Choices

Кричать бессмысленно. Регулусу потребовалось много времени, чтобы это понять. Он считает, что в этом виноват Сириус. Пока он был здесь, всегда был шанс, что кто-то придёт. Теперь никто не приходит. Регулус лежит на земле, чувствуя себя так, словно с его костей содрали кожу. Он уже не может определить, где заканчиваются границы его тела. Он просто боль. Он больше не застрял за линиями своих пальцев рук и ног. У него нет формы. Он истекает кровью. – Вставай. Нет. – Поднимайся. Вставай. Нет. Он не двигается, не думает, что может, не может вспомнить, почему он вообще хотел встать. – Регулус, вставай. – Круцио можно делать и лёжа. – Не в этом дело. Вставай! Ботинок проскальзывает под ним и неуклюже переворачивает его на спину. – Черт, – моргает он, открывая глаза, и видит, что над ним нависает Люциус. – Посмотри-ка, он жив, – он дает ему еще один пинок, и Регулус сворачивается на бок в жалкой попытке защититься. – Нет, нет, – кто-то другой хватает его под мышки и тянет вверх. – Больше никаких пряток. Родольфус – вот кто его поднял – подталкивает его, и он спотыкается, ноги дрожат, когда он пытается стоять ровно. – Это не должно было быть так сложно, знаешь ли, – Люциус хватает его за челюсть и заставляет поднять голову. Находясь так близко к нему, Регулус всегда чувствует, как бегут мурашки по коже, а пульс гулко бьется в груди. – Наложи проклятие, Регулус, это всё, о чем мы просим. По словам твоих родителей, ты получаешь отличные оценки, очень способный, тебе не должно быть сложно. – Я пытался, – наконец смог вымолвить Редж, стиснув зубы. – Я не могу. Рука Люциуса начинает сжиматься, и Регулус слишком устал, чтобы сдержать хрип, вырвавшийся из его горла. – Старайся. Сильнее. Люциус отпускает его, жестом указывая на загон, установленный посреди двора. В нем сидят два кролика. Ну. Сидели. Один уже мертв. Белла немного перестаралась во время демонстрации. Хотя ей не нужен кролик, когда у нее есть Регулус. – Продолжай, Редж, – Нарцисса стоит чуть поодаль от остальных, наблюдая за происходящим с напряженным выражением лица. Регулус сглатывает, пытаясь заставить свои глаза сфокусироваться, прежде чем поднять палочку. Он уже не уверен, в чём проблема. Сначала он не хотел, но теперь? Теперь он готов на все, лишь бы положить этому конец. – Круцио, – произносит он со всей властностью, на какую только способен. Ничего не происходит. Кролик продолжает есть траву, палочка Регулуса по-прежнему абсолютно бесполезна. Он закрывает глаза. Черт. Это всё, о чем он успевает подумать, прежде чем позади него раздается еще одно «Круцио», и внезапно он снова оказывается в огне. Когда он приходит в себя, он снова лежит на земле, Люциус наклонился над ним, изящно изогнув бровь. На его лице появилось новое выражение – жалость, думает Регулус. – Ты действительно не жалеешь себя, – Люциус протягивает руку и смахивает волосы со лба Регулуса. Регулус ненавидит это. Ненавидит, что он прикасается к нему, ненавидит, что он слишком слаб, чтобы что-то с этим сделать. – Давай, – Люциус хватает его за руку и поднимает на ноги. Мир вокруг Регулуса плывет, и ему приходится закрыть глаза, чтобы его не стошнило. – Ладно, может, хватит Круцио на сегодня, а? Почему бы тебе просто не сделать Аваду. – Это не входило в планы, Люциус, – ворчит Родольфус на заднем плане. – Парень должен был выучить все три. Когда Регулус снова открывает глаза, его встречает взгляд Люциуса, который не отрывается от него, даже когда он смотрит в ответ. – Да, но если ты хочешь, чтобы он чему-то научился, тебе придется контролировать свою жену. В поле зрения Регулуса появляются пятна, и он понимает, что находится на грани потери сознания, чего делать категорически нельзя. Не здесь. Не с ними. – Ему нужно стать жёстче, – Беллатриса идёт к ним, тёмные волосы обрамляют её силуэт. – Он слишком мягкий, – она проводит пальцем по руке Регулуса, обходя его по кругу, а затем упираясь подбородком в его плечо, а ладонями в грудь. Он дрожит, он уверен, что она это чувствует. Он должен дышать. Вспомнить, как дышать. Вспомнить, что он может. Он должен держать себя в руках, несмотря на то что каждая его клеточка полна желания развалиться на части. Выскользнуть из его кожи. Кожа покрыта их отпечатками. Она даже почти не его. – Вот видишь, маленький кузен, – шипит она ему на ухо. Ему хочется, чтобы она просто снова его ударила. Это было бы не так больно. – Однажды ты станешь королем. Беллатриса навалилась на него всем телом, и ему приходится прикусить язык, когда всхлипывания начинают пробиваться к горлу. Это не имеет значения, пытается сказать он себе, это всего лишь тела. Просто тела. Это неважно. Вдох. Выдох. – Маленький принц, – она проводит костяшкой пальца по его лицу. – Ты должен стать большим и сильным, – она легко переходит на сюсюканье. – Ты должен привести семью к величию. Потому что если ты не справишься, я разорву тебя зубами. То же самое я собираюсь сделать с твоим братом. А потом она кусает его. Зубы впиваются в плоть между его шеей и плечом, а затем его отталкивают. Он не издает никаких звуков, в основном потому, что не может. Чтобы издавать звуки, нужно дышать. Он шатается вперед, его тело слишком неуклюже, чтобы держаться, и в итоге он оказывается на руках и коленях, падая в грязь и отчаянно пытаясь не сблевать. Беллатриса смеётся. – Давай, Регулус, – окликает она, – убей маленького кролика. Может быть, в следующий раз вместо него мы поймаем маглов. Он не знает, шутит ли она. Он не хочет об этом думать. Глубоко вздохнув, он поднимается на ноги, не глядя ни на кого из них. Светло, один из последних дней лета, перед ним простирается шотландская сельская местность. Его отец любит этот вид. Одна из причин, по которой его родители купили этот дом. Регулус вытер пот с глаз тыльной стороной запястья, прежде чем снова поднять палочку. – Авада Кедавра, – он знает, что лучше не смотреть в сторону, знает, что они только заставят его сделать это снова. Найдут ещё какую-нибудь тварь, которую он сможет убить. Он не знает, почему это заклинание даётся ему легче. Почему он может справиться с этим, но не с пыткой. Люциус хлопает его по спине, заставляя плечи напрячься. – Хороший мальчик. – Кто-то должен позвать эльфа, сегодня кролик на ужин, – гогочет Беллатриса. Регулус медленно убирает палочку обратно в кобуру на предплечье, разворачивается и идёт к дому. Он чувствует слабость, головокружение, он весь в поту и грязи и отчаянно хочет просто убраться подальше от всех. – Регулус! – Люциус зовет его, но он не останавливается, не оборачивается, не смотрит на Нарциссу, проходя мимо нее. Ему просто нужно добраться до своей комнаты. Нужно закрыть дверь. Нужно запереть её. – Завтра в то же время! И лучше бы тебе научиться проклинать этих чертовых кроликов! Он захлопывает за собой дверь и бежит вверх по лестнице в свою комнату. Его матери сейчас здесь нет, и это благословение. Он чувствует, как его сознание угрожает ускользнуть, иголки и булавки бегают по ногам и рукам, зрение расплывается по переферии. Ему просто нужно сесть. Ему просто нужно дышать. Ему просто нужно, чтобы никто и никогда, блять, больше не прикасался к нему. Он чуть не плачет, когда добирается до своей комнаты и закрывает дверь. – Коллопортус, – бросает он, слыша щелчок замков. Он рушится на кровать. Всё ещё в ботинках. Всё ещё в грязи. Ему нужно принять душ и переодеться, но сейчас всё, что он может, это лежать на боку и заставлять себя дышать. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. Ничто не имеет значения. Тебе не больно. Не больно. Перестань плакать, тебе не больно. Он сворачивается калачиком. Гребаное Круцио. Оно разрушает его изнутри, все его тщательно выстроенные стены, все способы, которыми он защищает себя, разбиваются вдребезги. Это заклинание невозможно описать. Его называют заклинанием пытки, но все ошибаются. Когда вы думаете о пытках, вы думаете о коже, костях и крови. Но Круцио – это что-то другое, что-то внутри. Оно распутывает каждую часть вашей психики, пока в вашем сознании не останется ничего, кроме потерянных нитей. За окном раздается стук. Регулус даже не удосужился проверить, чья это сова. – Улетай, – кричит он. Совы, к сожалению, не особенно покладистые существа. Зверек снова ухает, трепеща крыльями, перелетая с подоконника на изголовье кровати. – Я сказал, уходи, – он хватает подушку, лежащую рядом, и бросает её в птицу, после этого издающую возмущённый писк. Проходит несколько мгновений, прежде чем он снова слышит порхание: сова приземляется рядом с ним на матрас. Закатив глаза, Регулус поднимается и садится. – Ладно, тогда отдай мне это дурацкое письмо. Высоко подняв голову, словно глубоко оскорблена, птица высунула лапку, чтобы Регулус мог развязать пергамент. – Ну, – огрызается он, когда птица продолжает стоять в ожидании. – Иди, я тебе ничего не дам. Он клянется, что птица действительно сужает глаза и злобно клюёт его руку, прежде чем вылететь обратно в окно. – Черт, – Регулус подносит ладонь ко рту, готовый признать, что он, вероятно, заслужил это. Ему даже не нужно видеть имя, чтобы понять, от кого письмо. Он бы узнал грязные каракули Эвана где угодно. Редж, Сегодня вечером. Ещё один. Встречаемся на восточном углу в 11:45. Эвс Он закатывает глаза на подпись. Какая-то глупость, которую он придумал этим летом. Единственный человек, который называет Эвана Розье «Эвс» – это сам Эван, но Регулус не уверен, что прозвище приживется. Остальная часть письма менее забавна. Регулус просматривает его еще раз, прежде чем бросить его на пол и рухнуть обратно на кровать. Эти ночные экскурсии – ещё одно летнее изобретение. Мальсибер, Эван, Барти, некоторые другие мальчики решили, что им нужно привлечь внимание Волан-де-Морта. И лучший способ сделать это – напасть на сотрудников Министерства в глухую ночь. Лично Регулус считает, что это глупая идея, которая только приведет Министерство в состояние повышенной готовности без всякой причины. Но, по словам матери кузины чьего-то брата, Тёмный Лорд слышал об этом и выразил свое одобрение, так что теперь мальчики намерены совершить как можно больше нападений до конца лета. Когда Регулус высказал свое негативное отношение к этому вопросу, Эван лишь насмешливо хмыкнул. – У нас всё по-другому, – сказал он, – не всем гарантирована Метка, знаешь ли. Некоторым из нас приходится трудиться для этого. «О да, – с горечью подумал Регулус, – я ведь здесь просто провожу лучшее время своей гребаной жизни». В основном он отказывается, но не может же он каждый раз говорить «нет». Это будет выглядеть некрасиво. Поэтому время от времени он присоединяется, бросает несколько ударов и проклятий, делает вид, что всё это кажется ему смешным. В дверь стучат, и всё тело Регулуса мгновенно застывает. На мгновение он замирает, прежде чем взять в руку свою палочку. – Отвали, Люциус, – он с удовлетворением отмечает, что голос у него ровный, непоколебимый, и поднимается с кровати. – Это не Люциус, – в конце концов отвечает человек с другой стороны. Ох. – Нарцисса? – он взмахивает своей палочкой, и замки с щелчком открываются, а через несколько секунд перед ним появляется его светловолосая кузина. Она закрывает за собой дверь, а затем останавливается напротив него. Со стороны похоже, будто они готовятся к дуэли. Проходит несколько секунд, прежде чем Регулус осознаёт, что всё ещё держит палочку, и он быстро убирает её обратно в кобуру. – Тебе что-то нужно? – спрашивает он в конце концов, потому что, Мерлин, один из них должен что-то сказать. Нарцисса словно приходит в себя. – Мне... нет, нет, я просто хотела убедиться, что ты в порядке. Я знаю, что всё немного... Он моргает. Все стало немного... напряженным? Это то слово, которое она ищет? Это то, что произошло? Иногда Регулус действительно не может определиться, что происходит, как будто он потерял свой барометр приемлемого поведения. А может, у него его никогда и не было. – Верно, – говорит он в конце концов, потому что кажется она ждет ответа. – Я... в порядке, спасибо. Она кивает, проходит дальше в его комнату, осматриваясь. Он не может вспомнить, была ли она здесь раньше. Эта комната нравится ему больше, чем его спальня на Площади Гриммо, но это можно сказать о любой комнате в этом доме. Здесь есть большой эркер, который пропускает солнце, луну и звезды. Обои нежно-зеленого цвета, светлее и мягче, чем всё в Лондоне. Он присаживается на край кровати, смотрит, как она медленно обходит комнату и останавливается у стола. Там почти ничего нет, только школьные учебники. В конце концов она снова поворачивается к нему, прислоняясь к столу. – Почему ты решил, что пришёл Люциус? Регулус чувствует, как его пульс начинает учащаться, но сохраняет нейтральное выражение лица. Он заставляет свой голос звучать спокойно: – Подумал, что Белла убедила его притащить меня вниз и закончить урок. Ему интересно, знает ли она. В её глазах появляется странное выражение, только на секунду... но потом оно исчезает. Она кивает. Это правдоподобное оправдание, которое устраивает их обоих. Она снова замолкает, скрестив руки на груди. – Мы пытаемся забеременеть, – говорит она в конце концов. Она снова смотрит на него. Прямо на него. – О, – он не может разобраться в путанице мыслей в своей голове. Конечно, он знал, что у них будут дети, честно говоря, он удивлен, что Нарцисса до сих пор не родила. Малфои и Блэки одного поля ягоды, им нужны наследники. И всё же мысль о том, что у Люциуса будет ребенок... сын. Он почувствовал, как его ногти начинают впиваться в матрас. – Мы начали ходить к целителю, чтобы выяснить, почему все так затянулось, чтобы понять, что мы можем сделать, чтобы... помочь делу. – Верно, – Регулус неловко ерзает, чувствуя, что ему всё труднее удерживать её взгляд. – Я беспокоюсь о том, как ребёнок будет расти в такой обстановке, но... – Долг зовет? – подсказывает Регулус. Она улыбается ему горькой улыбкой. – Да. Они снова погружаются в молчание, и Регулус задаётся вопросом, какого черта она здесь делает. Затем приходит ужасная мысль, что, возможно, она пытается испытать на нём свои материнские способности. – Вы двое, – в конце концов, произносит он, в основном пытаясь покончить с неловким молчанием, – как это произошло? Она вскидывает бровь, и на её губах появляется по-настоящему блэковская ухмылка. Куда мягче и добрее, чем у её сестры. – Ты знаешь, как это произошло. Так же, как это происходит всегда. Регулус только покачал головой. – Романтика – не совсем моя специализация. Она смеётся. – Да, я заметила. О, думает он, отлично. Они говорили обо мне. – Не то чтобы в моём браке было много романтики, – продолжает Нарцисса, слегка помрачнев. – Нет? Он хотел бы, чтобы она перестала красить волосы: ему больше нравится их естественный светло-каштановый цвет – ей идет. Блондинкой она выглядит жестокой. На её губах снова маленькая улыбка. – Нет. Моя мать выбрала его, ну, а его мать выбрала меня, полагаю. Регулус кивает, воспоминания смутно возвращаются к нему. – Я помню… разве ты не встречалась с кем-то другим? Её глаза мерцают, но выражение лица остается прежним. – Мэтью, – произносит она имя мягко, с благоговением. Имя повисает между ними, вместив в себя всё, о чём она молчит. Всё, о чём Регулусу не нужно знать. Он знает, каково это – держаться за имя, как за руку, вытаскивающую из глубины. Единственное, что не дает уйти на дно. – Значит, его твоя мать не выбрала? Она фыркнула: – Нет, ну, он был полукровкой, так что... – Как скандально. – Именно так, – её взгляд на мгновение становится отстранённым, расфокусированным, несомненно, куда-то исчезая. – У каждого из нас есть свои детские шалости. То, от чего мы должны отказаться. Регулус с усилием удерживает мысли от блуждания там, куда они, конечно же, хотят попасть. К улыбке, к смеху, к рукам, всегда таким ласковым. – А твоя сестра? Андромеда, верно? Она сохранила свою... детскую шалость? Взгляд Нарциссы мгновенно становится суровым. – На твоем месте, Редж, я бы не трогала эту тему. Верно. Конечно. – Конечно, Цисси. – Она совсем не героиня романа, и не достойна от нас чего-то, кроме жалости. – У Регулуса такое чувство, что Нарцисса уже несколько раз произносила эти слова, в основном про себя. – Как Сириус. – Точно. – Только вот... а мы? Нарцисса нахмурила брови. – Что ты имеешь в виду? – Стоим ли мы чего-нибудь, кроме жалости? Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, в которых отражаются все сомнения. Вся боль. Вся любовь. Регулус знает, каково это. Точно знает. – Зачем ты пришла сюда, Нарцисса? – спросил он в конце концов. – Почему ты решил, что пришёл Люциус? Ах. Значит, она знает. Он проглатывает смущение. Страх. Разочарование – он действительно думал, что если бы здесь был кто-то, кто помог бы ему... – У всех нас бывают детские шалости, верно? – холодно отвечает он. Он смотрит на неё, а затем наблюдает, как быстро она закрывает глаза, как выражение ее лица полностью закрывается. Она резко кивает ему. – Верно. Что ж, отдыхай. Она направляется к двери, но по какой-то причине Регулус не может остановиться. – Ты все еще собираешься сделать это? Всё ещё собираешься подпустить этого человека к ребенку? Она делает паузу, держась рукой за дверной косяк. – Не драматизируй, Регулус, – и её голос так похож на голос его матери, что он не может не вздрогнуть. – Ты едва ли ребенок. И Люциус никогда бы не сделал ничего, что могло бы испортить его наследника. Испортить. Это слово задело его где-то в глубине. Он почти обмякает на месте. Так вот кто я? Испорченный? – Ну, если ты уверена, – как-то умудряется вымолвить он. – Я не позволю, чтобы с моим ребенком что-то случилось. – Все матери так говорят, – его голос настолько холоден, что она невольно оглядывается. – Интересно, сколько из них в итоге оказываются лгуньями? Удивительно, но она не отвечает. Когда на следующее утро он спускается в комнату отца, его там нет. Регулус вздыхает и проводит рукой по лицу. – Сумасшедший псих, – ворчливо бормочет он, быстро спускаясь по лестнице и выходя в сад. На Площади Гриммо тоже есть сад, но он узкий и переполненный, а сиделки не дают далеко уйти. Здесь же их на многие мили окружает пустота – только открытое пространство. Сразу за домом причудливо сплетённые клумбы и каменные дорожки, такие, каких можно увидеть у дворца или викторианского особняка. Всё это сделал его отец, прежде чем заболел. – Папа, – зовёт он, обнаружив, что отец смотрит на куст пурпурного гиацинта. – Сколько раз тебе повторять: ты не можешь просто так взять и уйти. – Ты говоришь обо мне, как об озорном щенке, – длинные волосы Ориона убраны назад в пучок, седые пряди ещё сильнее выделяются в лучах утреннего солнца. Он достает свою палочку и взмахивает ею над цветами, заставляя уже отмёршие цветы упасть на землю. – ПАПА! – Регулус хватает палочку и вырывает её у него из рук. – Господи, что, черт возьми, ты делаешь? Орион закатывает глаза. – Mon chou, c'est juste un peu de magie [Мой милый, всего лишь немножко магии]. – Никакой магии, – сурово говорит Регулус. – Ты не должен заниматься магией. Особенно не для таких глупостей, – он пренебрежительно показывает на куст, отчего лицо отца хмурится. – Мой сад не глупость. Теперь настала очередь Регулуса закатить глаза. – Я не это имел в виду. – Не это? – спросил отец, выгнув бровь. – Ты знаешь, что я люблю твой сад. Орион улыбается: – Ты видел грядки с овощами? Помидоры выглядят bon [хорошо], нет? Регулус пытается и не может сдержать улыбку. – Да, я видел, очень впечатляет. Орион надувается от удовольствия. – Bien, alors, [Хорошо, тогда] мы оба можем согласиться, что это не пустая трата магии, – он протягивает руку Регулусу, ожидающе глядя на него. – Мы можем нанять садовников, или попросить Кикимера сделать это... Его отец отпускает сухой смешок. – Кикимер не отличит пион от ранункулюса, если они окажутся прямо перед ним. И ты знаешь, как твоя мать относится к незнакомцам. «Не знаю, – почти проговорил Регулус, – похоже, в последнее время через этот дом проходит больше, чем несколько незнакомцев». Хотя это не так плохо, как было на Площади Гриммо: до того, как они уехали, дом был похож на Кингс-Кросс. Люди входили и выходили, с нервными взглядами и в тяжелых плащах. – Тогда позволь мне это сделать, – говорит Регулус в отчаянии, всё ещё не возвращая палочку отцу. – Я не инвалид, Регулус. – Вообще-то, ты инвалид. Это заставляет его отца смеяться. Он всегда смеётся как Сириус, или, может быть, Сириус смеётся как он – оба лают как собаки. – Возможно, ты прав, – отец проводит рукой по лбу, собирая капельки пота. – Но, конечно, мне всё ещё позволено немного повеселиться, а? – На самом деле не так уж и жарко, солнце светит ярко, на небе ни облачка, но он не должен потеть. – У тебя жар? – спрашивает Регулус, подавшись вперед, чтобы ощупать лицо отца. – Mon coeur-arrête, arrête, arrête [Сердце моё, остановись, перестань], я в порядке, хватит суетиться, – отбивает он руку Регулуса, делая шаг назад. – Ты не можешь так себя вести, – разочарованно вздыхает Регулус. – Я не всегда здесь, чтобы… ты должен позаботиться о себе, – последние слова прозвучали умоляюще, и он видит нежность в глазах отца. – Регулус, – говорит он таким тоном, каким родители говорят, когда собираются разбить тебе сердце. Регулус хорошо знает этот тон. – Я умираю. – Мы все умираем, – рычит он категорично, рука слишком крепко сжимает палочку. Вдалеке слышится щебетание птиц. Его отец улыбается. – Да, но я умираю немного быстрее. – Ты этого не знаешь. – Регулус... – Перестань так произносить мое имя, – огрызается он. Его отец вскидывает бровь. – Так это как? – Как будто я ребенок. – А, – и затем, раскрывая ладони. – Боюсь, для меня ты навсегда им останешься. Тогда почему тебя никогда нет рядом, когда ты мне нужен? Он знает, что это глупая мысль, что его отец болен, что он слишком слаб, чтобы что-то сделать, и Регулус никогда не хотел бы, чтобы он навредил себе. Нельзя ожидать, что другие люди будут бороться за тебя, защищать тебя. Это всегда было проблемой Регулуса. Ему всегда нужен был герой. – Папа, пожалуйста, – просит он наконец. Отец грустно улыбается и протягивает руку – на этот раз не за своей палочкой, – он притягивает Регулуса к себе, и тот охотно поддаётся навстречу. Даже несмотря на то, что ощущение того, что его держат, вызывает у него мурашки по коже. – Есть вещи, которые нельзя изменить, mon сoeur [сердце моё]. То, что мы просто должны принять. Он думает о Нарциссе. О себе. Забудьте «Toujours Pur», девизом семьи Блэк должно быть «просто прими это». – Я хочу, чтобы ты знал, – говорит его отец через мгновение, отстраняясь, чтобы нежно обнять лицо Регулуса. – Я так горжусь тобой. Я знаю, как это было тяжело, с тех пор как твой брат ушёл, всё это давление легло на твои плечи. Но ты так прекрасно справился, Регулус. Он смотрит на отца, ищет его глазами, гадая, знает ли он. О том, что происходит в этом саду, когда он сидит в своей комнате, а другие приходят. Интересно, гордится ли он этим? Прежде чем он успевает остановить себя, его взгляд переходит на клеймо на предплечье отца. Она новая, чернила ещё свежие, резко выделяются на его коже. Его отец опускает руки на плечи Регулуса и сжимает их. – Ты будешь великолепен, Регулус, не стоит беспокоиться, – Регулус поднимает глаза и понимает, что отец поймал его взгляд. – Это твое право по рождению. Это в твоей крови. Что именно? Он не спрашивает? Потому что ничего происходящего не кажется ему естественным. В конце концов, его отец улыбается. – Давай заключим сделку, а? Я обещаю сидеть здесь как хороший мальчик и не колдовать, если ты пойдешь за своей метлой и позволишь мне посмотреть, как ты летаешь, хорошо? – Я не знаю, почему тебе так нравится смотреть, как я летаю, ничего ведь не меняется. Он неохотно возвращает отцу его палочку, и мужчина кивает в знак благодарности, засовывая тонкую палочку в карман своей мантии. – Это потому, что ты никогда не испытывал удовольствия от полета, – глаза его отца сверкают. – Смотреть на тебя всё равно что слушать симфонию. Регулус закатывает глаза. – Да, хорошо, я возьму свою метлу, но больше не сравнивай меня с симфонией, пожалуйста. Его отец смеется: – Я говорю тебе только правду, mon сoeur [сердце моё]. Регулус отмахивается от него, направляясь к сараю. Моё сердце, так называет его отец. Моё сердце. Не верь в меня, хочет он сказать ему. Я не тот сын, на которого стоит делать ставку. – Ты серьёзно, Регулус? Люциус склоняется над ним. Снова. Глаза слепит солнце, но Регулус всё равно видит, как он протягивает руку, предлагая встать. Регулус не принимает руки. Он поднимается на колени, а затем – потихоньку – на ноги. Сегодня не было непростительных, так что он пока что в состоянии подняться самостоятельно. Он слышит за спиной смех Люциуса. – Как хочешь. – Ситуация становится жалкой, малыш Блэк, – Родольфус отталкивается от стены. – Какой от тебя толк, если ты даже это не можешь проклясть? – он жестом показывает на пойманную кошку. «Почему это должна быть кошка», – уныло думает Редж. – «Я люблю кошек. Почему это не могла быть крыса, змея или опоссум?» Словно услышав его мысли, животное издаёт жалобное мяуканье. – Эй, отстаньте от него, – вмешивается Нарцисса, хотя Регулус, честно говоря, не понимает почему. – Он умеет варить больше зелий, чем ты сможешь назвать, и он справился со всем, что ты ему приказал. Технически это неправда. Он не смог справиться с Патронусом. Родольфус обращает на неё свой проникающий под кожу взгляд. – Да, он хорошенький маленький проказник. Но всё это не имеет значения, если он задыхается, когда ему нужно направить на кого-то палочку. В основном, Регулус не позволяет себе думать о том, для чего они тренируются. Он вообще не позволяет себе думать о том, что происходит этим летом. Так проще. Просто... отпусти это. – Он не задыхается. Даже в августовскую жару голос матери вызывает холод вдоль позвоночника. Они все поворачиваются к дому, в дверях которого стоит одетая в чёрное Вальбурга. Её глаза пристально смотрят на сына. – Ведь так, Регулус? Кажется, что все вдруг затихло: ветер, ветви деревьев, птицы над головой. Ничто не движется. Ничто не дышит. Ничто не издает ни звука. – Да, мама, – выдавливает он из себя. Она резко кивает ему, делает шаг вперед и скрещивает руки на груди. – Тогда давай, покажи им. Блять. Его ладонь вспотела, когда он поправил палочку и повернулся к кошке, чувствуя на себе каждый взгляд. Беллатриса пугает своим абсолютным пренебрежением ко всему и всем, но его мать пугает по-другому. Её ненависть может сосредоточиться только на тебе. Он сглатывает, пытаясь разложить мысли по коробкам и запихнуть в себя. Не думать о кошке как о кошке. Или как о животном. Или как о живом существе. Оно. Просто «оно». Первый раз, когда Регулус увидел действие заклятия «Круциатус», его испытывали на Сириусе. Летом, перед тем как он сбежал. До этого Регулус испытывал много чувств к своей матери – тревогу, страх, любовь, но в тот день он впервые по-настоящему возненавидел её. – Регулус, – его имя прозвучало в её устах как предупреждение. Он выдохнул, потянувшись к этому воспоминанию, к этой ненависти, позволяя каждому ужасному чувству заполнить его. Это для его же блага, сказала его мать, глядя на своего старшего сына, пока тот корчился на полу в агонии. Для его же блага. – Круцио. Ему приходится приложить все силы, чтобы не стало больно. Чтобы не выронить палочку. Ему интересно, так ли он выглядит для них, так ли они себя чувствуют, когда смотрят. А может, они вообще ничего не чувствуют? Он ждёт, что кто-нибудь скажет ему остановиться, но никто не говорит, и в конце концов он отступает, дрожа и задыхаясь. Но шум не прекращается. Кошка кричит. Он знает это чувство: как боль остаётся в твоих костях. В голове. – Наконец-то, – слышит он бормотание Родольфуса. Регулус смотрит на какую-то неопределенную точку вдалеке, сосредоточившись на своем дыхании, на том, чтобы не упасть на землю. Его мать начинает хлопать. Медленно. Пронзительно. Это не похоже на поздравление. – Отлично, – говорит она, дождавшись, пока Регулус переведёт на неё взгляд. – Он будет здесь в воскресенье. Вот и всё. Больше она ничего не говорит. Она возвращается в дом прежде, чем он успевает моргнуть. – Кому-то понадобилась мамочка? – насмешливо хмыкает Родольфус. Регулус не утруждает себя ответом, не знает, как отвечать. Кошка всё ещё плачет на земле перед ним, и вроде бы сейчас его стошнит. Не думая, он начинает двигаться, Беллатриса и Родольфус над чем-то смеются, но он не знает над чем, ему кажется, что Нарцисса тянется за ним, но он продолжает идти. Он не успевает пройти далеко – только скрыться за углом – прежде чем его руки оказываются на коленях, и он извергает содержимое своего желудка на землю. Он падает на стену и вытирает рот тыльной стороной ладони, сползая на землю. Воскресенье. Она сказала, что он будет здесь в воскресенье. Регулуса бьёт дрожь. Нет никаких сомнений в том, кто такой «он». – Ого, – поднимает он глаза и видит веселящегося Люциуса, прислонившегося к стене рядом с ним. – Тебя действительно стошнило! А я сначала сомневался. Регулус смотрит на него с безразличием, а затем опускает голову на колени. – Уходи, – бормочет он, не в силах вымолвить ничего более угрожающего. Люциус облизывает зубы кончиком языка. – Раньше ты был гораздо более сговорчивым. Регулус смеётся, потому что это настолько ужасные, поганые слова, что он не знает, что ещё сделать. Слишком тошно. Слишком тошно для всего этого. – Ты действительно настолько отвратителен? – спрашивает он тихо, поднимая голову, чтобы заговорить. – Или это какое-то притворство? Люциус издал сухой смешок. – Так я для тебя злодей, Регулус? – Нет, – даже близко нет. – Но мой ебанный кошмар. – Приемлемо. Он хочет ударить его. Но не хочет. Не может. Не хватает ни сил, ни смелости. Но, Боже, как он этого хочет. – Ну, как там твой мальчик? Регулус напрягся, взглянув через плечо Люциуса и ожидая появления Беллатрисы или матери. Он не знает, что хуже. Люциус ухмыляется: – Я наложил заглушающие чары, – он пренебрежительно машет рукой в воздухе. Регулуса это совсем не успокаивает, и, должно быть, это видно по его лицу, потому что мужчина закатывает глаза. – Успокойся, здесь я не собираюсь ничего делать. Вот, думает Регулус, вот почему я в такой жопе. То, что он может говорить об этом так, будто это пустяк. Нормально. Обыденно. Как будто это не оставило во мне чёрную дыру. – Нет никакого мальчика, – говорит он категорично. И затем, для убедительности: – Уходи. Люциус фыркает. – Думаешь я поверю? Ты вдруг стал ко мне по-другому относиться? Вряд ли. Наверное, это мальчик. Может быть и девочка, но я не думаю, что ты достаточно удачлив, чтобы тебе перепало с двух сторон. Регулус ничего не говорит, впиваясь ногтями в колени. Очевидно, Люциус воспринимает это как приглашение продолжать разговор, потому что делает шаг вперед и приседает рядом с ним. – Он не один из наших, готов поспорить. Вот почему ты был таким... стойким в последнее время, – сухо смеется он. – Я удивлён, что это длится так долго, хотя не могу представить. Хотя вряд ли это будет продолжаться после того, как ты получишь Метку. Эти люди слишком праведны, чтобы оставить подобное без внимания. Лицемеры. – Лицемеры? – Регулус не знает, почему переспрашивает. Люциус пожимает плечами. – Они хотят власти также, как хочу её я. И отчего-то чувствуют себя охренеть какими праведными из-за своей борьбы. Регулус даже не знает, с чего начать. – Твоя власть? Или Темного Лорда? – вот что вылетает из его рта. Люциус закатывает глаза. – Говоришь так, будто они не сражаются за Дамблдора. Один безумный старик ничем не лучше другого. Регулус не уверен, что это правда. Хотя лично ему Дамблдор никогда особо не нравился. Улыбка не трогала его глаз, и это пугало. Тем не менее, он заговаривает только для того, чтобы сказать: – Насколько я знаю, Дамблдор не клеймит своих последователей. – Да ладно, Регулус, – Люциус оттягивает рукав, змея на его руке извивается в солнечном свете. – Боишься простой татуировки? Регулус смотрит на Метку и тут же отводит взгляд. – Я не боюсь, – устало говорит он, и он действительно имеет это ввиду. Он не боится. – Я просто чертовски устал от отсутствия свободы выбора. – Этот разговор – прямое доказательство того, насколько он сейчас одинок. Мужчина наклоняется ближе, и Регулус пытается, но не может не вздрогнуть. – Как ты думаешь, за что мы боремся? – он задерживается на мгновение, прежде чем отстраниться. – У нас есть власть. Они хотят власти. За сокрушение слабой стороны, за господство и власть – вот за что мы боремся. – Я не хочу власти. Ему не нужно смотреть на Люциуса, чтобы понять, что он закатывает глаза. – Власть, свобода выбора – это все одно и то же. Регулус откидывает голову к стене, глядя на тускнеющее небо. – Не думаю, что в этой войне они ищут власть. – Ну, тогда они идиоты, ведь всё только о ней. О власти. Думаешь Дамблдор присоединился к грязнокровкам по доброте душевной? Да ладно, он просто увидел возможность и воспользовался ею. Регулус не отвечает, закрывает глаза и пытается заставить свое измученное тело встать. Надеюсь, они смогут прекратить эти уроки? Он справился со всеми тремя непростительными, теперь они оставят его в покое? – Думаешь получишь свободу выбора на другой стороне? И снова Регулус не отвечает. Он узнаёт ловушку с первых слов. – Дамблдор превратит тебя в свою маленькую игрушку, заставит тебя шпионить для него, а потом выбросит как мусор. Ставлю тысячу галлеонов на то, что именно это произойдет с твоим братом. По крайней мере, среди нас ты имеешь значение, ведь у тебя есть кровь, которую не отнять. По личному мнению Регулуса, кровь никогда не приносила ему особой пользы. Но он не утруждает себя озвучиванием этой мысли. В конце концов, он слышит шарканье, с которым Люциус поднимается на ноги. – Знаешь, – говорит он, потому что, похоже, не умеет молчать. – Я бы на твоем месте был осторожен. Не хотелось бы, чтобы Беллатриса узнала о твоем маленьком мальчике-игрушке. Глаза Регулуса распахиваются, и он поворачивает голову в сторону Люциуса. – Это угроза? – спрашивает он тихо. Люциус резко хватается за грудь. – Регулус, ты ранил меня. Это всего лишь полезный совет. Потому что если она узнает, чем ты занимался и, не дай Бог, с кем, этот бедный мальчик окажется расчленённым. Несмотря на все усилия оставаться спокойным, Регулус чувствует, как его сердце бешено колотится в груди. – Говорил же, нет никакого мальчика. Люциус смеется. – О да, конечно. Скажи мне, насколько ты хорош в Окклюменции? Потому что после нескольких раундов Круцио ты расколешься. Блять. – Люциус... – О, послушай, ты слышишь это? Ты стал таким мягким, и это после того, как был так груб со мной. Регулус стиснул зубы, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие самоконтроля. – Пожалуйста. Мужчина улыбается. – Мне нравится слышать это слово из твоего ротика. Он движется к нему, и Регулусу приходится заставлять себя оставаться неподвижным, не выхватывать палочку и не бежать. Особенно когда Люциус протягивает руку, чтобы провести по его кудрям. – Знаешь, – говорит он, скользит рукой по челюсти Регулуса, проводит большим пальцем по его нижней губе. Страх и тревога, нарастающие внутри него, почти невыносимы – нет слов, чтобы описать это чувство. Как будто он сейчас разорвется. Вырвется сквозь кожу. – Ты намного красивее, когда молчишь. Он не дышит, пока Люциус не отступает назад. А затем вздыхает, резко и отчаянно. Люциус, должно быть, замечает, потому что смеется. – Видишь, Регулус? Всё упирается во власть. У Регулуса темнеет в глазах, а в мыслях несутся воспоминания о чужих руках, тяжести на нём и рыданиях, сдавливающих горло. Ему требуется много времени, чтобы понять, что Люциус ушёл. Ему удается выбраться в город в субботу. Он ездит раз в неделю. Чтобы сбежать. Чтобы посетить галерею. Чтобы подумать обо всём, о чем не должен думать. Чтобы читать письма Джеймса. Он сидит на скамейке в парке, перебирая пальцами конверты. Он всегда берёт их с собой. Боится их оставить. Отчаянно хочет прочитать их снова. Только один остался нераспечатанным, остальные пожелтели от складок и тысячи прочтений, в те моменты, когда он говорил себе «ещё разок». Он просунул палец под запечатанный конверт, вытащил свежие страницы и почувствовал тот же трепет в животе, что и каждый раз. Именно это чувство заставляет его делать глупости, например, пытаться отправлять письма через магловскую почту. Он разворачивает страницы. Чувак, Регулус громко застонал, заставив старушку, сидящую на скамейке напротив него, подпрыгнуть. «Извините», – говорит он ей, но, серьёзно, чувак? Чувак, Джеймс? Каким-то образом ему удается продолжать читать. Мы сделали это! Лето почти кончилось! Ещё два дня, и мы вернемся! Скоро встретимся, и я, вероятно, буду трещать не замолкая, я точно знаю. Я буду сумасшедше скучать по тебе, Редж. Я всегда скучаю по тебе. Так что слушай, вот о чем я думал сегодня – ты и я в качестве профессиональных игроков в квиддич. В принципе, это гарантированно произойдет, так что это даже не мечта. Звучит отвратительно? Неважно. Это правда. Я не могу решить, что мне больше нравится: мы в одной команде, потому что, честно говоря, мы были бы неудержимы. Или мы в противоположных командах, потому что, малыш, какое это будет сексуальное напряжение! Уже возбуждён. В любом случае, мы были бы такой мощной парой. Все бы делали плакаты с нашими лицами. – Боже мой, Джеймс, – пробормотал Регулус с улыбкой. Мы могли бы повесить их в нашем доме (да, у нас есть дом, ведь мы международные звезды квиддича, так что это, вероятно, супер потрясающий дом). Мы оба попадем в национальную команду, очевидно, и выиграем Кубок мира по квиддичу для Англии. А потом в тридцать пять лет уйдем на пенсию и уедем жить к морю. Говорю тебе, Редж, мы вдвоем, вместе, мы покорим весь мир. Регулус чувствует, как его сердце сжимается слишком сильно. Видишь ли, это те вещи, о которых я думаю. Иногда мне интересно, знаешь ли ты об этом или думаешь, что я просто дурачусь или что-то в этом роде. Но это не так. Когда я думаю о своем будущем, я думаю о тебе. О нас. Это правильно, Редж, я не знаю, как заставить тебя понять это. Я знаю, что это не правильно, прямо сейчас. Но будет. Мы сможем дождаться момента, когда будет правильно. Вместе у нас будет всё. В любом случае, я буду ждать тебя через два дня в нашей комнате. Даже если это чересчур, если ты не сможешь прийти, ничего страшного. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я буду рядом, если понадоблюсь тебе. Я всегда буду рядом. Люблю тебя, Джеймс Он ненавидит его. Ненавидит. Ненавидит. Он смахивает слезы, думая о том, как сильно ненавидит Джеймса Поттера. Он чувствует себя так каждый раз. Как будто сам разбивает себе сердце. На самом деле так он и делает. Он видит призрак боли и стремится к нему. Притворяется, что может быть кем-то другим. Кем-то лучше. Кем-то, кто заслуживает того, чтобы его любили так, как любит Джеймс. Он фыркает, перечитывая письмо, просто чтобы помучить себя. Просто чтобы услышать его снова. Он никогда не думал о своем будущем, никогда не мог его представить. Но образ, который рисует Джеймс, прекрасен – не квиддич или слава, а они двое. Вместе. Живут в доме. «Наш дом», – назвал его Джеймс. Со стороны Регулуса было эгоистично позволить этому случиться. Позволить этому продолжаться. Позволить Джеймсу быть втянутым. Эгоистично и опасно. Потому что Люциус прав. Если они узнают – его мать, Белла – они убьют Джеймса. Ужасно, мучительно, медленно. Из-за бесчестья, из-за позора они сделают это своей личной гребаной вендеттой. Побег Сириуса был ужасен, но это? Итак, мы договорились, сказал голос в его голове, мы прекратим это сейчас. Мы покончим с этим. Мы сохраним его в безопасности. Звучит хорошо. Звучит правильно. Правильно. Но за этим сразу же следует другой голос. Слабый и плачущий. Я не могу. Я не могу. Не могу. Ты можешь. Он нужен мне. Настолько, чтобы рисковать его жизнью? Потому что если он умрет, ты все равно не сможешь его заполучить. – Блять, – шипит Регулус, прижимая ладони к глазам. Всё лето он вёл один и тот же разговор с собой. Всё крутится и крутится по кругу. Он начал ещё до того, как Люциус озвучил явную угрозу. До того, как получение Метки стало гарантированным. Ты можешь отказаться. Ага, и они так просто меня отпустят. Что ещё они могут тебе сделать? Убить меня. А это плохо? Нет, скорее всего нет, но он не думает, что сможет. Смерть требует мужества. Смелые и отважные умирают, трусливые выживают. Поэтому я убегу. Куда? К Джеймсу? Нет. Его мать могла позволить себе потерять одного сына, в конце концов, у нее был запасной. А Сириус всегда был слишком проблемным. Но обоих? Вальбурга убьет всех в этом гребаном доме, прежде чем отпустит Регулуса. Ты должен положить этому конец. Ты должен уберечь его. Я не могу. Я не могу. Не могу. Регулус вздыхает, засовывает письмо Джеймса обратно в конверт и поднимается на ноги. Отсюда до галереи рукой подать, и солнце наконец-то поблекло, теряясь в тучах и надвигающейся осени. Поэтому он движется к галерее с руками в карманах и мельтешащими в голове мыслями. Я не могу. Я не могу. Не могу. Сегодня в галерее многолюдно. Сегодня суббота, и погода благоприятна для отсидки в музее. Вход не платный, но они принимают пожертвования, поэтому Регулус всегда берёт с собой магловские деньги, чтобы опустить их в маленькую пластиковую коробочку у входа. Засунув руки в карманы, он бродит по большим комнатам с высокими потолками и прекрасными картинами. Он притворяется, что бродит. Бесцельно. Без цели. При этом он совершенно сознательно движется в направлении одной картины, которую отчаянно хочет увидеть. Той, которую он всегда хотел увидеть. Он не может вспомнить, почему влюбился в неё. Только нежелание отвести взгляд после того, как впервые увидел её. Не мог перестать возвращаться, гадая, что случилось, гадая, кто они такие. В конце концов, он спросил одного из гидов. Она рассказала много вещей, которые он не понял. Слова, которых он никогда не слышал, о людях и местах ему неизвестных, поэтому он попросил её записать. Потом он пошел в магловскую библиотеку. – Мне она тоже нравится. Он моргает, смотрит рядом с собой и видит долговязую девушку с длинными тёмными косами в горчично-желтых брюках. – Что? – единственное слово, которое приходит ему на ум. Он не уверен, вопрос это или утверждение. – Знаешь, что я думаю? – слышит он раздражающий чавкающий звук и понимает, что она жует жвачку. – Разве тут можно жевать жвачку?. Она впервые смотрит на него, улыбаясь. – А что, ты собираешься на меня донести, красавчик? Он искренне не понимает, что сейчас происходит. – Э... нет, – в конце концов, справляется с мыслями Регулус. Она кивает, удовлетворённая, и возвращается к картине. – Складывается впечатление, что вся трагедия здесь заключена в смерти Патрокла, но это не так. Регулус тоже смотрит на картину. Бледная фигура на руках Ахилла, толпа скорбящих вокруг него. – Взгляни на его лицо, а? Абсолютно спокойное. – Он мертв, – тупо бормочет Регулус. Она закатывает глаза. – Да, но в этом-то и смысл, не так ли? Её слова могут означать буквально что угодно, и Регулус не знает куда себя засунуть от недоумения. – Настоящая трагедия в лице Ахиллеса, – продолжает она в конце концов, указывая на страдающую фигуру в центре. – Те, кого ты оставил – вот настоящая трагедия. Регулус переводит взгляд с одного лица на другое, на двух мужчин, которые так горячо любили, которые так далеко зашли. – Трагедия не в этом, – наконец говорит он, и её темные глаза возвращаются к нему. – А в чём? – спрашивает она. Он качает головой. – Трагедия в том, что Ахилл мог остановить его. Вместо этого он позволил Патроклу умереть, потому что он недостаточно храбр, чтобы встретить свою собственную судьбу. Судьбу, которую он выбрал, когда отплыл в Трою. Он пытается прикрыться Агамемноном, потому что трусит. Ахиллес убил Патрокла, а не Гектор. Вот в чём трагедия. – Однако Агамемнон отстой, и, кроме того, Ахиллес защищал свою честь. Регулус на мгновение замолчал, уставившись на сломленные фигуры перед ним. – Если бы он действительно любил его, он бы сам надел доспехи. Он чувствует, как она наблюдает за ним. – Ты напряжный парень. Он снова смотрит на неё. – А ты прямолинейная девушка. – Что правда, то правда, – протягивает она руку. – Я Мэрибет. Сначала он не понимает, что она делает, но потом его мозг просыпается. – О… ах, да… Регулус. – Он жмёт ей руку. – Регулус? – она вскидывает бровь. – Вот это имечко. – Спасибо. Мэрибет тоже... милое имя? Она фыркает. – Очень убедительно. – Прости, я не умею... – Делать комплименты? – Общаться. – Ах да, – мудро кивает она. – Ну, твой вкус в искусстве определенно ставит крест на определениях «весёлый» и «отзывчивый». Регулус слегка улыбается про себя. – Ты часто приходишь, – продолжает она в конце концов. Когда Регулус поднимает бровь, она объясняет. – Моя мама работает здесь, поэтому я тоже провожу здесь много времени. – Тогда понятно, – Регулус снова не знает, что еще сказать, не знает, как вести светскую беседу. Раньше здесь никто никогда не разговаривал с ним. – В этот момент ты объясняешь, почему так часто ходишь сюда, – её губы дергаются, как будто она пытается не улыбаться. Регулус только моргает в ответ и переводит взгляд на картину. – Серьёзно? – удивляется она. – Дело в этой картине? Только потому, что тебе она...? – Нравится? – неуверенно отвечает Регулус. Честно говоря, у него нет лучшего объяснения. Она звонко смеётся. – Логично, – снова пауза и они оба обращают взгляд к картине. – Ну, - продолжает она в конце концов, – я просто решила представиться и вставить словечко в твои мысли о своей маленькой одержимости, – она кивает в сторону картины. – Приятно было познакомиться с тобой, Регулус, – в ее глазах такое выражение, словно она улыбается, не используя губы. «Флирт», – подсказывает его мозг. Она флиртует с тобой. – Может ещё увидимся? – спрашивает она, отступая. – Посмотрим что-нибудь другое для разнообразия, – Мэрибэт подмигивает, прежде чем повернуться и продолжить свой путь. Он смотрит ей вслед, думая о том, что она понятия не имеет, что происходит в мире волшебников. Не знает, что её ждет. Что он может убить её одним взмахом палочки и сейчас, возможно, не понесёт ответственности, ведь Пожиратели смерти держат Министерство под жёстким контролем. Он думает о том, каким человеком Мэрибет должна его считать, чтобы так смотреть на него, подмигивать ему. Как было бы здорово быть таким мальчиком. Он выдыхает, засовывает руки в карманы и отворачивается, направляясь к выходу. Мэрибет больше никогда его не увидит. Он уже видел Волан-де-Морта. Не вблизи. Но он видел его. Это было на Площади Гриммо, которое мать предложила в качестве места для какой-то встречи. Регулус ждал на лестнице, чтобы увидеть того, о ком все шептались. Человека, который так взбудоражил волшебный мир. По правде говоря, он был немного разочарован. Волан-де-Морт был просто высоким мужчиной средних лет, с почти прозрачно-бледной кожей, которую подчеркивали темные волосы и темные глаза. Он не видел в нём ничего особенно пугающего. Или вдохновляющего. Он просто... обычный. Но когда его взгляд нашёл Регулуса на лестнице, тот было решил, что его пригвоздили к месту невербальным заклинанием. Потому что могильный холод, застывший тогда в его костях, было настолько ошеломляющим, что он чуть не упал с лестницы. Теперь, стоя перед Волан-де-Мортом, он знал, что это было не заклинание. Говорят, что глаза – зеркало души. Регулус не знает, во что он смотрит, но это не похоже на душу. Совсем не похоже. Они в столовой, она меньше, чем на Площади Гриммо, и более домашняя, отчего происходящее кажется абсурдным. В такой обстановке гораздо труднее поверить. На улице темно, а над столом плавают свечи, мерцающие на масках, столпившихся у стены. Люциус здесь, Белла и Родольфус, его мать и отец. И другие. Кого-то он знал всю свою жизнь, кого-то никогда не встречал. Сейчас он не может их различить. Волан-де-Морт стоит во главе стола в темной мантии. Регулус всего на несколько дюймов ниже, но чувствует себя ребенком. Мужчина неприятно улыбается. – Регулус Арктурус Блэк, – звук его высокого голоса заставляет волосы встать дыбом. Голова Волан-де-Морта дёргается в сторону. Как у змеи, оценивающей свою добычу. Регулус привык к этому. На него и раньше так смотрели. – Мой Лорд, – слова словно исходят из чужих уст. – Ваша семья поддерживала меня в течение этих долгих лет. Эта честь – присоединение к нам – их желание, и из благодарности к твоей семье я согласился. Но мне нужно, чтобы ты понял, что это значит – носить мою Метку, связать свою жизнь с моей, – он отряхнул рукав, показывая свой знак. – Мы станем одним целым, ты и я. Ты будешь чувствовать меня, когда ты мне нужен, когда я зову, когда я силен, когда я слаб. Это не пустой символизм. Он соединяет нас, – ещё одна улыбка, одними зубами. Он выглядит не как змея. Скорее как волк. – Мы – семья. По комнате проносится тихий гул согласия. – Ты молод, – он позволяет рукаву снова опуститься на предплечье, – так что я дам тебе возможность передумать, если ты не чувствуешь, что можешь отдать мне себя так, как должно. Как это сделали твои родители. Его тёмные глаза овладевают Регулусом и удерживают его в неподвижности. Невозможно двигаться. Думать. Видеть что-либо, кроме него. – У тебя есть выбор, – словно две пустые ямы на его лице, темные и пожирающие, тянут Регулуса внутрь. Топят. – Выберешь ли ты нас? Ахилл должен был сам надеть доспехи. Ты прекрасен. Он должен был смириться с тем, что некоторые вещи нельзя изменить, некоторые концовки нельзя переписать. Да, я твой. Ты тоже мой. Он должен был упасть на свой меч, прежде чем отпустить Патрокла. Зная, как это опасно. Зная, что может случиться. Я люблю тебя. Скажи это снова. Он сказал Джеймсу, сказал ему давным-давно, что он не очень хороший человек. Говорил ему снова и снова. Что он не сможет поступить правильно. Не сможет остановить это. Покончить с этим. Я люблю тебя, Регулус. Он не должен был быть с Джеймсом с самого начала, и даже не из-за его семьи, из-за политики, а из-за самого Регулуса: искалеченного, повреждённого, испорченного. Может быть, если бы это случилось раньше, если бы он узнал Джеймса раньше – до того, как позволил своей семье овладеть им. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я буду рядом, если понадоблюсь тебе. Я всегда буду рядом. Регулус позволил себе притвориться, что всё может быть по-другому. Но он больше не будет этого делать. Он такой, какой он есть, таким он всегда должен был быть, и он не станет убивать Джеймса, пытаясь бороться с судьбой. Он только проиграет. Он всегда проигрывает. Он сглатывает и непоколебимо смотрит на Волан-де-Морта. – Я выбираю вас.