Choices

Джеймс проводит день в Больничном Крыле с Ремусом. Они мало разговаривают. Питер приносит им домашнее задание и завтрак, остаётся ненадолго. – Ты видел его? – тихо спрашивает Джеймс, ловя Питера у самых дверей, чтобы не слышал Ремус. Питер кивает. – Он в комнате. Спрашивал о Ремусе, хотел прийти, но я подумал, что это плохая идея. Джеймс кивает. – Спасибо. – Увидимся за ужином? – с надеждой спрашивает Питер. – Может быть, – он похлопывает его по плечу, прежде чем вернуться к Ремусу, уже час сидящим с учебником по Истории Магии. – Лунатик? – неуверенно зовёт он, прислонившись к краю кровати. Глаза Ремуса на мгновение поднимаются вверх, а затем опускаются обратно. – Мм? – Его поза замкнута, после утреннего разговора он практически молчит. Джеймс не винит его, вовсе нет, но он ненавидит это. – Мне просто нужно кое-что сделать очень быстро, но я скоро вернусь, хорошо? Наступает тишина, а затем Ремус вздыхает. – Тебе не обязательно быть здесь, Джеймс, – тихо говорит он, не поднимая глаз от страницы. – Я знаю, но я хочу быть здесь. Они уже несколько раз говорили об этом сегодня утром, и Джеймс не уверен, что кому-то из них хочется снова ввязываться в этот разговор. – Я вернусь, – повторяет он, и на этот раз Ремус просто кивает головой. Прежде чем выйти из Больничного Крыла, он бросает взгляд на кровать в нескольких шагах от него. По словам Помфри, Снейп уже проснулся. Джеймс знает, что он говорил с Дамблдором, знает, что тот рассказал как Сириус выдал ему секрет Ивы, что, конечно же, привело к тому, что Джеймса снова допрашивали. Он немного опасается оставлять Ремуса наедине с ним, даже зная, что Помфри находится в своем кабинете, а Снейп ещё не получил свою палочку обратно. Однако его дело не займет много времени, и если он хочет сделать это, то должен идти сейчас. Поэтому, нехотя, он протискивается в дверь и выходит в коридор. Помфри сказала Ремусу, что он достаточно здоров, чтобы вернуться в общежитие, если захочет. Он не захотел. Джеймс не удивился, и он его не винит. Он тоже не хочет туда возвращаться, если быть честным. Но он не может допустить, чтобы Ремус прятался в лазарете до конца года. – Профессор? – говорит Джеймс, неуверенно стуча в открытую дверь кабинета МакГонагалл. Она поднимает глаза от бумаг на своем столе, брови сходятся на переносице при виде его. – Поттер? Он проходит дальше в комнату. – Могу я поговорить с Вами минутку? Она поджимает губы и жестом указывает на кресло перед собой. Он садится на край, не собираясь устраиваться поудобнее. Он не хочет оставаться здесь надолго. Она наклоняется вперед через стол, переплетая пальцы, терпеливо ожидая, пока он продолжит. – Сириус будет исключен? – почему-то эти слова словно гвозди впиваются ему в горло. Он не стал бы сопротивляться, если бы это случилось. Это было бы правильно после того, что он сделал. Но эта мысль всё ещё разбивает его сердце. Они всегда были вместе, вчетвером, с тех пор как впервые встретились. И если быть честным, Джеймс никогда не думал, что это изменится. Ни когда они станут старше, ни когда покинут Хогвартс. Это было похоже на непреложный закон вселенной – Мародеры должны быть вместе. Всегда. – Боюсь, я не в праве обсуждать это с вами, – отвечает МакГонагалл после долгой паузы. Джеймс кивает. Он ожидал этого, но все равно решил попробовать. – Ну, если его не исключат, – продолжает он, – думаю, его нужно перевести в другое общежитие. – Он говорит это очень серьёзно, как будто слова не раскалывают его изнутри. Он не может об этом думать. О том, что просит. Потому что если он задумается, то не сделает этого. – Понимаю, – осторожно бормочет МакГонагалл. – Это не... обычное наказание – удалять студентов из общежития. – Однако это не совсем обычная ситуация, не так ли? Она наклоняет голову в знак понимания, но больше ничего не говорит. Джеймс вздыхает. – Послушайте, это нечестно по отношению к Ремусу – заставлять его видеть его таким, видеть его каждый день. Он заслуживает того, чтобы чувствовать себя в безопасности, а как он сможет чувствовать себя в безопасности, если ему придется жить в одной комнате с человеком, который... – Предал его? Лгал ему? Использовал его? Разбил его сердце? Джеймс не уверен, как лучше подытожить то, что сделал Сириус. МакГонагалл медленно кивает. – Я посмотрю, что можно сделать. Свободных мест больше нет, но если я смогу найти кого-нибудь, кто захочет поменяться с ним, это будет приемлемо? – Да, – быстро отвечает Джеймс, хотя уже от мысли его желудок сжимается. Кто-то другой в их спальне. Спит в постели Сириуса. – Да, это было бы приемлемо. – Хорошо. Он встает со стула, стремясь вернуться к Ремусу. – Вы все еще с мистером Люпином в Больничном Крыле, как я полагаю? – говорит МакГонагалл, когда он поворачивается, чтобы уйти. – Да? Она кивает. – Лучше всего, если вы останетесь там. Родители скоро прибудут. Сердце Джеймса проваливается в желудок. – Родители? Час спустя Джеймс оказался в кабинете Дамблдора вместе с Ремусом, Сириусом и Снейпом. Это, возможно, самое неловкое чувство, которое он испытывал за всю свою жизнь. Никто из них не говорит, никто даже не смотрит друг на друга. Сириус сел в кресло, опустив глаза в пол, с больным выражением лица. Бледный Снейп сидит прямо, глазами следя за директором. Между ними сидит Джеймс, словно отделяет их от Лунатика, на которого украдкой поглядывает каждые несколько секунд. Но лицо Ремуса не поддается прочтению. С него стерта боль сегодняшнего утра. И хотя он понимает, почему, часть Джеймса хочет сказать, чтобы он сбросил равнодушие: пусть они увидят, пусть они увидят, сколько гребаного вреда нанесли! Как бы он ни боялся прихода родителей, он почти почувствовал облегчение, когда МакГонагалл открыла дверь. От напряжения его кожа начала зудеть. – Мальчики, – первой входит его мама, одетая в магловскую одежду, привычную ей дома: голубые джинсы, белая блузка с цветочками. Он уверен, что Снейп в какой-то момент затронет эту тему. – Мама, – Джеймс не знает, вставать ему или нет, но мать не дает ему шанса. Она почти мгновенно оказывается перед ними. – Ремус, милый, – целует она его в макушку, – всё в порядке? – мягко спрашивает она. Джеймс видит, как он сглатывает. – Да, миссис Поттер. – Зови меня Эффи, дорогой, – она целует его голову ещё раз, прежде чем перейти к Джеймсу, остальные родители всё ещё входят, но уже не так решительно, как Юфимия Поттер. Она берет его лицо в свои руки и тоже целует его. Конечно. В лоб. В щеку. В макушку его беспорядочных волос. – Мама, – говорит он с досадой. Но на самом деле он так рад, что она здесь. Теперь он может чувствовать и видеть её. Рад, что кто-то другой может взять ситуацию под контроль, потому что Джеймс, честно говоря, не знает, что делать. Его мать прижимается лбом к его лбу. – Ты в порядке? – спрашивает она тем же мягким голосом, который она использовала для Ремуса. Джеймс задается вопросом, не является ли это на самом деле каким-то заклинанием, так как она мгновенно успокаивает его. – Да-да, я в порядке. Она кивает, трется лбом о его лоб, когда отстраняется. Джеймс не уверен, ожидал ли он прихода Вальбурги или нет, но её нет. Зато есть мать Снейпа – женщина с нездоровым румянцем, каштановыми волосами и нервными глазами. И Люпины, пришедшие постоять рядом с сыном. Хоуп нервничает, шепчет что-то на ухо Ремусу, Лайалл выглядит уставшим. Джеймс предполагает, что Флимонт на работе. – О, Сириус, – слышит он воркование матери и, повернувшись, видит, как она приседает перед его лучшим другом, пытаясь встретиться с ним взглядом. Джеймсу требуется мгновение, чтобы понять, что Сириус плачет и отчаянно пытается это скрыть. – Всё хорошо, милый, всё хорошо. Мы разберёмся с этим, обещаю. Сириус только качает головой, испуская дрожащий вздох, и быстро вытирает глаза рукавом. Джеймс зол и печален одновременно, и он совершенно не знает, что с этим делать. В основном он хочет, чтобы его мать перестала вести себя так, будто все, что сделал Сириус, – это разбил посуду или списал на контрольной, а не подверг риску жизни двух людей. Дамблдор прочистил горло, и Юфимия встала, переместившись за их стулья, держа одну руку на Сириусе, а другую на Джеймсе. – Вы все были проинформированы о том, что произошло прошлой ночью, – МакГоналл стоит рядом с ним. – Знает ли министр, что вы держите оборотня в школе? – У миссис Снейп высокий мышиный голос, и Джеймс сжимает зубы. – Они не держат его у себя, Эйлин, – отвечает Юфимия, прежде чем Дамблдор успевает открыть рот. – Он студент и посещает Хогвартс, как и все остальные. – её голос легок, но в словах сквозит резкость. – Оставь это, Эффи, – бормочет Лайалл, и почти заставляет Джеймса злиться ещё сильнее. Ремус выглядит так, будто пытается закопаться в себя. – Похоже, – продолжает Дамблдор, – что Сириус и Северус зашли слишком далеко в игре в салочки. – Я не знал, что там будет оборотень, – угрюмо говорит Снейп. Джеймс думает, что если кто-нибудь еще раз назовет Ремуса «оборотнем», то он сойдет с ума. Холодный взгляд голубых глаз Дамблдора падает на слизеринца. – Действительно. Однако вы знали, что и Ива, и Хижина были под запретом, верно? Снейп нахмурился. – Да. – И, простите меня, но хотя мистер Блэк не сказал вам, во что именно вы ввязываетесь, я полагаю, он дал вам понять, что это не вечеринка-сюрприз, верно? На этот раз Снейп не отвечает, просто смотрит. – Следовательно, вы приняли решение войти в опасную ситуацию, даже если вы не совсем осознавали, насколько она опасна, чтобы самоутвердиться перед мистером Блэком? Снейп насмехается. – Мне не нужно ничего ему доказывать. Дамблдор улыбается. – Тогда удовлетворить своё собственное любопытство. В любом случае, хотя мистер Блэк, конечно, заманил вас, он не заставлял вас ничего делать, или я ошибаюсь? Проходит несколько долгих секунд молчания, прежде чем Снейп наконец отвечает: – Верно. – Я рад, что мы согласны, – в веселости Дамблдора есть что-то немного неправильное, что-то опасное, что заставляет волосы встать дыбом на затылке Джеймса. – Тогда вы поймете, почему я решил снять сто баллов со Слизерина, – рот Снейпа буквально распахнулся, – и назначить вам наказание у профессора МакГонагалл каждые выходные до конца семестра. – Это просто смешно! – снова вспыхивает его мать. – Эта тварь напала на моего сына! – она указывает костлявым пальцем в сторону Ремуса. Джеймс собирается встать, готовый урезонить эту женщину, но мать толкает его обратно. – Я любезно попрошу вас не называть моих учеников «тварями», Эйлин, – холодно цедит МакГонагалл. – А я попрошу менее любезно, – добавляет Юфимия, чем вызывает едва сдерживаемую ухмылку МакГонагалл. – Надеюсь, вы понимаете, что это всё ещё моя школа, миссис Снейп, – Дамблдор выглядит невозмутимым. – Если вы не согласны с моими методами, не стесняйтесь забрать вашего сына отсюда. Джеймс видит внезапный страх в глазах Снейпа и хватает свою мать за запястье, как только она открывает рот, чтобы заговорить снова. – Оставь его, мама, пожалуйста, всё в порядке. Она смотрит вниз, кажется, пораженная тем, что сын заговорил с ней, а затем снова на Дамблдора. – Хорошо, – шипит она, скрещивая руки на груди. – Но, чтоб вы знали, я считаю абсолютно варварским, что... – Да, да, мы поняли, – прервала ее Юфимия. – Ты в меньшинстве, Эйлин, покорись с гордостью. Джеймс думает, что есть очень большая вероятность того, что мама Снейпа сгорит. Её лицо каким-то образом умудряется стать ещё более румяным, а высокие скулы окрашиваются в яркий и непривлекательный красный цвет. И снова Дамблдора, похоже, не беспокоит эта перебранка. – Отлично, – его взгляд переходит на Сириуса. – Итак, мистер Блэк, вся эта ситуация, похоже, начинается с Вас, не так ли? Сириус ничего не говорит, по-прежнему опустив голову, что ещё больше злит Джеймса. Он бросает обеспокоенный взгляд на Ремуса, который сидит, ссутулив плечи, как будто пытается отстраниться от родителей как можно дальше, не вставая со стула, и очень решительно смотрит на свои руки. Джеймс надеется, что Дамблдор скоро избавит их всех от страданий, потому что это последнее, в чем нуждается Лунатик. – Было решено, что вы останетесь в школе... – Меня не исключат? – Сириус морщится. Это первые слова, которые он произнёс. – Нет, – мягко ответил Дамблдор, – но ты будешь исключен из гриффиндорской команды по квиддичу. Это неожиданно сильно задевает Джеймса. Может быть потому, что он не думал так далеко вперёд. Не думал о том, как будет выглядеть повседневная жизнь после. – И Вы будете отбывать наказание до конца семестра, как и мистер Снейп, у профессора МакГонагалл. Я также сниму сто баллов с Гриффиндора, – Бледный Сириус сглатывает, кивая в такт. – И ты переедешь в другое общежитие. – Что? – Сириус выглядит так, будто не хотел произносить это слово, а Джеймс переводит взгляд на МакГонагалл, которая слегка кивает ему. – После событий прошлой ночи было сочтено неуместным, чтобы Вы продолжали жить в одном общежитии с мистером Люпином, поэтому Фрэнк Лонгботтом согласился поменяться с Вами. Джеймс изо всех сил старается не расстраиваться из-за того, что Сириус получит свою собственную комнату. Есть, конечно, вариант, что Лунатик поменяется с Фрэнком, но, если честно, последнее, чего он хочет, это изоляции Ремуса. – Я должен покинуть свою комнату? – говорит Сириус, находясь где-то между ошеломлением и разбитым сердцем. Джеймс хмыкает так насмешливо, что мать сжимает его руку, но ему всё равно. Он чувствует на себе взгляд Сириуса, но отказывается чувствовать себя виноватым. Лунатик мог умереть. Он мог убить Снейпа – что, честно говоря, для Ремуса было бы еще хуже. – Да, – отвечает МакГонагалл после небольшой паузы, – для безопасности всех участников. – Вы думаете, я опасен? – голос Сириуса ломается. – Конечно, в этом нет необходимости… – отзывается Юфимия. – Чёрта с два! – Джеймс. Но ему уже надоело слушать кучку людей, которые понятия не имеют, о чем говорят, а ведут себя так, будто у них есть право решать. – Он подверг Ремуса опасности! Он мог пострадать! Снейп собирался заколдовать его, когда я пришел, – Джеймс чувствует, как что-то слегка истеричное когтями впивается в его грудь, как будто всё, что он не смог почувствовать прошлой ночью, вырывается на поверхность. Ему всегда нравилось, как его мать заботится обо всех, как она защищает Сириуса. Но есть вещи, которые нельзя простить. Может, Джеймс и не ненавидит Сириуса, но он ему чертовски не нравится. – Мы говорим о жизни людей, – он впервые смотрит на Сириуса, и тот не может выдержать его взгляда. – Они не гребаные игрушки. Они существуют не для твоего развлечения. – Джеймс... – снова пытается его мать, но слишком поздно, он завёлся. – Серьёзно, баллы с Гриффиндора? – он поворачивается к Дамблдору. – Отработки? Да вы, блять, шутите? – Что бы ты предложил, Джеймс? – спокойно спрашивает Дамблдор. – Что-нибудь… что-нибудь… это преступление! Вы не можете просто позволить ему так обращаться с людьми. – Джеймс... – Юфимия в третий раз пытается успокоить своего сына. – Тебя там не было! – он никогда раньше не кричал на неё. – Тебя там не было, ты не должна… – его голос разваливается на куски. – Тебя там не было. Он закрывает глаза на секунду, пытаясь справиться со всеми чувствами, пытающимися вырваться на поверхность. Пытающимися разорвать его кожу. – Должно быть, Вам было очень страшно, – говорит Дамблдор, – найти своего друга в таком уязвимом положении. Джеймс выдыхает и через несколько секунд заставляет свои глаза снова открыться. – Знаете, что было страшно, профессор? – говорит он так ровно, как только может. – Наблюдать, как мой лучший друг улыбается, рассказывая мне о том, что сделал. – Сириус издает болезненный звук, но Джеймс его игнорирует. – МакГонагалл была права, для всех нас будет безопаснее, если он останется один. Мать сжимает его плечо, но больше не возражает. Наступает жуткая тишина, и Джеймс почти сожалеет о том, что напугал всех, но он не может избавиться от ощущения, что они это заслужили. – Люпины согласились не выдвигать обвинений, – в конце концов продолжает Дамблдор. – Они решили не выдвигать обвинений? – вмешивается Эйлин. – На моего сына напали? – Как мы уже обсуждали, – продолжает Дамблдор чрезвычайно покровительственным тоном, – поскольку Ваш сын вполне сознательно подверг себя опасности, у вас вряд ли найдется повод выдвинуть обвинения. Она издает возмущенный звук, но внимание Дамблдора уже вернулось к Ремусу. – Учитывая всё, что произошло, мы сказали твоим родителям, что ты можешь вернуться домой на некоторое время, чтобы отдохнуть, восстановиться. Джеймс видит, как Ремус напрягся в своем кресле. – Нет, – говорит он слишком быстро. – Я... я хочу остаться. Я хочу быть здесь. Пожалуйста. Хоуп поджимает нижнюю губу, пальцы судорожно сжимают рукав. – Ты уверен, Рем? Это может быть хорошо для... – Он сказал, что не хочет, – прервал жену Лайалл, в голосе которого было больше усталости, чем чего-либо ещё. – Перестань суетиться над ним и оставь всё как есть. Дамблдор всё ещё сосредоточен на Ремусе. – Ты уверен, что это то, чего ты хочешь? – спрашивает он его. – Да, – всё ещё без колебаний. – Очень хорошо. Тогда последнее – забрать память у Джеймса. Джеймс моргает. – Что? – Министерство, хотя и согласилось на внутреннее дело, требует подтверждения, что события происходили так, как мы описали: что мистер Люпин был ото всех огорожен, – Джеймс краем глаза заметил, как Ремус вздрогнул. – Что не было неспровоцированного нападения, и не было нападения на Вас или мистера Снейпа. Поскольку вы единственный свидетель всех событий прошлой ночи, нам нужна Ваша память. Ремус снова замыкается в себе. Джеймс скрипит зубами. – Ладно. Ладно. Как скажете. Мама сжимает его плечо. – Я буду здесь, – утешительно говорит она. – Остальные могут идти, профессор МакГонагалл проводит вас. Джеймс слышит, как остальные шаркают, отодвигают стулья, скрипят половицы, но не смотрит на них. Он смотрит на Дамблдора, который достает пузырек и ставит его на стол перед собой. Теперь, когда комната пуста, в ней появилось место для страха, и Джеймс чувствует, как он ползет по позвоночнику, укалывая в сердце. – Будет больно? – спрашивает он, не отрывая глаз от флакона. – Нет, – спокойно отвечает Дамблдор. Джеймс кивает, встаёт на ноги и идёт вперед. Он чувствует, как мать следует за ним, когда он берет холодную стеклянную пробирку. – Смогут ли они услышать мои мысли? О чем я думал, когда это случилось? – от этой мысли его охватывает смутное тошнотворное чувство: кучка лакеев Министерства слушает, как он бегает, охваченный ужасом. – Нет, – снова говорит Дамблдор. – Они будут смотреть на воспоминание как сторонние наблюдатели. Смена перспективы – это часть того, что делает Омут Памяти таким полезным. Джеймс сглатывает пересохшим горлом и вытаскивает палочку. Он в последний раз смотрит на Дамблдора. – Я забуду? Когда она выйдет из меня? Дамблдор не торопится, его глаза изучают Джеймса. Раньше Джеймс думал, что эти голубые глаза добрые, безопасные, но за последние несколько часов он смотрел в них слишком много раз, чтобы поверить в это. Что-то скрывается под игривостью. Что-то холодное и расчетливое. Это заставляет Джеймса дрожать. – Ты бы хотел этого? – спрашивает он наконец, не отвечая на вопрос Джеймса. – Альбус, – слышит он предупреждающим тон его матери, но Дамблдор не берет свои слова обратно, продолжая пронзать его взглядом. – Я не знаю, – честно отвечает Джеймс. – Нет, наверное. Я бы хотел, чтобы этого не случилось, но раз уж случилось, я бы предпочел знать. Дамблдор мягко улыбается. – Незнание – это мир, но знание – это свобода. Джеймс смотрит на него пустыми глазами, и в конце концов Дамблдор усмехается про себя. – Ты не забудешь, – продолжает он. – Воспоминание может слегка поблекнуть, стать менее ярким, но оно всё ещё будет твоим. – Хорошо, – Джеймс подносит кончик палочки к виску. – Хорошо. Это действительно больно. Дамблдор – грязный лжец. А может, дело не в заклинании. Может, боль причиняет воспоминание. Прошедшая ночь проносится сквозь него с удвоенной скоростью. И он чувствует каждую секунду. Каждую царапину. Каждую трещину в его сердце. Каждый крик, вырвавшийся изо рта Лунатика. Память вырывается из него яростно и нехотя, словно цепляется в кожу когтями. Когда он пытается влить её в пузырек, его руки дрожат. Я сказал ему, как пройти через дерево. Пожалуйста, пожалуйста. Оборотень? Этот урод – оборотень? Джеймс. Джеймс. Джеймс, пожалуйста, пожалуйста, я просто не подумал. Мне жаль. Мне так жаль. Он почти роняет колбу, задыхаясь, когда из него вытекает последнее воспоминание. Мама мгновенно делает шаг вперед, ставит пузырек на стол Дамблдора и обнимает Джеймса. – Всё хорошо, любовь моя, ты был таким храбрым, – прошептала она ему в макушку, целуя между словами. Только тогда Джеймс осознает, что его щеки мокрые, он плачет. – Я в порядке, – говорит он, хотя его голос срывается на крик. – Спасибо, Джеймс, – Дамблдор вставляет пробку в верхнюю часть пузырька, а затем убирает его в небольшую пачку на своем столе. – Очень полезно. – Ну что ж, – с горечью сказала его мать. – Лишь бы он был полезен тебе. Дамблдор ничего не отвечает, и Джеймс задается вопросом, часто ли она так с ним разговаривает. Такие ли они, когда закрывают перед ним двери. – Я оставлю вас наедине, – говорит Дамблдор, выходя из-за стола, и его мантия цвета индиго развевается за ним. – Не стесняйтесь, уделите себе столько времени, сколько нужно. Юфимия всё ещё держит Джеймса, и он, вероятно, должен чувствовать себя неловко из-за этого, но он не чувствует. Наверное, ему следовало бы отстраниться, но он этого не делает. До сих пор он не понимал, как сильно ему это нужно. – Я в порядке, – снова говорит он, хотя и не знает, кого пытается утешить. – Я знаю, малыш, – она ещё раз сжимает его, прежде чем отстраниться, чтобы взять его лицо, большими пальцами вытирая слезы, которые он не помнит, как проливал. – Я люблю тебя, ты знаешь это? Джеймс кивает. – Да, я знаю, я тоже тебя люблю. – Хорошо, – она тянет его вперед, целует в макушку, прежде чем отпустить. Они стоят неподвижно в течение минуты, Джеймс вытирает нос рукавом. – Я не знаю, смогу ли простить его за это, – сипло хрипит он наконец. Его мать печально кивает. – Я знаю. – И я не знаю, как ты можешь отмахнуться от этого. – Я не отмахиваюсь, – твердо говорит она. – То, что он сделал, ужасно, Джеймс, я знаю. Но я также узнаю сломленного человека, когда вижу его. Не могу представить, что накричу на него. Джеймс не уверен, что согласен. – Где Вальбурга? – спрашивает он вместо того, чтобы спорить. Его мать выглядит удивленной. – Вальбурга? Почему она должна быть здесь? – Она его мать, – говорит Джеймс, хотя во рту у него горько от этих слов. Юфимия смотрит на него мгновение, затем медленно кивает. – Да. Но она не его опекун. С прошлого лета. Это не удивительно. Джеймс не знает, почему это не пришло ему в голову раньше. – О, – тупо выдыхает он. – Ты и папа? – Да. Такт молчания. – Как вы это сделали? Его мать вздохнула, прислонившись спиной к столу Дамблдора. – Мы попросили об опеке, и Вальбурга с Орионом нам её дали. Ещё один факт, который не должен удивлять его так сильно, как удивляет. – Они просто... отдали его? Просто так? Она гримасничает. – Я была бы признательна, если бы ты не говорил об этом Сириусу в таком тоне, но да, более или менее. – Я не говорю с Сириусом, – говорит Джеймс, потому что это единственное, что он может сказать. Его желудок сжимается от мысли, что кто-то может относиться к своему ребенку так легкомысленно. Как будто его сдали в утиль. – Хорошо, когда ты снова начнёшь... – Ты так уверена, что я это сделаю? – его голос звучит резко даже для его собственных ушей, но она лишь мягко улыбается ему. – Да. Я уверена, – и когда Джеймс в ответ хмурится, она продолжает. – Я наблюдала за вами двумя с тех пор, как вам было по одиннадцать лет, Джеймс. Вы так хорошо подходите друг другу, так красиво. И когда ты вернулся после первого курса… – теперь она улыбается шире. – Выражение ваших маленьких лиц, когда вам пришлось попрощаться. Ты плакал всю дорогу домой, помнишь? – Я был ребенком. Я плакал из-за всяких глупостей, – защищается он. Юфимия качает головой. – Не так. Как только мы вернулись домой, первое, что ты сделал, это написал ему. Ты писал ему каждый день тем летом. Джеймс проводит рукой по волосам, не оценив прогулку по дорожкам памяти. – Мы больше не те люди. – Может быть, – допускает она, – но это не было бы так больно, если бы ты не любил его. Его мать, по его твердому убеждению, является экспертом в легилименции. То, как она видит его насквозь... Поражает до глубины души. – Иногда, – голос Джеймса ломается, но он заставляет себя продолжать, – мне кажется, что я всем лгу. – В чем лжёшь? – мягко спрашивает она. Он почти смеется. – Во всём. Люди смотрят на меня так, будто я должен знать, что делаю, а я понятия не имею. Я хочу делать, ты знаешь, правильные вещи. В основном. Большую часть времени. И раньше я был так уверен, что знаю, что такое правильно, но теперь... – Если бы вы спросили его день назад, есть ли на планете человек, которому он доверяет больше, чем Сириусу Блэку, он бы ответил без колебаний. Нет. Никому. Он самый лучший человек, которого я знаю. Самый храбрый. Самый сильный. Нет. Если бы вы спросили его день назад, будет ли Сириус когда-нибудь использовать Ремуса в качестве оружия, чтобы отомстить Снейпу или из-за какой-то ерунды, которую какой-то парень сказал ему в драке, у него тоже был бы ответ. Ни за что. И он был бы неправ. – В основном, – продолжает он после долгой паузы. – Мне кажется, что я просто плыву по течению, что я едва держу голову над приливом. И я всё жду, когда вырасту. Все хотят, чтобы я вырос. Чтобы я стал лучше. И я тоже этого хочу, правда. Так что я просто жду. Жду того дня, когда мне перестанет казаться, что всё слишком большое. Потому что почему-то жизнь стала такой большой, а я всё ещё чувствую себя таким чертовски маленьким. – О, милый, – протягивает руку его мама, проводя по его волосам, – правда в том, что никто не знает, что делает. Мы все просто стараемся изо всех сил. Боюсь, что это чувство никогда не проходит. Джеймс выпустил сухой смешок. – Ну, это угнетает. – Да, немного, – признает она. – Но это также означает, что ты можешь дать себе поблажку. Тебе всего пятнадцать, Джеймс. И ты прекрасно справляешься, учитывая обстоятельства. – Я уверен, что ты обязана говорить это в роли моей мамы. Она улыбается, обнимая его. – Вообще-то, нет. Если бы ты вёл себя как маленькая дрянь, я бы дала тебе знать, поверь. Джеймс фыркает в её плечо, сжимает её спину, пытаясь впитать как можно больше тепла. – Спасибо, что пришла, – он не знает, почему говорит это, как будто её не вызывали, как будто у неё был выбор. Тем не менее, он говорит серьёзно. – Я всегда буду приходить за тобой, Джеймс, – говорит она, упираясь подбородком в его макушку. – Обещаю. Когда он заходит в свою комнату в общежитии, всё остается таким же, как было, когда он уходил. Это не удивительно, здесь ничего не произошло, нет причин, чтобы всё было иначе. И всё же нетронутость спальни, когда всё вокруг разваливается, была почти оскорбительной. Здесь не горит свет, только синева летнего вечера освещает пространство, и ему требуется минута, чтобы понять, что на самом деле всё не совсем так, как раньше. Одежда Сириуса исчезла с пола. Сундук пропал с подножья его кровати. Исчезли пластинки, которые дал ему дядя. Джеймс стоит, застыв, глядя на пустые дыры, ставшие вдруг такими болезненно очевидными для него, и чувствует, как волна скорби разбивается о его рёбра. – Ты вернулся. Он оглядывается и видит Ремуса, стоящего перед умывальником, дверь за ним закрывается. Джеймс кивает. – Пит? – Большой Зал. – Чёрт, уже ужин? Ремус кивает, медленно идет вперед и встает рядом с Джеймсом у изножья кровати Сириуса, словно у края Чёрной Дыры, затягивающей их. Джеймс может думать только о том, что так не должно быть, и от этого еле сдерживаемый гнев клокочет внутри. Потому что на хуй Сириуса. На хуй его за то, как он с ними поступил. Рядом с ним вздрагивает Ремус, тяжело вздыхает и засовывает руки в карманы брюк. Джеймс смотрит на него, но Ремус не отводит глаз от кровати, даже когда начинает говорить. – Он поцеловал меня, – эти слова большие. Они имеют вес. У них как будто даже есть место в этой комнате. Джеймс наблюдает за Ремусом ещё несколько секунд, а затем садится на край кровати лицом к нему. Слушает. – Он был расстроен, – продолжает Ремус в конце концов. – Тебя ударило бладжером, ты всё ещё был в лазарете, а он был расстроен, и я пытался утешить его, и он поцеловал меня, – Ремус кривит лицо, растягивая рот так, что становится понятно: он пытается не заплакать. – И я поцеловал его в ответ, – эти слова едва слышны, такие тихие и нежные, что Джеймс опасается, будто если он будет слушать слишком внимательно, они сломаются. – Я воспользовался им. – Ремус, – тихо говорит он, но друг качает головой. – Я должен был остановить это, должен был оттолкнуть его, но я просто... – он на мгновение замирает, слова не могут или не хотят вырваться из его рта. – Я просто хотел его. Я так долго хотел его. Джеймс задается вопросом, как же случилось, что он никогда не замечал происходящее. До этого года. До тех пор, пока всё не начало рушиться. Как он мог быть таким невежественным? Он был настолько увлечён собой, что не мог видеть, что растёт между двумя самыми важными людьми в его жизни? – Он не очень хорошо отреагировал, – наконец сказал Ремус задыхающимся голосом. – Мы перестали разговаривать... ненадолго. – Я заметил. Ремус кивает, но по-прежнему говорит больше с кроватью, чем с Джеймсом. – Но в последнее время, всё стало... лучше. Он был таким... – его голос снова прерывается, и проходит несколько мгновений тишины, прежде чем Ремус снова обретает способность говорить. – Я не знаю, ласковым? Джеймс кивает. – Да. Это я тоже заметил. Ремус издает звук, который можно было опознать и как смех, и как всхлип. – Хорошо, я рад, что кто-то ещё заметил, – он ненадолго закрывает глаза. – Я беспокоился, что всё происходит в моей голове. – Это не так. Он медленно кивает, но на его лице гримаса боли. – Ты думаешь... – его голос сиплый, глаза закрыты. – Думаешь, поэтому он так поступил? Проходит минута, прежде чем до него доходит весь смысл слов Ремуса, а когда доходит, его сердце дрожит. – Нет. Нет, Ремус, ни за что. – Ты не видел его лица после того, как мы поцеловались… ты не видел, – он делает дрожащий вдох и открывает глаза, влажные и блестящие в тусклом свете. – Никто никогда не смотрел на меня так раньше, – из его уст вырывается ужасно грустный смех. – А я всё-таки оборотень. Каждое слово тянет, дергает и тянет Джеймса вниз. – А может, поэтому и смотрел, – голос Ремуса ровный, но Джеймс видит, как слезы текут по его лицу. – Может быть, он был расстроен не потому, что поцеловал парня. Может быть, он был расстроен тем, что поцеловал грёбаного волка. – Прекрати, – умоляет Джеймс. – Ремус, остановись, это всё неправда. Он так не думает, – даже когда Джеймс говорит, он ясно видит Сириуса, лежащего на этой кровати и улыбающегося. У нас есть гребаный оборотень. – Ты уверен в этом? – Ремус впервые смотрит на него как следует, и это причиняет боль. – Да, – потому что два дня назад я сказал ему, что встречаюсь с парнем, а он обнял меня и сказал, что я его брат. Потому что я видел боль в его глазах, когда ты ушёл от него на Рождество. Потому что я видел, как он смотрел на тебя вчера, когда думал, что никто больше не видит. Джеймс оставляет слишком много недосказанного. Он знает это. Но по какой-то причине ни одно из этих слов не может вырваться из него. Ремус открывает рот в тот самый момент, когда за дверью раздается шорох. Он быстро подносит руки к лицу, стирая слезы, прежде чем повернуться обратно к ванной. – Я собираюсь принять душ, – говорит он через плечо, и дверь в комнату общежития открывается. – Ремус... – но слишком поздно, он уже исчез в другой комнате, сразу же включая душ. Джеймс вздыхает, проводит рукой по лицу, оборачивается, ожидая увидеть Питера, а вместо этого обнаруживает Фрэнка, одной рукой тащащего свой чемодан, а в другой – коробку с вещами. – О, – тупо говорит Джеймс, глядя на старшекурсника. – И тебе привет. Джеймс быстро отпрыгивает с его пути, когда тот с трудом обходит его, бросая свою коробку с вещами на кровать Сириуса. Он оглядывается по сторонам, положив руки на бедра. – Темновато здесь, не так ли? Джеймс мрачно улыбается, пересаживаясь на свою кровать. – Да, немного. Фрэнк щелкает своей палочкой, зажигая лампы, окидывая взглядом окружающие его кровати. – Что ж, уединение было приятным. – Он бросает взгляд на Джеймса, наклонившегося к своим вещам и что-то там выискивающим. – Предупреждаю, Алиса будет приходить время от времени. Джеймс фыркнул. После разговора с Ремусом этот диалог почему-то казался абсурдным. – Просто закрой шторы, ага? И используй заклинание «Оглохни», или что-то в этом роде. – Очевидно, мы же не варвары. Джеймсу едва удается улыбнуться. Сидя здесь и наблюдая за тем, как Фрэнк распаковывает вещи – ставит фотографии на тумбочку Сириуса, кладёт одежду в ящики Сириуса – какая-то детская часть внутри него хочет устроить скандал. Нет, не трогай это, кричит он, это не твое. – Эй, спасибо, что сделал это, – в конце концов говорит Джеймс, неловко потирая затылок. Фрэнк бросает на него косой взгляд, аккуратно укладывая джемперы в ящик. Ремус, по крайней мере, получит соседа по комнате, о котором всегда мечтал. – Сначала я сказал «нет», – тянет он в конце концов. – Да? Фрэнк кивает. – Сказал МакГонагалл: гиблое дело. Ты разнесешь школу на части, прежде чем позволишь кому-то забрать у тебя Блэка. Джеймс пытается сглотнуть, но его горло слишком сжалось. – Что заставило тебя передумать? – прохрипел он. – Она сказала мне, что это твоя идея, – он делает паузу в распаковке, встречаясь взглядом с Джеймсом. – Вот как я узнал. – Узнал? Он кивает: – Что бы ни случилось, всё серьёзно. На мгновение они замирают, и Джеймс ждёт вопросов, которые должны последовать за этим. Что случилось? Что могло быть таким ужасным поступком? Что он натворил? Но они не озвучиваются. В конце концов Фрэнк возвращается к распаковке вещей. – Я подумал, что если случилось что-то настолько плохое, то это, наверное, важнее, чем то, что у меня есть своя комната. Джеймс всегда восхищался Фрэнком. Будучи единственным ребенком, у него не было старших братьев и сестер, которым можно было бы подражать, за которыми можно было бы угнаться. У него был отец, но это совсем другое. К тому же, у Флимонта были несколько другие приоритеты. А потом он приехал в Хогвартс и встретил Фрэнка. Когда они были первокурсниками, тот был на третьем курсе, что в то время казалось очень важным: Фрэнк чувствовал себя взрослым. Он был одним из самых молодых членов гриффиндорской команды по квиддичу, но даже тогда он был чертовски великолепен. Джеймс помнит, как наблюдал за ним и думал: «Я буду таким же». Вдобавок ко всему, Фрэнк был просто... милым. Он всегда был рядом, если вы заблудились или забыли пароль, он никогда не казался расстроенным или раздражённым, как некоторые другие старшие ребята. Даже до того, как он стал старостой, он из кожи вон лез, чтобы помочь людям. Он никогда не делал из этого шоу. Фрэнк не хотел внимания и, казалось, не знал, что с ним делать, когда получал его. – Спасибо, – снова повторяет Джеймс. Фрэнк поднимает взгляд от брюк, которые он складывал. Он делает паузу на мгновение, прежде чем наконец заговорит. – Конечно. Если тебе будет нужно поговорить, Джеймс, дай мне знать, хорошо? Джеймс кивает, желудок сжимается, потому что он знает, что он не сможет, даже если захочет. – Конечно, – он кашляет, пытаясь прогнать напряжение в голосе. – Конечно, да, я дам знать. Он ждёт Ремуса, но когда тот не выходит из ванной через час, Джеймс понимает намек и спускается в Большой Зал один. Ему интересно, как пройдёт ужин. Они будут втроём, вежливые, но отстранённые? Он задаётся вопросом, есть ли вещи, которые нельзя исправить. Если перемены не постепенные, а быстрые, резкие и жестокие? Он задается вопросом, не следовало ли ему просто позволить Сириусу стереть их память. Когда он заходит в Выручай-Комнату, Регулус сидит на одном из диванов. Прошло не так много времени с тех пор, как они виделись в последний раз, но кажется, что целая вечность, и сердце Джеймса делает что-то странное в груди, когда он останавливается у двери, а серые глаза задерживают его взгляд. – Послушай, – начинает Регулус, в его голосе звучит знакомая решительность. Он встает, но не подходит ближе, между ними целая комната. – Я знаю, что ты злишься из-за того, что произошло вчера. Джеймс почти смеётся. Потому что, конечно же, Регулус понятия не имеет, что произошло вчера. – Я знаю, что зашёл слишком далеко, правда, – продолжает он, и впервые за несколько часов Джеймс чувствует, как тело расслабляется. Потому что он здесь, с Регулусом, в их комнате. Потому что голос Регулуса ровный и знакомый, и он жаждал его весь день. Он отчаянно пытался найти что-то, что могло бы унять тревогу, нарастающую в его желудке. И вот оно. Потому что, конечно же, это он. Конечно, это он. – … И Эван, и Барти… – Джеймс моргает, понимая, что Регулус всё это время говорил. Его лицо напряжено, серьезно, – …они перешли черту, сильно перешли. Честно говоря, они кретины, но их родители дружат с моей мамой, так что я не могу... Это сложно. Не то чтобы он не злился. На всё, что произошло в коридоре. Просто сейчас он не может этого пережить. В нём нет места для гнева или предательства. Может быть потому, что он совсем не спал, или потому, что всё в его жизни, кажется, рушится. Поэтому всё, что он чувствует, когда смотрит на Регулуса, это тепло, как будто он дома, и это так... приятно. После всего, что произошло, он просто хочет удержать это чувство. – Джеймс? – спрашивает Регулус, возвращая дрейфующие мысли Джеймса в настоящее. Ему действительно нужно поспать. – Прости, я не... то есть он пошёл за мной в коридор, и клянусь, я пытался уйти, но он не позволил. Он просто продолжал... – Я люблю тебя. Рот Регулуса резко закрывается, глаза расширяются, в комнате внезапно становится очень тихо. Наступает долгий момент неподвижности, когда ни один из них, кажется, не в состоянии справиться с тем, что он только что выплеснул из себя, но в конце концов Джеймсу приходится прервать молчание. – Я не хочу с тобой ссориться, – его голос дрожит. – Я устал, у меня очень, крайне дерьмовый день, и ты мне просто нужен, – он пытается не поморщиться от слёз в своём голосе. – Ты мне просто нужен... и... просто нужен, хорошо? Регулус не двигается. Просто смотрит на него своими серыми глазами. – Скажи это снова. Джеймс с хрипом смеётся. – Что именно? – Ты знаешь. Он сглатывает, не зная, почему нервничает, ведь уже произнёс это. – Я люблю тебя, Регулус. Его удивляет, когда Регулус двигается, разрывая пространство между ними в рекордное время. Внезапно его рот оказывается на губах Джеймса, и он не может сдержать звук, который вырывается из его горла. Нуждающийся – единственное слово, которое приходит на ум. Регулус держит ладонь на шее Джеймса, приподнимая его подбородок, вторгается в его рот, оставляя за собой тепло, сладость его губ… безопасность. Когда Джеймс вновь обретает контроль над своим телом, он обхватывает Регулуса руками, притягивая его ближе, пока между их телами нельзя будет втиснуть даже иглу, и всё же, каким-то образом, недостаточно близко. Его руки двигаются вниз, по спине Регулуса, по его бокам, проскальзывают под его бедра и поднимают его, а ноги Регулуса автоматически обхватывают его талию. – Тупой качок, – бормочет Регулус ему в рот, и Джеймс смеётся. Это приятно. Всё это так чертовски приятно, и он изголодался. Голоден по чувствам, не приносящим боль. Когда руки Регулуса обнимают его, он может дышать. Спотыкаясь, он подходит к кровати, опрокидывает Регулуса на спину и прижимается к нему. Юноша смотрит на него яркими глазами и тянется к нему, целуя так резко, что выдавливает весь воздух из лёгких. Такой поцелуй у них далеко не первый. Но Джеймс сегодня так разбит, что внезапно смотреть на Регулуса под ним – это слишком. Потому что он хочет его. Он хочет его здесь, вот так, всегда. Но разве прошлая ночь не доказала, что он не может иметь всё? Ты не можешь удержать людей – слишком трудно. Что каждый человек в конце концов ускользает, независимо от того, как сильно ты его любишь. – Джеймс? – мягко говорит Регулус, протягивая руку к лицу Джеймса. – Прости, – его голос неровный. – Прости, я сейчас немного не в себе. – Он опускает голову, упираясь лбом в лоб Регулуса. – Приятно знать, что ты человек. Джеймс хочет рассмеяться, но смех застрял у него в горле. – Хочешь рассказать мне, что случилось? – Да, – шепчет он, как будто от этого станет легче, – но я не могу. Большой палец Регулуса касается его щеки, а затем его рука медленно спускается к груди Джеймса, мягко толкая его на кровать. Они лежат лицом друг к другу. – Мне жаль, – снова говорит Джеймс, но Регулус только качает головой. – Тебе не нужно извиняться передо мной, – он наклоняется вперед и быстро целует Джеймса в губы. Сладкий. Невинный поцелуй. Что-то в груди Джеймса поёт. Они просто лежат так в течение минуты: Джеймс пытается понять, что, черт возьми, с ним происходит, а Регулус просто ждёт. В конце концов, юноша протягивает руку, проводя по волосам Джеймса, и тот закрывает глаза, склоняясь к прикосновению. – Сириус... сделал больно кое-кому, – он захлёбывается словами. Потому что он должен кому-то рассказать. Кому-то, кто не вовлечён в это напрямую. Потому что это пожирает его изнутри. Рука Регулуса замирает. – Он причинил тебе боль? Да, почти говорит Джеймс, потому что это правда. Но в голосе Регулуса есть какая-то нотка, которая заставляет его задуматься. Он открывает глаза, чтобы посмотреть на парня. – Это имеет значение? – Да, – отвечает он без колебаний. – Я бы убил его. Дело в том, что Джеймс подозревает, что Регулус говорит серьёзно. – Не думаю, что это поможет, но я благодарен за предложение. Регулус с подозрением щурится. – Джеймс... – Нет, – быстро прерывает его Джеймс. – Нет. Не мне больно. Но кое-кому... важному. – Он видит лицо Ремуса, стоящего в их затемненной комнате, боль в его глазах. Он слышит, как тот умоляет Снейпа уйти. Он слышит его крики. – Блять, – шипит Джеймс, перекатываясь на спину и поднося руки к лицу. – Я не знаю, что делать. Он... всё плохо, Редж. Так чертовски плохо. В комнате такая тишина, что создаётся впечатление будто остальной части замка не существует. – Ты знаешь, почему он это сделал? – спрашивает Регулус. Джеймс разражается невеселым смехом. – Мерлин, я не знаю. Он был расстроен, но единственное, чем он оправдался: он не думал. – Даже произнесение этих слов вслух заставляет гнев снова закипеть в его крови. – Он не думал, – медленно повторяет Регулус. А потом, внезапно, он садится. – Редж? – спрашивает Джеймс, немного испуганно, опираясь на локти. Регулус скрещивает ноги с отстранённым выражением лица. – Эй, – Джеймс протягивает руку, слегка потянув его за рубашку. – Прости, ты не хочешь говорить о... Я понимаю, он твой брат и... Регулус качает головой. – Нет, всё в порядке, – а затем: – Послушай, я не знаю, что произошло, – он нервно проводит рукой по своим коротким кудрям, – но он может иметь в виду не то, что ты думаешь, когда говорит, что не думал. Брови Джеймса сходятся вместе. – Мне нужно, чтобы ты объяснил. Он кивает, явно ожидая вопроса. – Помнишь, я говорил, что иногда мне приходится запирать часть себя? Что я не могу... чувствовать всё? – его глаза сфокусированы на какой-то далекой точке на кровати. – Да, – медленно говорит Джеймс. – Я помню. – Сириус был тем, кто научил меня этому трюку. Джеймс вскидывает брови. – Трюку? – Нам было... не знаю... семь и восемь? Может быть, ему было девять, я не помню. Я выплакал все глаза, потому что наша мать опять буйствовала, а он был просто... в порядке, – Регулус покачал головой, на его лице появилось почти горестное выражение. – Он всегда был в порядке, хотя ему доставалось больше всех, он каждый раз оказывался на линии огня. Он никогда не плакал, и я так завидовал этому, когда был ребенком. Он делает паузу, ковыряется в одеяле пальцем. Джеймс пытается не думать о Сириусе в кабинете Дамблдора, когда тот старался сдержать слёзы. – И он сказал мне, – продолжает Регулус, в конце концов, – что нужно взять всё, что он не хотел чувствовать, или о чём не хотел думать, чтобы наша мать не видела... – Видела? – перебивает Джеймс. – Да, – его голос немного дрогнул. – Вальбурга очень хорошо владеет легилименцией. В этом доме трудно что-то спрятать. Джеймса сковывает ужас. – Господи Иисусе. Регулус одаривает его мрачной улыбкой, а затем возвращается к разглядыванию кровати. – Да, в любом случае, ты можешь как бы прятать эти чувства внутри себя . Мы практиковались и у нас неплохо получалось. Я не знаю, правильная это окклюменция, но это работает, – он глубоко вздохнул. – Дело в том, что когда ты скрываешь от себя что-то, чувства, мысли, весь остальной мир становится далёким и… не знаю, бессмысленным, – он снова поднимает глаза и на этот раз может выдержать взгляд Джеймса. – Ты можешь делать то, чего обычно не делаешь. И Джеймс понятия не имеет, что делать со... всем этим. Мысль о том, что Сириус и Регулус прятались на Площади Гриммо, обучаясь не чувствовать, разбивает сердце, и он не в первый раз задаётся вопросом, как они все это пережили. – Я говорю это не для того, чтобы оправдать то, что он сделал, – продолжает Регулус. – Но когда он говорит, что не думал, другие люди могут не понять, что Сириус имеет ввиду, – слабо улыбается он. – Он лучший из нас, правда. Даже когда он был ребенком. Всегда противостоял ей. И они заставили его заплатить за это, – он прикусывает нижнюю губу. – До сих пор заставляют. Глаза Джеймса расширяются. – Ты... думаешь, Сириус прав? Насчет вашего дяди? Что они убили его за то, что Альфард протянул ему руку помощи? Регулус пожимает плечами. – Я не знаю, но я бы не удивился. Ты не можешь просто так уйти из Дома Блэков. Так не бывает. Это всё слишком. Как люди справляются с такими вещами? Что нужно делать? Потому что Джеймс не имеет ни малейшего представления. Он подтягивается, чтобы сесть как следует, сгибает колени на матрасе и на минуту опускает голову. Он больше не хочет говорить о Сириусе. Он не может. Слишком запутано. Слишком больно. – Тебе всё ещё нужно это делать? – спрашивает Джеймс, меняя тему. – Делать что? Джеймс поднимает взгляд, встречаясь с глазами Регулуса. Каждый раз, думает он, каждый чертов раз, от этого взгляда его внутренности воспламеняются. – Прятать что-то от себя? Регулус долго смотрит на него. – Да, – говорит он в конце концов. – Мне пришлось спрятать тебя. – Меня? Регулус кивает, а затем смотрит в сторону. Джеймс видит, как прикусывает внутреннюю сторону щеки. – Это часть причины, по которой я был таким разбитым, когда вернулся. Ты... – он грустно смеётся. – Ты занимаешь так много места во мне, что когда мне пришлось почувствовать это снова… это было слишком. Настолько сильнее, чем когда-либо прежде. Я не мог этого вынести… ну, ты видел. Джеймс наблюдает за ним, пробегая глазами по кудрям, кончику носа, по дрожащим губам. Джеймс пытается впитать этот момент. Удержать его в себе. Он протягивает руку, убеждается, что Регулус может её видеть, убеждается, что тянется достаточно медленно, чтобы он мог отстраниться. – Иди ко мне, – грубо говорит он, соединяя их пальцы вместе и слегка потягивая Регулуса. Тот подползает ближе, и они укладываются обратно на кровать. Регулус припадает к шее Джеймса, устраиваясь в его объятиях. – Je t'aime, – шепчет Регулус, целуя его за ухом, – je t'aime, je t'aime, je t'aime. Каждое слово сопровождается поцелуем – быстрым и сладким. Под челюстью, вдоль шеи – дыхание Регулуса согревает кожу. Глаза Джеймса закрываются. – По-английски, – вырывается у него. – Только один раз. Скажи по-английски хоть раз. Регулус замирает, но не отстраняется, губы все еще касаются губ Джеймса не целуя, но касаясь, и мурашки бегут по позвоночнику от его дыхания. Наконец, Регулус приподнимается на локтях, глядя на Джеймса так, словно он – всё в этом мире, и Джеймс захлёбывается этим осознанием. Регулус наклоняется и сближает их губы, медленно и настойчиво, вырывая у Джеймса вздох, когда поцелуй прекращается. – Я люблю тебя, – в серых глазах сверкает решительность, но голос дрожит. – Извини. Джеймс не понимает, не знает, как осмыслить, когда кровь стучит в ушах, а сердце бьётся в груди так сильно. – Не извиняйся, – поднимается на локтях к губам Регулуса. – Никогда не извиняйся за то, что любишь меня.