заколдованные так, чтобы идеально сливаться с окружающей обстановкой. – Как будто я когда-нибудь посмел бы нарушить сюрприз розыгрыша. Честно говоря, Ремус, я оскорблен, что ты вообще спросил. Ремус фыркнул. – Приятно знать, что некоторые вещи никогда не меняются. – Джеймс хочет спросить его, что именно изменилось, но не успевает: – Он будет злиться из-за этого? Джеймс задумывается на мгновение. – Не знаю. Чувство юмора у него куда лучше, чем ты думаешь. – Учитывая, что я вообще не верю, что у него есть чувство юмора, это уже немало. Джеймс смотрит на Ремуса, а затем снова прямо перед собой. Иногда он забывает, как мало люди знают Регулуса. Они уже слышат музыку, доносящуюся из гостиной Слизерина, и Джеймс задается вопросом, как, черт возьми, им удается обходиться без заглушающих чар. – Как думаешь, Слизнорт вообще следит за соблюдением правил? – спрашивает Ремус, словно читая мысли Джеймса. – Или он слишком занят тем, что целует каждую из их задниц? Джеймс хмыкнул, когда показался вход в гостиную. Он всегда считал вход в Слизерин самым скучным – просто глухая стена, ведущая в проход. – Готовы, ребята? – спросил Сириус внезапно возникнувшим из неоткуда голосом. Сейчас полночь, поэтому они надеются, что все внутри уже слишком пьяны или слишком заняты, чтобы заметить что-то странное, например, самостоятельно открывающиеся двери. – Да, черт возьми, как никогда, – говорит Джеймс, и ему не нужно видеть лицо Сириуса, чтобы понять, что тот ухмыляется. – Запоминайте план: заходим, заваливаем их дерьмом, выходим, встречаемся в нашей комнате. Ясно? – Сложный план, но я почему-то уверен, что нам удастся его запомнить, – сухо говорит Ремус. Сириус смеётся. – Ах, вот что мне нравится в тебе, Лунатик, такой чертовски умный. Джеймс рад, что Сириус не видит, как напрягается Ремус. – Хорошо, итак, – раздаётся звук шарканья, а затем: – Йормунганд, – шепчет Сириус. И стена открывается. Между вечеринками Гриффиндора и Слизерина есть очень четкие различия, и первое из них – освещение. Сейчас вся гостиная Слизерина освещается только медузами из Чёрного озера, которых кто-то заколдовал, чтобы они приплыли к окнам, и каждая из них светится разными цветами. Джеймс задается вопросом, больно ли им от этого, чувствуют ли они это? Могут ли медузы чувствовать что-то? Просто что-то в превращении живых существ в неодушевленные предметы заставляет бегать мурашки по его коже. У Слизерина также дерьмовый музыкальный вкус. Сейчас играет что-то с тяжёлыми басами, инструментальное, но не классическое. Джеймс не узнает музыку, но от неё закладывает уши. – Господи, – бормочет он, пытаясь разглядеть путь сквозь толпу людей в бесполезно темной одежде в и без того бесполезно темной комнате, – какой здесь дресс-код? Похоронный? – Почти уверен, что они всегда так одеваются, – невпечатлённо тянет Ремус. Джеймс не ищет Регулуса – эта ночь посвящена Мародерам – да и отвлекаться в такой толпе опасно. Но каким-то образом, сквозь хаос и темноту, он находит его. Он чувствует его всем телом, а едва взгляд находит его, покалывание пробегает по его костям. Джеймс готов подавиться своими пренебрежительными комментариями по поводу моды на этой вечеринке, потому что, черт возьми, похоронный шик отлично смотрится на Редже. Он сидит в углу, окруженный людьми, которые, кажется, больше говорят рядом с ним, чем с ним персонально, и всё же он определенно в центре внимания. Его идеальная осанка вылетела в трубу, он ссутулился в расслабленной «мне на вас плевать» манере, напиток он держит лениво, а верхняя пуговица на чёрной рубашке расстегнута до неприличия. – Блять, – вырывается у Джеймса прежде, чем он успевает сдержаться. Ремус смотрит на него. – Ты в порядке? – Что? Да, ушиб палец на ноге. Ремус поднимает бровь и смотрит вниз на пустой пол, совершенно свободный от предметов, о которые можно споткнуться. – О, смотри, вон спальни, – быстро бормочет Джеймс, подталкивая Ремуса в сторону дверей и целенаправленно не оглядываясь на Регулуса. Спотыкаясь, они поднимаются по лестнице, а затем идут по длинному темному коридору, изо всех сил стараясь избегать скоплений людей в тени, прижимающихся к углам и стенам. К счастью для них, дверь в общежитие пятого курса открыта, так что им не нужно беспокоиться незапланированном столкновении. – Мерлин, – пробормотал Ремус, когда они убедились, что комната пуста. – Есть ли здесь хоть одно место, которое не похоже на логово зла? Джеймс фыркает, быстро накладывая Коллопортус на дверь. Ремус поворачивается к нему, приподняв бровь. – Не думаешь, что будет подозрительно, если они придут сюда и обнаружат, что дверь заперта? Джеймс пожимает плечами. – Я бы предпочел, чтобы они что-то подозревали, чем вошли и нашли нас. Мы успеем спрятаться под мантию, а они решат, что дверь просто заклинило. – Это на самом деле... довольно предусмотрительно. Джеймс смеётся. – И вечно этот удивлённый тон. Он идет дальше в комнату, осматривая её. Ремус не ошибся, это определённо похоже на место, где мог бы спать кто-то, замышляющий мировое господство. Остальная часть подземелья сделана из серого камня, но в этих комнатах стены чёрные – возможно, какой-то неизвестный Джеймсу вид мрамора. Стены разделены арочными альковами, которые пропускают лучи зеленого света из вод озера над ними. – Ладно, давай сделаем это и уйдем, – говорит Ремус, двигаясь к кроватям. – От этого места у меня мурашки по коже. Джеймс ухмыляется, делая то же самое. С первой кроватью он справляется отлично, но на второй замирает. Ему бы и в голову не пришло, что это кровать Регулуса – на стенах вокруг неё нет ни плакатов, ни каких-либо опознавательных знаков – за исключением сундука у подножья, на крышке которого золотым почерком выведено Р.А.Б. У Сириуса был точно такой же до прошлого года. Его оставили вместе со всем остальным, что у него было. Всегда странно, что Сириус и Регулус так связаны и так непохожи в одно и то же время. Джеймс проводит пальцами по инициалам, по идеально заправленной кровати, по крошечному телескопу на прикроватной тумбочке Регулуса. Слегка улыбается. Почти по собственной воле его рука опускается к ящику стола и открывает его, несмотря на голос в его голове, кричащий, что это личное пространство. Но там не так уж много (не то чтобы Джеймс ожидал, что там будет что-то конкретное). Несколько перьев, небольшая книга по зельям, кольца и... Джеймс делает паузу, его пальцы нащупывают кусок пергамента. Засунутый далеко в заднюю часть ящика, явно не предназначенный для того, чтобы его видели. Или читали. И Джеймс знает, что не должен трогать личные вещи Регулуса. Должен оставить всё как есть. Но он никогда не был сдержанным. Это письмо, понимает он, когда достает пергамент. Это его письмо. Страница мягкая, линии сгибов хорошо разглажены, как будто письма часто читали. От этой мысли Джеймсу становится больно. Это последнее письмо, которое он написал, и из-за темноты ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что Регулус написал комментарии на полях. «Чувак» Это написал Джеймс, а рядом, аккуратным почерком, Регулус ответил: «Это унижение, которого я не заслуживаю». Джеймс фыркнул. Чуть ниже Джеймс написал: «Я не могу решить, что мне нравится больше: мы в одной команде или мы в противоположных командах». «Противоположных», – нацарапал Регулус рядом. «Очевидно, Поттер, мы прирожденные соперники». Большинство комментариев в таком духе, остроумные, милые. Слова «наш дом» были подчеркнуты и обведены, хотя Джеймс не совсем понимает, зачем. Но именно приписка в самом низу письма привлекает его внимание, она выделяется на фоне остальных. Джеймс написал: «Я просто хочу, чтобы ты знал, что я буду рядом, если понадоблюсь тебе. Я всегда буду рядом». Похоже, что Регулус что-то написал, а потом зачеркнул, однако рядом с зачёркнутым есть несколько строк, которые, как Джеймс понимает при повторном прочтении, не принадлежат Реджу. Это цитаты. «Всё прекраснее, потому что мы обречены, – начинается первая, – ты никогда не будешь прекраснее, чем сейчас. Мы никогда не будем такими же». И затем, чуть ниже: «Ни мужчина, ни женщина, рожденные трусом или храбрецом, не могут уклониться от своей судьбы». Джеймс перечитывает слова снова и снова, строки набухают внутри него, словно от дурного, горького предчувствия. Он задается вопросом, когда Регулус написал их – надеется, что до возвращения. Это было, когда он всё ещё был в Шотландии. Там, где Джеймс не мог с ним связаться. Потому что эти слова звучат как... Как будто он сдался. Но он быстро отбросил эту мысль. Он был с Регулусом прошлой ночью, и Регулус был... он был счастлив. У него был хороший день. Еще несколько таких дней, и, возможно, Джеймс, наконец, заставит Регулуса понять, что жизнь не должна быть такой чертовски трудной. Что у них с Джеймсом может быть нечто большее, чем секреты посреди ночи. – Всё нормально? Джеймс вскакивает при звуке голоса Ремуса, быстро бросает письмо обратно в ящик и захлопывает его. – Э, да, – оборачивается он, изображая улыбку. – Следующая спальня? Ремус поднимает бровь, а затем, после небольшой паузы, говорит: – Будет подозрительно, если только его кровать не заколдуют. – Что? – спросил Джеймс, всё ещё ошарашенный, но потом проследил за взглядом Ремуса до кровати Регулуса. – О, да, прости, – он быстро взмахивает своей палочкой, накладывая заклинание. – Отлично, нам пора. – Ты уверен, что всё в порядке? – спрашивает Ремус, всё ещё скептически глядя на Джеймса. – Угу, лучше не бывает, – он начинает идти к двери. – Эм... Джеймс? Джеймс смотрит на него через плечо. – Ты ничего не забыл? – кивает он на мантию, торчащую из заднего кармана Джеймса. – О, – тупо говорит Джеймс. – Точно, да. Он достаёт мантию, Ремус подходит к нему ближе, и пара исчезает. – Ты уверен, что с тобой всё в порядке? – шепчет Ремус, когда они отпирают дверь и выскальзывают обратно на лестницу. – Абсолютно. Рядом со спальней шестого курса никого, поэтому они быстро заходят внутрь, в то время как шум из гостиной становится как будто громче. – Как думаешь, Слизнорт сделает им всем похмельные зелья утром? – спрашивает Ремус, когда они добираются до последней комнаты. Эта комната намного грязнее двух других – как будто уборка здесь не под силу даже домовому эльфу. – Или это сделает Снейп, ты же знаешь, какой он маленький подлиза. Ремус только кивает, когда они проходят дальше в комнату. С прошлого года он всегда немного застывает при упоминании Снейпа. При виде его. Он боится, что слова Дамблдора будет недостаточно, что Снейп всё равно решит рассказать людям его секрет. Хуже всего то, что Джеймс считает опасения Ремуса небезосновательными. – О, мило, – он достает из кучи одежды возле одной из кроватей полную бутылку какого-то модного ликера. – Французский, – бормочет он про себя, пытаясь прочитать этикетку, после чего решает открыть её. – Почему всё, что пьют эти придурки, французское? – Твой выбор существительного для слизеринцев говорит сам за себя, – а затем, когда он видит, что делает Джеймс, – блять, Джеймс, ты не можешь просто пить из какой-то случайной бутылки, которую нашёл на полу, – в голосе Ремуса звучит глубокое раздражение. Джеймс только ухмыляется. – Думаешь отрава? Будто они знали, что мы придем с самого начала? Оставили нам отравленную бутылку с... чем бы то ни было? Ремус явно не оценил саркастический тон Джеймса. – Я думаю, что класть в рот неизвестные вещества – плохая идея. – О, мне нравится, когда ты такой пошляк, – подмигивает Джеймс, поднося бутылку ко рту и делая глоток. Жидкость густая, сиропообразная и отвратительно сладкая, но определенно алкогольная. В конце концов, это всё, что имеет значение. Джеймс гримасничает, когда допивает, и протягивает бутылку Ремусу. – Да нет, спасибо, я в порядке, – говорит его друг, с отвращением глядя на бутылку. Джеймс встряхивает её. – Давай, ты же знаешь, что хочешь. – Определённо не хочу. Мы можем просто продолжить работу? Джеймс не опускает бутылку, и после нескольких мгновений очень решительного поединка взглядов Ремус сдаётся. – Честно говоря, вы с Сириусом – чертовы дети, – он выхватывает бутылку из рук Джеймса и для того, кто был против алкоголя, делает впечатляюще большой глоток. – Теперь доволен? – Ремус даже не вздрагивает, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Вау, как ты это сделал? – спрашивает Джеймс, принимая бутылку, которую Ремус пихает ему обратно. – Что сделал? – Ремус начинает заколдовывать кровати. – Выпил даже не вздрогнув? Ремус пожимает плечами. – Я пью лучше, чем ты. – Что? – смеётся Джеймс. – С каких пор? Ремус бросает на него ехидный взгляд, переходя к следующей кровати. – С тех пор, как всегда. Джеймс сужает глаза. – Нет, этого не может быть, почему я этого не знаю? – Потому что обычно ты слишком пьян, чтобы заметить. – Я не бываю настолько пьян, – хотя его уверенность шатается под укоризненным взглядом Ремуса. То есть, он, конечно, напивался. Один или два раза. Или три, или пять, или двадцать. – Ты и Сириус, крутыши-плохиши Хогвартса, под столом после пары кружек пива. Джеймс снова смеётся. – Уф, не сдерживайся, Лунатик, скажи мне, что на самом деле чувствуешь. Ремус бросает на него виноватый взгляд. – Прости, прозвучало кисловато, не так ли? – Как лимон, – улыбается Джеймс. – Как ли… знаешь что? Неважно, – вздыхает Ремус, прислоняясь к столбику кровати рядом с ним. – Я не хочу быть лимоном. Он говорит это так искренне, что Джеймсу приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться. – О, черт, Лунатик, не смотри так, ты не лимон. Ну разве что лимонное безе. Он морщит нос. – Ужасный десерт. – Лично мне нравится. Теперь уже смеётся Ремус. – Есть ли что-нибудь, что тебе не нравится? Джеймс гримасничает и серьёзно выдаёт: – Свекла. – Справедливо, – улыбка Ремуса мерцает, а затем гаснет, когда он потирает лицо. – Мне кажется, что я все усложняю, – говорит он наконец. И затем, прежде чем Джеймс успевает ответить, он протягивает руку и забирает бутылку обратно, делая еще один глоток. – Ремус, – говорит Джеймс более искренне, чем за весь вечер, – ты ничего не усложняешь. – Да ладно. Вы с Сириусом помирились, а Пит, ну, он повторяет за тобой всегда... – Нет, погоди... – Так что именно я мешаю всему быть... нормальным. И дело не в том, что я не хочу, чтобы мы все помирились, я хочу. – Я знаю, приятель. Наступает пауза, Ремус прикусывает нижнюю губу, прежде чем рассмеяться, хотя это звучит как-то грустно. Он снова пьёт, прежде чем заговорить. – Я уже даже не злюсь, я просто... боюсь. – Ремус на мгновение закрывает глаза, и Джеймс чувствует, как сжимается его сердце. – Я боюсь его. Это... – выдыхает он дрожаще, – …это так больно. – Я знаю, – повторяет Джеймс. Глаза Ремуса открываются. – Я не могу сделать это снова. Я не могу впустить его, а потом… и это ещё не учитывая всё остальное. Джеймс выгибает бровь. – Остальное? Ремус сухо улыбается. – Поцелуи. – Ах, – мудро говорит Джеймс, забирая бутылку и не сумев в очередной раз не скривиться, когда алкоголь попадает ему в горло. – Поцелуи. Он всё ещё ведет себя как мудак из-за этого? Ремус хмурится. – Я не знаю, не знаю, что он делает. – И затем, через мгновение. – Регулус не... ведёт себя так? – Предложение прозвучало как-то странно, словно он не может подобрать слова, не знает, как спросить. Джеймс думает об этом, наклоняя голову из стороны в сторону. – Он всё ещё... это словно внутри... страх. Я не думаю, что он особенно рад тому, что он... – Гей? – Да, – Джеймс потирает затылок. – Но я думаю, что он вроде как принял это… был вынужден принять это… как часть себя. – Вынужден? Гнев и боль прорезают его, и он чувствует, как его рука сжимается вокруг бутылки, которую он всё ещё держит. – Да, – кашляет он, прочищая горло. – Ты закончил? – он жестом показывает на кровати, желая сменить тему. Ремус моргает. – Что…а… – он оглядывается вокруг. – Да, думаю, да. Джеймс кивает. – Ладно, пойдем отсюда, ладно? – Он делает последний глоток из бутылки, прежде чем бросить ее на пол. К черту французских ублюдков. – Да, Мерлин, – охотно соглашается Ремус, когда Джеймс снова накидывает на них мантию-невидимку. – Эй, Ремус? – говорит он, прежде чем они выходят за дверь. Он ждет, пока взгляд его друга встретится с ним. – Ты не лимон. Ремус улыбается, закатывая глаза. – Да, да, просто иди уже. Когда они вновь спустились в гостиную, вечеринка уже пошла в отрыв. Люди стали неряшливыми, больше не в состоянии поддерживать свои «крутые» внешние фасады. Здесь много шума, пролитых напитков и криков поверх всё ещё ужасной музыки. Толпа стала плотнее, поэтому Ремусу и Джеймсу пришлось делать всё возможное, чтобы не столкнуться с кем-то. – Господи, – шипит Джеймс, – здесь вся чертова школа. – Похоже на то, – ворчит Ремус, отталкивая Джеймса в сторону от размахивающей руками девчонки. – Божемойбожемойбожемой! – дергает она за руку своего друга, показывая на другой конец комнаты. – Смотри! Джеймс не обращает на девушку никакого внимания, пытаясь пройти сквозь толпу. Но как только Ремус произносит те же самые слова, только другим тоном, он оборачивается. – Боже мой! Джеймс смотрит на него и видит, что взгляд друга направлен через всю комнату в ту сторону, куда указывала девушка. – Что случилось? – спрашивает он. – Джеймс... Но уже слишком поздно, потому что Джеймс смотрит. Немного жалко, что первым его ощущением становятся бабочки в животе. Тот всплеск дофамина, который он всегда получает, когда смотрит на Регулуса. Его мозгу требуется мгновение, чтобы понять, на что он на самом деле смотрит. – Джеймс, – шепчет Ремус рядом с ним, слегка дергая его за рукав, словно пытаясь оттащить, заставить перестать смотреть. Но он не может. Не может пошевелиться. Не может отвести взгляд. – Что? – слышит он свой голос. Внезапно возникает ощущение, что всё происходит очень медленно, как будто он во сне. Сон, в котором он наблюдает, как Регулус целует какую-то девушку, что... неправильно. Зачем ему... зачем ему это делать? Только это не просто «чмок на вечеринке». Потому что они продолжают. Ладонь Регулуса притягивает её за затылок, а другая спускается к пояснице. – О, черт, – говорит Джеймс, когда время снова ускоряется, когда происходящее укладывается в голове. Резкая боль пронзает его, заставляя сложиться пополам и схватиться за колени. Он чувствует головокружение. – Меня сейчас вырвет, – слова вырвались у него без его разрешения, и он пытается напомнить себе, что на самом деле физически с ним все в порядке. Он в порядке. Он в порядке. Он в полном порядке. – Давай, Джеймс, давай, пойдем. Ремус обхватывает его рукой, тянет его вверх и вперед, и Джеймс позволяет ему это сделать. Каким-то образом они оказываются снаружи в коридоре, и Джеймс знает, что должен успокоиться, что им нужно уйти подальше от гостиной, прежде чем они снова станут видимыми. Но он не может дышать. Он отступает – прочь от Ремуса и из-под мантии, едва успевая завернуть за угол, прежде чем ему приходится остановиться и ухватиться за что-нибудь для поддержки. Он упирается ладонями в холодный камень подземелья и свешивает голову. Вскоре Ремус догоняет его. Он ничего не говорит, просто прислоняется к стене рядом с ним. – Я не... – его голос дрожит, и он заставляет себя вдохнуть и выдохнуть, прежде чем снова заговорить. – Я этого не ожидал, – в конце концов, ему удается сделать, вероятно, самое очевидное заявление, которое он когда-либо делал. – Да, – соглашается Ремус, – я тоже. Наступает пауза. – Он, наверное, пьян, – в конце концов говорит Ремус. И Джеймсу приходится стиснуть зубы, чтобы не выдать себя жалким звуком, который хочет вырваться из его рта. «Он был пьян, когда поцеловал меня в первый раз» сидит у него на языке. – Выглядело так, как будто он хотел этого, – вот что выходит вместо этого. – Выглядело так, будто он просто чмокнулся с какой-то девчонкой на вечеринке. Не анализируй, Джеймс, пока не поговоришь с ним. Джеймс смеётся, хотя даже улыбаться не хочется. Наконец, он поднимает голову. – Ты не хочешь, чтобы я был с ним. Это не вопрос, но Ремус все равно отвечает. – Не хочу. – Тогда почему ты такой... справедливый? – Потому что, – отвечает он просто, – я действительно хочу, чтобы ты был счастлив, и, несмотря на все доводы разума и здравого смысла, он делает тебя счастливым. Я видел это. Джеймсу приходится на минуту закрыть глаза, чтобы справиться с новой волной тошноты, возникшей после этого заявления. – Да, – тихо говорит он. – Да, это так. – Но для ясности, – Джеймс открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как выражение лица Ремуса переходит от сочувственного к убийственному за одно мгновение. – Все мои положительные эмоции к этому человеку, которые мне с трудом удалось построить, исчезли. И в следующий раз, когда я увижу этого тощего недоумка, я разрушу его гребаную жизнь. Джеймс смеётся, проводит рукой по лицу, чувствуя дрожащим, потным, да и в принципе ощущения ужасные. – Он не такой уж и тощий. Ремус закатывает глаза. – Не верю, что ты услышал только это. Джеймс слабо улыбается, прислоняет голову к стене и выдыхает. – Черт, – говорит он снова, а затем: – Мне следовало выпить больше того шикарного бухла. Я слишком трезв для происходящего. – У нас есть алкоголь в спальне. Кстати говоря, нам пора идти, пока наши друзья не решили устроить спасательную операцию. Джеймс вздыхает, отрываясь от стены. Он смотрит назад, в сторону гостиной Слизерина, чувствуя, как что-то тянет его, как нить, привязанная к пупку, тянет его назад, назад к Реджу. Потому что он просто хочет увидеть его. Прикоснуться к нему. Вспомнить, что он его. Его человек. – Черт. – Тебе придется перестать так говорить, иначе Сириус начнет задавать вопросы, – говорит Ремус. – Прости, – Джеймс вытирает глаза. – Я просто... я просто действительно не... не знаю, что с этим делать. Ремус кивает. – Ты поговоришь с ним. Ты разберешься с этим так или иначе. Я знаю, насколько... – Голос Ремуса становится высоким, поэтому он останавливается, прочищая горло. – Я знаю, как это больно. Джеймс смотрит на него и вдруг понимает, насколько это правда. Сколько раз Ремусу приходилось стоять в стороне и смотреть, как Сириус целует какую-нибудь девчонку. – Пойдем, – подталкивает он Джеймса локтем. – Нам пора идти, пока ты снова не начал жевать сопли. Когда они возвращаются в гостиную, Сириус уже на взводе. Что вполне логично: первый розыгрыш в этом году, они достали всех старшекурсников Слизерина, испортили их большой вечер. В общем и целом, большой успех. Он должен отпраздновать. Обычно Джеймс был бы «за». Но вместо этого он чувствует себя оцепеневшим. Отстранённым от мира. – Ладно, что с тобой происходит? Джеймс моргает. Сириус смотрит на него, Питер сидит на кровати рядом с ним, поскольку его собственная всё ещё зачарована. – Извини, – Джеймс проводит рукой по волосам и измученно улыбается. – Просто устал. – Устал? – повторил Сириус, ошеломленный. Как будто он никогда раньше не слышал этого слова. – Ты... – Честно говоря, я тоже, – быстро вклинивается Ремус, и Джеймс молча благодарит его. Он наблюдает, как глаза Сириуса перебегают с одного на другого, удивление медленно превращается в разочарование. И Джеймс ненавидит это, ненавидит, что это первый раз, когда они впервые за целую вечность действительно почувствовали себя Мародерами, командой, а он всё портит. – Ладно, – наконец говорит Сириус. – Конечно, мы, пожалуй, закончим на этом. – Эй, – Джеймс стучит своей ногой по лодыжке Сириуса, – завтра, ладно? Мы будем праздновать завтра, после того как увидим их несчастные лица за завтраком. Это возвращает некое подобие радости в выражение лица Сириуса. – Боже, будет великолепно. Джеймс одаривает его натянутой улыбкой, после чего полностью укладывается на кровать и закрывает шторы. Он не потрудился раздеться. Он прислушивается к бормотанию Питера и Сириуса, к тому как его соседи хлопают дверью ванной, готовясь ко сну, слушает тихий голос Ремуса, гасящего свет. И всё это время он просто лежит на спине, глядя на балдахин. Как-то одновременно думая и не думая. Он чувствует, что у него слишком много энергии. Как будто она давит на его кожу – давит, давит, давит. Он не может отключить свои мысли. Каждый раз, когда он закрывает глаза, он снова оказывается в той комнате и смотрит на Регулуса, а Регулус держит эту девушку. Держит её так, как будто хочет этого. И она прикасается к нему. Кожа Джеймса кажется слишком горячей. Не анализируй. Так сказал Ремус. Вот только Ремус не знает Регулуса, он думает, что тот похож на Сириуса, но это не так. Это не так, и поэтому Джеймс просто не может перестать думать. Он требует ответов от своего мозга, но тот только искрит, шипит и перезагружается. Его кожа слишком горячая. Его ребра давят на грудную клетку. Он пытается вспомнить, как выглядела девушка, пытается понять, знает ли он её. Видел ли он Регулуса с ней раньше. Он ищет в своей голове любое воспоминание о том, как Регулус упоминал её, но ничто в его мозгу не может подать ему ответ. Каждая его мысль прерывается образом Регулуса, целующегося с кем-то другим. Его кожа слишком горячая. Его ребра слишком напряжены. В голове слишком шумно. – К черту всё, – шипит он, отдергивая занавески на кровати и вставая на ноги. Он надевает кроссовки, хватает мантию-невидимку со стула, на который он её бросил, и направляется к двери. – Джеймс, не надо, – поднимает он глаза и видит, что Ремус садится с кровати. – Не могу терпеть, – шепчет Джеймс. – Я не могу просто сидеть здесь. Я должен знать, что, блять, происходит. – Подожди до завтра... – Я не могу! – Что ты собираешься делать, Джеймс? Просто ворвешься туда и похитишь его? – Я не знаю, – он действительно не знает, у него нет плана. Ему просто нужно что-то сделать. Ему просто нужно увидеть Регулуса, чтобы он всё объяснил. – Это не шутка, ты ведь понимаешь? – сердито шепчет Ремус. – В смысле, просто бродить по замку – невероятная глупость, но после того, что мы сделали сегодня ночью? Если они найдут тебя, то разорвут на части. Джеймса это не волнует. – Я могу справиться с несколькими разъяренными слизеринцами. – А он сможет? Этот вопрос выводит Джеймса из равновесия. Он открывает и закрывает рот, ожидая ответа, но прежде чем это происходит, Сириус и Питер просыпаются. – Что за черт? – требует Питер, потирая заспанные глаза. – Вы же сказали, что устали, – добавляет Сириус, но не сердито, а… растерянно. Его взгляд мечется между Ремусом и Джеймсом, прежде чем упасть на мантию-невидимку в руке Джеймса. – А, – говорит Сириус, как будто он только что что-то понял. – Идешь навестить мальчика. – Мальчика? – повторяет Питер. – Какого мальчика? Кто этот мальчик? Ремус переводит взгляд с одного на другого, но решает, что эту проблему сейчас разбирать нет времени, возвращает своё внимание Джеймсу. – Я понимаю, хорошо? Я понимаю, но это неправильный способ сделать это… не то время. – Я тут с ума схожу, Лунатик, – и он слышит это в своём голосе. Слышит отчаяние. – Я… – Лунатик, отпусти его развлекаться, что тут такого? Ремус скрипит зубами, не глядя на Сириуса. – Всё не так просто. – Простите, я все еще в замешательстве, кто этот мальчик? – Питер оглядывает их всех. – Вот это, Пити, вопрос на тысячу галеонов, – говорит Сириус, постукивая себя по носу. Джеймс просто качает головой, слишком уставший, чтобы понять нелепость своей нынешней ситуации. – Ладно, я пошёл. – Нет! Джеймс, клянусь Богом, иногда ты бываешь таким чертовым идиотом, – Ремус хватает его за запястье и дергает обратно в комнату. – Ремус, – говорит Джеймс так спокойно, как только может, что, честно говоря, в данный момент почти непосильная задача, – отпусти. – Ты причинишь себе боль. Вы оба пострадаете. – Ремус, приятель, ты немного перегибаешь палку, а? – Сириус впервые звучит неуверенно. – Они занимаются этим уже год всё-таки. – Кто и чем занимается уже год!? – кричит Питер в тот самый момент, когда Ремус оглядывается Сириуса. – Может, ты заткнешься? Ты буквально понятия не имеешь, о чем говоришь! Что, на удивление, заставляет Сириуса заткнуться. По крайней мере, на секунду. – Подожди-подожди, ты знаешь? Ремус мгновенно напрягается, и Джеймс чувствует, как его желудок начинает сворачиваться, желчь ползет по задней стенке горла. – Ты знаешь, не так ли? – и теперь он злится. – Ты знаешь, кто он! Джеймс видит, как в голове Сириуса загорается вторая лампочка, он слишком умен, всегда был таким. На этот раз он поворачивается к Джеймсу: – Он в Слизерине? – Да кто в... Но Джеймс больше не может выдерживать натиска вопросов. Где-то в разгар драмы Ремус ослабляет хватку, и Джеймс пользуется этим, протискиваясь в дверь, спускаясь по лестнице и бросаясь прочь из гостиной. Он понятия не имеет, который сейчас час. Три часа ночи? Четыре? Около того. Гостиная Слизерина заметно успокоилась. То тут, то там, буквально друг на друге лежат пьяные слизеринцы, но большая часть уже поднялась в спальни. К счастью, среди бессознательных тел Джеймс не видит Регулуса. Со стороны спален слышны плоды их труда. При других обстоятельствах Джеймс бы впитывал каждое ругательство и чих кроватей, но сейчас ему не до этого. – Может, дать им Бодроперцовое зелье? – слышит он какого-то слизеринца, поднимаясь по лестнице. Люди заходят и выходят из комнат друг друга, смущаясь и пытаясь понять, нашел ли кто-нибудь контрзаклинание. Звуки шагов, хлопанье дверей и сбрасывание людей с кроватей эхом разносятся по лестничной площадке. Сириус был бы так горд. Он проскальзывает в спальню Регулуса как раз в тот момент, когда оттуда выходит какой-то другой слизеринец, которого он не узнает. После хаоса снаружи комната кажется поразительно тихой. Так и есть. Пока он не слышит Розье. – Ну правда? СЕРЬЁЗНО? – Он пинает ножку своей кровати, чего, видимо, достаточно, чтобы сработали чары, потому что матрас приподнимается, и чихает. – Яйца Салазара… как они вообще сюда попали? Джеймс проходит немного дальше в комнату и видит, что Розье разговаривает с Регулусом. Регулус сидит на полу, прижавшись спиной к стене, положив руки на колени. Предательское сердце Джеймса подпрыгивает. – Почему ты так уверен, что это был не один из первокурсников? – спрашивает он, хотя по голосу не похоже, что он верит в то, что говорит. – Ты шутишь? Думаешь, кто-то из этих сопляков смог бы провернуть такое? Осмелился бы? Нет, это дело рук Поттера и твоего брата, и я клянусь, что когда увижу их в следующий раз, я оторву им яйца. Регулус никак не реагирует на это, глядя на Розье с пустым выражением лица. Дверь с грохотом открывается, и входит Крауч, Джеймс хвалит себя, что отошел достаточно далеко, чтобы избежать столкновения. – Ну что? – требует Розье, но Крауч качает головой. – Нет, седьмой курс не имеет ни малейшего понятия. – Что. За. Блядство, – он снова пинает свою кровать. Раздается еще один чих. Розье направляет на него свою палочку. – Новис Стерниус, – ничего не происходит. – Ну же, тупой кусок дерьма! Новис Стерниус, Новис Стерниус, Новис Стерниус! – Эван, – измученно тянет Регулус с пола. – Отдохни. Розье обходит его. – Знаешь, Редж, ты сейчас невероятно бесполезен. – Правда? – сухо спрашивает Регулус, заставляя Розье сузить глаза. – Ты же умник! Вот и скажи контрзаклинание! Регулус вздыхает, откидывает голову назад к стене и смотрит в потолок, когда говорит. – Это изменённое заклинание. – Что? – спросил Крауч, и только тогда Джеймс понял, что Крауч раскачивается на месте с остекленевшими глазами, будучи явно самым пьяным из них. – Они адаптировали оригинальное заклинание, что означает, что не существует известного контрзаклинания, и нам придется придумать его, что мы и сделаем после нескольких часов чтения этимологии заклинания Чихания, хотя, конечно, к тому времени заклинание, скорее всего, все равно закончится, хотя пройдёт достаточно времени, чтобы обломать Эвану секс с Луизой. Наступает тишина, прежде чем Розье издает рык. – Блять, блять, блять, я их убью. Крауч, с другой стороны, кажется значительно более смирившимся с ситуацией. Возможно, полагает Джеймс, из-за алкоголя. Ему удается стащить одеяло и подушку с кровати, хотя при этом постель чихает. Он бросает их на пол и устраивается поудобнее. Розье, напротив, начал вышагивать, яростно дёргая руками волосы. – Знаешь что? Нет. Нет. К черту этих засранцев, я собираюсь найти Луизу. Как, черт возьми, они вообще сюда попали?! Джеймс уже не уверен, действительно ли он спрашивает, но, видимо, Регулус решает, что нет, потому что ничего не отвечает, пассивно наблюдая, как его друг выбегает из комнаты, захлопывая за собой дверь. Регулус вздыхает, снова прислоняет голову к стене и закрывает глаза. После нескольких секунд тишины Джеймс слышит, как Крауч начинает храпеть. Он решает, что сейчас или никогда, и идет вперед, усаживаясь рядом с Регулусом, но не снимая плаща. Он понятия не имеет, когда Розье – или кто-либо другой, если на то пошло – вернётся. – Хорошая вечеринка? – тихо спрашивает он. Регулус вскакивает на ноги, распахивая глаза и оглядываясь вокруг. – Выглядело так, будто ты веселился, – продолжает Джеймс, переводя взгляд Регулуса на место, откуда идёт звук, хотя он смотрит куда-то на его левое плечо, а не на лицо. – Какого черта ты здесь делаешь? – шипит Регулус, переводя взгляд на спящее тело Крауча, а затем на дверь. Джеймс не видит смысла ходить вокруг да около. – Ты с кем-то целовался. Регулус моргает, глаза возвращаются на плечо Джеймса. – Что? – Ты целовался с какой-то девчонкой. Регулус продолжает смотреть на него, множество эмоций мелькает на его лице так быстро, что Джеймс сбивается. Затем Регулус потянулся вперед, умудрившись ухватиться за рубашку Джеймса и дернуть их обоих на ноги. – Что ты... – Заткнись. Он тащит Джеймса в сторону ванной комнаты, затаскивает внутрь и запирает дверь, накладывая на дверь заглушающие чары, после чего снова поворачивается к Джеймсу. – Сними это, я не буду разговаривать с гребаным воздухом. – Его голос кажется громким после шепота. Джеймс делает то, что он просит, снимает мантию и бросает её на раковину. Несмотря на гнев в его глазах, ему приятно, что Регулус наконец-то смотрит на него, в то время как Джеймсу всю ночь пришлось незаметно наблюдать за ним. – Какого черта ты здесь делаешь, Джеймс? – Я же говорил тебе, – выдавил он из себя. – Кто она была? Регулус качает головой. – Не знаю, какая-то четверокурсница. Джеймс смеётся. – О, какая-то четверокурсница. Отлично. Это замечательно. – Я не понимаю из-за чего ты так расстроен. Джеймс не уверен, почему ощущения такие дерьмовые. Что-то бурлит в его животе. – Ты не можешь понять, почему я расстроен? – медленно говорит он, и когда Регулус продолжает смотреть на него с пустым выражением лица, он смеётся, проводя рукой по волосам. – В прошлом году я разговаривал с Лили за завтраком, и ты вышел из себя. – Я не выходил из себя, – ощетинивается Регулус. – Чушь. – Я не выходил из себя, – категорично повторил Регулус. – И это даже отдаленно не одно и то же. – О, поверь мне, я знаю. Во-первых, я не вылизывал её рот. Регулус издал возмущённый вздох. – Ты ведешь себя по-детски. На секунду Джеймс покраснел. – Прости, я веду себя как? – Ему приходится схватиться за раковину, чтобы не разбить что-нибудь. Он изо всех сил старается дышать, несмотря на застилающий глаза гнев. – Джеймс, я не... – Регулус издает расстроенный звук. – Я ненавижу этот разговор, – говорит он больше себе, чем Джеймсу. – Это чувство взаимно. – Джеймс не смотрит на него, не может смотреть прямо сейчас без желания совершить акт насилия. Поэтому вместо этого он сосредотачивается на своих костяшках. – Послушай, – продолжает Регулус, звуча слегка подавленно. – Меня не интересуют девушки. Вообще. Абсолютно. Ясно? – Ты определенно выглядел заинтересованным. – Да, ну в этом суть, не так ли? Джеймс наконец-то повернулся к нему, отрываясь от раковины. – Что? Регулус закатывает глаза, что на самом деле не усмиряет гнева Джеймса. – Ну, если бы меня никогда не видели целующимся с кем-либо, люди бы начали подозревать, не так ли? Джеймс пытается понять это. – Так это спектакль? – Очевидно. – Нет, Редж, пошел ты со своим «очевидно» прямо сейчас. Для меня это не было очевидно. – Да, я вижу, – и в его голосе на самом деле звучит толика вины. – В свою защиту скажу, что я не знал, что ты смотришь. – То есть это, по-твоему, нормально? Регулус как будто не знает, как ответить. Джеймс вздыхает, не желая задавать следующий вопрос, но слова вырываются против его воли. – И часто ты это делаешь? Регулус смотрит на него ровным взглядом. – Время от времени. – С тех пор, как мы вместе? – Как я и сказал. Время от времени. У Регулуса действительно хорошо получается делать вид, будто произошедшее в порядке вещей и ничего не значит. – Да пошёл ты, Редж, – качает он головой и снова отворачивается к стене. Пытается понять, что делать с этим чувством – тем, которое сейчас грызет его ребра. Проходит долгий момент молчания. – Я понимаю, о чем ты говоришь, – наконец говорит Джеймс. – Это прикрытие, чтобы люди не сплетничали, я понимаю. – Я чувствую какое-то «но»? – говорит Регулус, когда Джеймс слишком долго не может продолжить. Он не знает, как это сказать. Как сделать так, чтобы Регулус правильно его понял. – Но это больно, – только так он может описать свои ощущения от того поцелуя. – Блять, мне больно. Не фальшиво, а по-настоящему. Снова пауза, а потом Джеймс слышит, как Регулус двигается, чувствует, как его руки скользят вокруг его талии, притягивая его обратно к груди Регулуса, и он позволяет ему. Позволяет Регулусу закинуть подбородок ему на плечо и прижать его к себе. Он так редко это делает. Всегда наоборот. Они остаются так на несколько секунд, прижавшись друг к другу, прежде чем Регулус вздыхает. – Мне жаль. Я не... не подумал... о том, что это может повлиять на тебя. – Конечно не подумал. Регулус крепче прижимается к нему. – Мне жаль. Джеймс ещё крепче прижимается к нему. Он не привык, чтобы его так обнимали. Но ему нравится. Однако какой-то жалобный голос где-то внутри него говорит, что он не должен этого делать. Не должен поддаваться. И всё же Джеймс не слушает, потому что слишком устал, потому что тепло Регулуса распутывает болезненные узлы, завязанные в его животе. – Я не хочу причинить тебе боль, Джеймс, – шепчет Регулус, и Джеймс чувствует его дыхание на своей шее. – Я знаю, что причинил. Знаю, что причиню. Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я никогда не хотел этого. Джеймс вспоминает слова, которые Регулус написал внизу своего письма: Все прекраснее, потому что мы обречены. Джеймс крепче прижимает руки Регулуса к себе. – Ничего не случится, Редж, – говорит он с такой убежденностью, на какую только способен. – Джеймс... – Плевать, ты можешь причинить мне боль, я выдержу. – Джеймс, – и на этот раз его имя звучит как мольба, и Джеймс поворачивает голову, встретиться с ним глазами и коснуться его носа своим. Он видит печаль во взгляде Регулуса, и ему хочется стереть её. «Мы не обречены», – хочет сказать он ему. – «Я не позволю, мы не обречены!». А потом они целуются, отчаянно и беспорядочно, как будто каждый из них хочет доказать свою точку зрения. В конце концов Джеймс поворачивается в объятиях Регулуса и приподнимает его, усаживая на раковину и устраиваясь между его бёдер. – Эта рубашка, – бормочет Джеймс себе под нос, проводя руками по бокам Регулуса. – У тебя проблемы с моей рубашкой? – спрашивает Регулус, задыхаясь, Джеймс пробирается под челюсть, за ухо, к чувствительному участку кожи, который, как он знает, заставляет Регулуса плавиться и дрожать. – Она сводит меня с ума. Регулус хрипло смеётся. – Тогда мне придётся носить её чаще. Джеймс застонал, вжимаясь в его кожу. – Боже, не надо. Я умру. А затем он снова приникает к губам Регулуса, углубляя поцелуй, обнимая его лицо ладонями. Он хочет уничтожить все следы этой девушки. Он хочет, чтобы во рту был только его вкус. Дверная ручка сотрясается, и они отрываются друг от друга, поворачиваясь в сторону стука. Затем начинается стук. – Редж, – кричит Розье. – Какого черта? Ты запер дверь? Какого черта ты там делаешь? Регулус вздыхает, наклоняется вперёд и упирается лбом в плечо Джеймса. – Похоже Эван вернулся. – Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно ненавижу твоих друзей? Регулус фыркнул, снова поднимаясь на ноги. – Давай, тебе, наверное, пора уходить. Джеймс издает неохотный звук и наклоняется вперёд, чтобы поцеловать Регулуса ещё раз, после чего замирает у его губ. – Больше никаких девушек, – это было бы требованием, но его голос слишком нуждающийся, слишком отчаянный. Поэтому звучит как мольба. В конце концов, Регулус кивает. – Больше никаких девушек. – РЕГУЛУС! – Розье продолжает колотить в дверь. – Клянусь, если ты там мертв, я убью тебя... снова. Регулус закатывает глаза, соскальзывает со стойки и смотрится в зеркало, поправляя волосы и рубашку. – Выглядишь отлично, – говорит Джеймс немного хрипло. Регулус бросает на него лукавый взгляд. – Я выгляжу так, как будто кто-то только что трахнул мой рот, распяв меня на раковине. Джеймс улыбается. – Понимаю. Регулус не может скрыть улыбку, поворачиваясь к двери. – Готов? Джеймс накидывает мантию на голову. – Я найду какой-нибудь предлог, чтобы выйти из комнаты и открыть тебе дверь, – продолжает Регулус, доставая свою палочку, чтобы снять заклинания. – Ух ты, какой джентльмен. Регулус фыркает. – Кстати о джентльменах, есть шанс, что я смогу получить контрзаклятие для кроватей? Джеймс улыбается, хотя Регулус его не видит. – У меня его нет. Регулус вздохнул. – Конечно, нет. – И затем: – Алохомора. Пятнадцать минут спустя Джеймс входит в общую комнату Гриффиндора с мантией-невидимкой в руках и замирает на месте, увидев Сириуса на диване. Ожидающего его. Черт. – Слушай, мы можем сделать это позже? – спрашивает он, но Сириус, конечно же, игнорирует его. – Я сижу здесь и пытаюсь вспомнить хотя бы одного слизеринца, который не был бы полным куском дерьма, и должен сказать тебе, Джеймс, что у меня не получается. Джеймс вздохнул, прислонившись к одному из стульев. – Я никогда не говорил, что он в Слизерине. – Пожалуйста, давай не будем. – Сириус... – Кто это, Джеймс? Джеймс слишком устал для этого разговора. – Я же сказал тебе, я не могу сказать. – Ремус знает. – Ремус догадался. – И что? – рычит Сириус. – Какая разница? – Разница в том, – Джеймс чувствует, разочарование растёт в его груди, – что мне не пришлось нарушать обещание. Сириус дёргает правым коленом, вибрируя от гнева. – Обещание какому-то подражателю Пожирателей Смерти? Джеймс сжимает кулаки. – Не начинай, Сириус. Сириус холодно смеется, повесив голову. – Знаешь, как правило, я думаю, что большинство людей полны дерьма. Все принципиальны, пока им не приходится чем-то жертвовать. Пока им не придется приложить усилия. Тогда все эти моральные принципы исчезают, но ты, – Сириус снова поднял голову. – Я верил в тебя. Эти слова так сильно поразили его, что Джеймс пошатнулся. – И подумать только, – продолжает Сириус, ещё не закончив, улыбаясь так, что по позвоночнику Джеймса пробегают мурашки. – Ты был таким чертовски праведным в прошлом году, когда я всё испортил. – Это хреновое сравнение, и ты это знаешь, – огрызается Джеймс. – Правда? – Сириус поднимается на ноги. – Как думаешь, скольким людям твой мальчик причинит боль? И скольким он уже причинил? – Он не Пожиратель Смерти. Сириус неприятно смеется. – Конечно, может быть, у него ещё нет Метки, но здесь, – он стучит себя по виску, – всё готово. – Я вытащу его, Сириус, – в голосе Джеймса звучит отчаяние, слова умоляют, чтобы их услышали. – Я покажу ему, что так быть не должно. Впервые с тех пор, как он вошел в гостиную, Джеймс видит в глазах Сириуса что-то кроме гнева. – Ты действительно в это веришь? – Да. Он верит. Глубоко, до самых костей. До самой глубины души. – Ты не можешь спасти всех, Джеймс, – наконец говорит Сириус. – Ты можешь показать им выход, но они должны сами пройти через дверь. Разве ты не думаешь, что я уже пытался? Нет. Не как я. Ты никогда не любил его так, как я. И Джеймс знает, что так думать несправедливо. Но он все равно думает. Цепляется за это. Он пойдет за мной. Он доверяет мне. Я покажу ему, что любовь не должна причинять боль. Что не все семьи заставляют тебя терять себя. Сириус вздыхает, когда Джеймс не может дать ему ответ, подносит руки к лицу, протирая глаза. – Я знаю, что ты этого не видишь, – говорит он наконец. – Но то, что ты делаешь? Это неправильно. – Ты не можешь этого знать. – Конечно, могу, – Сириус выглядит так, будто хочет сказать что-то ещё, но прикусывает язык, окинув Джеймса взглядом, прежде чем покачать головой и повернуться к лестнице. – Он другой, – внезапно говорит Джеймс, отчаянно надеясь, что Сириус его поймёт. – Тот, кого видят люди, – всего лишь маска. В нём столько хорошего, Сириус, клянусь. Сириус останавливается на первой ступеньке, не торопясь оборачиваться. Когда он это делает, Джеймс видит только жалость, и это заставляет его вздрогнуть. – И как долго этого будет достаточно, а, Джеймс? Пока он не получит Метку? Пока он не убьет кого-нибудь? Или ты думаешь, что сможешь заставить себя поверить, что это тоже нормально? Что он не такой, какой он есть на самом деле? – Сириус... – Дело в том, что для меня это уже проверенный факт, – что-то в его голосе застало Джеймса врасплох, что-то... надломленное. – Я сидел за их столом, я чувствовал их зубы на своей шее. Здесь нет никакой гребаной серой зоны, ясно? То, что тебе приходится делать, чтобы выжить, чтобы вписаться в общество… думаешь, если бы это было легко, я бы этого не сделал? Я... – его голос прерывается, и Джеймс неосознанно делает шаг вперед, протягивая руку к своему лучшему другу. Сириус встряхивается, словно выныривая из кошмара, его темные глаза находят Джеймса. – Они моя семья, – в этих словах есть что-то душераздирающе уязвимое. – Я любил их. Ужасная правда в том, что иногда всё ещё люблю. И если бы я мог приспособиться, не переходя границ, я бы сделал это. Но это невозможно. Нельзя быть одним из них и держать руки чистыми. Так если он дружит с ними? Если он принят ими? В том мире? Можешь не сомневаться, он творит всякую хрень, когда ты не смотришь. Джеймс качает головой, но молчит. Не может говорить. Даже не знает, с чего начать. Он ждет, что Сириус развернется и уйдет, но этого не происходит, и после ещё нескольких мгновений молчания он спускается обратно по лестнице, останавливаясь перед Джеймсом. – Я люблю его, – жалко произносит Джеймс, потому что у него больше ничего нет. Потому что это единственное, в чём он не сомневается. – Так ужасающе сильно. И я надеюсь, что ты ошибаешься, мне нужно, чтобы ты ошибался. Потому что я не могу... – его голос ломается, не желая заканчивать предложение. Выражение лица Сириуса смягчается. – Господи, Джеймс, – он обнимает его, и Джеймс с готовностью идет навстречу, прижимаясь к своему лучшему другу. – У тебя действительно ужасный вкус на мужчин. Джеймс влажно смеется. – Не знаю, с вами мне было хорошо. Сириус фыркает, но когда он говорит, его голос печален, и Джеймс не знает, чье сердце болит больше – его или Сириуса. – Да, – кривится Сириус, – ты хорошо справлялся с нами.