Choices

– Это просто бессмысленно! По комнате разносится коллективный стон. – В этом есть смысл, – возмущенно говорит Джеймс, его щёки раскраснелись от виски. – Лили, это гиблое дело, – Ремус бросает на нее сочувственный взгляд. – Поверь мне, я пытался. Это похоже на секту. – Все виды спорта похожи на секту, но, по крайней мере, у маглов нет мяча, который стоит сто пятьдесят очков и автоматически прекращает игру, – она опрокидывает в рот напиток, который держит в руке, огненно-рыжие волосы собраны в беспорядочный пучок на макушке. – Или у тебя есть шар, который пытается тебя убить, – добавляет Ремус. Она жестикулирует ему своей бутылкой. – Точно! Это ночь перед рождественскими каникулами, и почти все старшие курсы Гриффиндора сидят в гостиной и пьют. – Ремус, – торжественно говорит Джеймс. – Надеюсь, ты знаешь, что разбиваешь мне сердце. Парень закатывает глаза. – О, я уверен, что ты это переживешь. – Да ладно, Джеймс, – подталкивает Лили, – ты должен понимать, насколько это безумно – тебя чуть не обезглавили в последней игре. – Это, – резко вклинился Фрэнк, – была вина Боунса, а не квиддича. Плохая игра! – Вот, вот, – Мэри поднимает свой бокал в воздух, и Марлин хихикает. – Ну, формально, виноват всё-таки квиддич. – Из-за вышеупомянутых мячей-убийц, – поддерживает Лили Ремус. – Именно, – снова говорит она, слегка смеясь. – Как они этого не замечают? – Секта, как я и сказал. – О, просто найдите комнату, вы двое, – говорит Джеймс в отчаянии. – Невесёлую скучную комнату. – Безопасную разумную комнату, – поправляет Лили. Сириус издает рвотный звук. – Тьфу, разум, или как убить стояк. – Я не думаю, что кто-то говорил о стояках, дорогой, – напевает Алиса со своего места рядом с Фрэнком. – Разве нет? – спрашивает Сириус. – Жаль. Это вызывает смех у всех, кроме Ремуса, который очень решительно смотрит на камин. Прошло уже несколько недель, но Джеймс все ещё ловит их на том, как они избегают зрительного контакта или не стоят слишком близко. Он ненавидит это, но поскольку его последний разговор с Сириусом закончился ещё большей ссорой, он не совсем уверен, что с этим делать. – Кстати, о квиддичных сектах, – говорит Алиса, посылая Фрэнку озорную улыбку, от которой он краснеет. Они сидят на диване, Мэри, Лили и Марлин прислонились к их ногам, а Мародеры расположились на полу перед ними. – Кое-кто только что получил свое первое профессиональное предложение, – она ласково ударяет его по руке. – Эй, не может быть! – Джеймс садится, удивлённый тем, что услышал об этом только сейчас. – Это великолепно! – Кто же пытается тебя получить, малыш Фрэнки? – спрашивает Сириус. – Паддлмир, хотите верьте, хотите нет, – Фрэнк одаривает их застенчивой улыбкой, потирая затылок. Вне поля Фрэнк на самом деле довольно сдержан, и это всегда ставит Джеймса в тупик. Тем более что Алиса – самый большой экстраверт из всех, кого он знает, кроме Сириуса, конечно. – Ни хрена себе, – говорит Сириус, ухмыляясь. – Обалдеть можно! – Ты собираешься купить нам абонементы, да? – Джеймс наклоняется, чтобы шлёпнуть Фрэнка по ногам. Старший мальчик закатывает глаза. – Как будто абонемент нужен Поттеру. Разве у твоей семьи нет личной ложи на стадионе под Лондоном? Сириус фыркнул. – Да, есть, и позволь мне сказать тебе, что единственное, что лучше, чем смотреть квиддич, это смотреть квиддич, попивая шампанское и закусывая икрой. Джеймс смотрит на него. – Мы не едим икру на матчах по квиддичу. – Простите, а в другое время вы едите икру? – немного озадаченно спрашивает Лили. – Ну же, Эванс, – Сириус отводит плечи назад и задирает нос, говоря своим самым надменным голосом. – Что, по-твоему, мы едим? Рыбные палочки? Чипсы? Наши аристократические конституции просто не выдержат этого. Нет, дайте мне икру или я умру! Лили фыркает, когда Джеймс пытается пнуть Сириуса. – Дайте мне икру или я умру, – смеётся Марлин. – Выбью эту надпись на футболке. – Эти слова заставляют Сириуса выглядеть слишком довольным собой. – Когда ты примешь предложение? – Джеймс снова поворачивается к Фрэнку, надеясь сменить тему. Он никогда не чувствовал себя особенно комфортно из-за богатства своей семьи. Старшекурсник сморщился. – Вообще-то, в последнее время я думаю о том, что, возможно, вообще не буду играть на профессиональном уровне. Наступает тишина. – Что? – справляется в конце концов Джеймс. – Это из-за мячей для убийства? – спрашивает Ремус фальшивым шепотом. Фрэнкс улыбается, но как-то натянуто. – Нет, просто, учитывая всё происходящее, я думаю, что мне было бы лучше работать в отделе мракоборцев, чтобы изменить ситуацию. Если они меня примут, то есть. – О, они примут тебя, – Алиса сжимает его руку. – И тебя, и меня. – Ты хочешь стать мракоборцем? – спрашивает Питер немного шокировано. Если её и обидели удивленные взгляды, она не показывает этого, одаривая Питера белозубой ухмылкой. – Ну, кто-то же должен защищать вас от злодеев, не так ли? Неловкая тишина повисла над группой, внезапно столкнувшейся с миром за пределами Хогвартса. Дело не в том, что они не знают, что происходит, потому что они знают, во всяком случае, настолько, насколько могут. Джеймс видит, как напряженно его родители держат улыбки в эти дни, как они шепчутся за спиной и закрывают двери. Но это всегда кажется чем-то далёким, чем-то, что происходит где-то в другом месте, с людьми, которых он не знает. А вот Фрэнк и Алиса – Фрэнк и Алиса его люди. Голос Снейпа умудряется пробраться в мысли Джеймса. Это всё неважно, Поттер, всё это так незначительно по сравнению с тем, что будет дальше. Хотя это будет не скоро, я могу подождать. Я могу быть таким терпеливым. – У меня есть идея, – внезапно говорит Мэри, заставляя всех вздрогнуть. Она двигается вперёд на диване, рассеянно проводя пальцами по волосам Марлин. – Почему, когда ты это говоришь, звучит как будто угрожаешь? – спрашивает Лили, не в силах сдержать смех в голосе. – Не понимаю о чём ты, дорогая. Я всего лишь хотела предложить сыграть в бутылочку. И Марлин, и Лили застонали. – Ооо, да, – хлопает в ладоши Алиса, – я не против! – Мне нравится, как работает твой мозг, Макдональд, – вторит Сириус, зарабатывая подмигивание от Мэри, которое заставляет Джеймса задуматься, уже не в первый раз, как это у них ничего не получилось. Они оба так чертовски похожи. – Как будто ты сейчас не предложила ничего неловкого, – категорично фыркает Ремус. Джеймс поднимает за него свой бокал. – Я согласен с Лунатиком. – Тогда почему бы тебе просто не присоединиться к нему и Эванс в их разумной-больной-убийственно-не-весёлой-комнате, – наступает очередь Сириуса пинать Джеймса, чуть не проливая его напиток. – Эй, осторожнее, дикарь! Мэри тянется к Питеру и ерошит его волосы. – А что насчет тебя, Пит? Что скажешь? – улыбается она ему улыбкой, которую Джеймс считает совершенно несправедливой. Щёки Питера краснеют. – О-у-у, да, конечно. Почему бы и нет, может быть... весело. Джеймс закатывает глаза. – Мерлин, Питер. Мэри выглядит вполне довольной собой. – Отлично, – хлопает она в ладоши. – Тогда это большинство, так что мы играем. – Во-первых, это не так, – говорит Ремус. – А, во-вторых, я не помню, чтобы соглашался стать частью демократии. Мэри смотрит на него своими большими карими глазами, хлопая ресницами так, что даже у Джеймса сводит живот, но Ремус лишь окидывает её ровным взглядом. – На меня, Макдональд, не подействует. Марлин фыркает. – Ремус, я люблю тебя, я когда-нибудь говорил тебе это? – улыбается Джеймс. – Почти постоянно, Джеймс, если честно, это уже перебор. – Просто жду дня, когда ты скажешь это в ответ, детка. Сириус нетерпеливо тянет руку к дивану. – Макдональд, бутылка? – звучит неожиданно раздражённо по какой-то причине. Джеймс бросает на него вопросительный взгляд, но Сириус решительно игнорирует его. Мэри подходит к журнальному столику, берёт одну из своих пустых бутылок и передает Сириусу, который ставит её на середину ковра. – Твоя игра, Макдональд, начинай. – Не возражаю, – она наклоняется к Марлин, резко вращая бутылку. Джеймс чувствует тепло, глядя на своих друзей, собравшихся в усыпанной остролистом общей комнате; магловские рождественские гирлянды, на развешивании которых настояла Мэри, блестят над камином, заливая всё радужным сиянием. – Вот это да, – Сириус хлопает Питера по спине, когда бутылка замирает прямо перед ним. Глаза Питера увеличиваются примерно в два раза, он смотрит на бутылку так, будто никогда не видел её раньше. – Думаю, у него сейчас произойдёт внутреннее возгорание, – пробормотала Лили рядом с Джеймсом, не сдержавшим фырканье. – Да, в штанах. – Мерлин, Джеймс, – она тянется и бьёт его по руке, хотя они оба смеются. – Хорошо, Питти, – Мэри явно наслаждается тем эффектом, который она производит на Питера. – Давай. – О нет, – Марлин выползает из-под ног Мэри и придвигается к Лили. – Ты не будешь целоваться поверх меня. Мэри закатывает глаза. – Грубиянка. – Питер? – Ремус наклоняется вперед и машет рукой перед застывшим лицом Питера. – Я думаю, мы могли сломать его. Мэри вздыхает, сдувая с лица прядь вьющихся каштановых волос. – Да ладно, – она отталкивается от дивана, целенаправленно берет лицо Питера между ладонями и сводит их вместе с почти комичным «чмоком». – Ради Бога, Мэри, не обижай мальчика, – смеётся Алиса, зарываясь лицом в плечо Фрэнка. Через несколько секунд два гриффиндорца расходятся, глаза Питера становятся ещё шире. – Нормас, – оценивает Мэри, прежде чем улыбнуться и поцеловать его в макушку. – Спасибо, – слегка ошарашенно говорит он, и у Джеймса не хватает духу сказать ему, что «нормас» – это не совсем комплимент. – О, взгляните на Питти, он теперь мужчина. – Сириус щиплет его за щеки, и тот факт, что Питер не пытается отмахнуться, свидетельствует о том, насколько он счастлив. – Ладно, Макиннон, – Мэри опускается на свое место на диване, – твоя очередь. – Не могу отделаться от ощущения, что после этого меня ждёт разочарование, – сухо говорит Марлин и тянется за бутылкой. Горлышко вращается по ковру, останавливаясь довольно неточно между Джеймсом и пустым креслом. – Промазала? – спрашивает Лили, оглядываясь по сторонам. – Не-а, – ухмыляется Мэри. – Попала в десятку, Поттер. По правде говоря, если это и должен быть кто-то, то он скорее рад, что это Марлин. Джеймс ставит свой бокал и поднимает бровь, как бы говоря «ну что, погнали?» Со смехом она переползает через круг и встречает Джеймса на полпути, её глаза ярко-голубые в тусклом свете комнаты. Это быстрый поцелуй, с закрытыми ртами, губы обоих липкие от алкоголя. Но это приятно. Её рука обнимает его плечо, а его – её лицо. Ощущение какое-то… домашнее. Когда они расстаются, она улыбается ему. – Неплохо. Джеймс не может удержаться от смеха: – Да ладно, МакКиннон, я потряс твой мир. Она высовывает язык. Он не замечает укоризненных взглядов, которые посылает ему Сириус, типа «видишь, что я тебе говорил?». Не замечает и игнорирует. – Ремус, твоя очередь, – Марлин передает ему бутылку, прислонившись спиной к дивану, Мэри снова запустила руку в ее волосы. – Я не помню, чтобы соглашался, – он берёт бутылку с опаской. – Люпин, – Мэри бросает на него пристальный взгляд, – не заставляй меня драться с тобой, потому что я это сделаю. Ремус делает преувеличенное движение, чтобы поставить бутылку обратно на пол. – Хочу заверить, что делаю это только потому, что на сто процентов верю тебе. Мэри улыбается. – Замётано. С видом многострадальца Ремус раскручивает бутылку. Джеймсу и в голову не приходило, насколько неловкой может оказаться эта игра. Конечно, он был против, прекрасно помня о рыжей, сидящей рядом с ним, и об истории, которую он не хотел вспоминать при поцелуе. Или о возможно не совсем фальшивой влюбленности Сириуса в Алису, которая в данный момент сидела со своим парнем, который также был их капитаном, и который, возможно, не оценит, если они двое будут целоваться у него на глазах. Но он не подумал о том, что произойдет, если, скажем, Ремус закрутит бутылку, и она выпадет на... – Сириус, – полусмеясь, полувскрикнула Мэри, когда бутылка остановилась. Наступившая тишина оглушительна. Ремус выглядит так, будто хочет, чтобы земля поглотила его целиком, лицо внезапно бледнеет, когда он очень решительно смотрит на свои руки, Сириус застыл по другую сторону от Питера. – Повторное вращение? – предлагает Фрэнк, что вызывает возмущенные возгласы со стороны Алисы и Мэри. – Фрэнкфурт, игра так не работает, – решительно заявляет Мэри. – Да, но всё же... – Ты не можешь просто повторно крутить, потому что не получил того, кого хотел. – Честно говоря, тут нет ничего такого, – добавляет Алиса. – Джеймс поцеловал бы Ремуса без вопросов, да, Джейми? Джеймс изо всех сил старается не подавиться, очень желая, чтобы его не трогали. – Да, – в конце концов отвечает он, не глядя ни на кого. – Конечно, конечно. – Он надеется, что они не слышат напряжения в его голосе. – Я имею в виду, это немного... – начинает Пит, заставляя сердце Джеймса сжаться. – Немного что? – голос Марлин звучит резко, когда она поворачивается к нему. – Я просто имел в виду... вы знаете... – Вообще-то, не знаем, – вклинивается Лили, заставляя Джеймса посмотреть на неё удивленно и, как ни странно, с облегчением одновременно. – Что ты имеешь в виду, Питер? Глаза Питера расширяются, когда он понимает, в какую яму он сам себя закопал. – Нет-нет, я просто, я просто хочу сказать, что было бы странно... ну, знаешь... целовать приятеля. Вот и всё. – Ты поцеловал меня, – спокойно говорит Мэри. – Не похоже, что это показалось тебе странным. – Нет, то есть да, но это... это другое. – Что значит «другое»? – спрашивает Алиса, опираясь на колени Фрэнка. Питер уже вспотел, его глаза метнулись к Джеймсу в поисках помощи, но не нашли её. – Нет, не бери в голову, забудь, что я что-то сказал. – Ну тогда ладно, – Мэри оглядывается на Сириуса и Ремуса, которые не двигались и не разговаривали с тех пор, как бутылка перестала вращаться. – Давайте, мальчики. Проходит ещё несколько мгновений тишины, прежде чем Ремус рывком берет бутылку, рука дрожит, когда он передает её Лили, которая берет её с изумленным выражением лица. – Я не играю, – говорит Ремус, по-прежнему ни на кого не глядя. Мэри открывает рот, чтобы возразить, но Джеймс быстро прерывает её. – Хорошо, Эванс, – говорит он громко, слишком громко, в новой тишине, воцарившейся в гостиной, – давай посмотрим, какова в этом деле ты. Лили, к счастью, кажется, быстро всё поняла. Улыбается и без вопросов крутит бутылку, фактически заставляя Мэри замолчать, когда она приземляется на Фрэнка, зарабатывая «вуху» от Алисы и в целом снимая напряжение. Однако Джеймс не может избавиться от ноющей боли в груди, даже наблюдая за зрелищем поцелуя Эванс и Лонгботтома. Он думал... по крайней мере, думал, что Ремус... но если они так реагируют только на идею поцелуя... Джеймс пытается скрыть гримасу, делая глоток из своей бутылки. Он встречает взгляд Марлин только один раз, и находит именно то, что ожидал. Жалость. Игра так и не восстанавливает свой темп, и после ещё нескольких вращений группа распадается, все зевают, сонно прощаются и обещают встретиться завтра перед поездом. Когда Джеймс поднимается наверх, в гостиной остаются только Ремус и Сириус. Он размышляет, стоит ли ему остаться, но решает не делать этого. Может быть, это поможет – побыть вдвоем, поговорить. Измученный, он тащится в их комнату, желает Питеру спокойной ночи, задёргивает шторы на своей кровати и ждёт, стараясь не думать о болезненном выражении на лице Сириуса. Или Ремуса, если уж на то пошло. О том, каково это, когда они так смотрят всего лишь из-за поцелуя. Какая-то слабая часть его души пытается найти утешение в том, что они не должны знать. Но это не работает. Потому что в конце концов они всё равно узнают, и, кроме того, он не хочет, чтобы так было всегда. Всегда быть под покровом ночи. Через некоторое время он начинает слышать храп Питера и достает Карту. Имя Регулуса витает в Астрономической башне, и это зрелище заставляет Джеймса улыбаться, даже когда у него болит грудь. Его взгляд перемещается на двух друзей, всё ещё находящихся в гостиной. Он вздыхает, откладывает Карту и умудряется оставаться неподвижным еще целых десять минут, прежде чем не может больше терпеть. Он хватает мантию-невидимку, засовывает Карту за пояс брюк и осторожно открывает дверь, чтобы не разбудить Питера. Он уже спускается по лестнице, когда слышит Ремуса и Сириуса – не то чтобы слова, но гул их шепчущихся голосов. Он замедляет шаг, стараясь ступать тихо. Он не совсем уверен, как собирается пройти через портрет так, чтобы они не заметили, но надеется, что возможность представится. – Я скучаю по тебе. Джеймс замешкался на последнем шаге, и пауза в голосе Сириуса заставила его замереть. Они всё ещё на тех же местах, где сидели, когда он уходил, между ними значительное расстояние. Джеймс может видеть лицо Сириуса, но Ремус сидит к нему спиной. – Боже, не надо, – Ремус наклоняется вперёд, роняя голову на руки. – Это просто правда, Ремус, – когда молчание затягивается, он вздыхает, его глаза покраснели, и Джеймса поражает боль, которая, кажется, сидит в комнате. Он знал, что они ссорятся, но не думал... – Я не знаю, как с этим справиться. Ремус влажно смеется. – «Со мной» ты имеешь в виду? Сириус издал страдальческий звук. – Нет-нет, я имею в виду, Мерлин, я не могу... – его рука сердито проводит по волосам. – Я не могу, Ремус, – его голос дрожит. – Точно. Хорошо. Ты уже говорил это. Я понимаю. – Сомневаюсь. Джеймс клянётся, что Ремус действительно рычит. – Не говори так, если не собираешься оправдаться. – Прости, ладно, прости, – Сириус морщится, но не предлагает никаких дальнейших объяснений, за его словами следует ещё большее молчание. Джеймс задается вопросом, сколько они на самом деле разговаривали с тех пор, как он поднялся наверх. Не похоже, что много. – Я устал, – наконец выдыхает Ремус. – Я иду спать. Джеймс быстро уходит с лестницы, наблюдая за тем, как Ремус поднимается на ноги. – Подожди, Лунатик, пожалуйста, просто... – Голос Сириуса срывается, и Ремус, должно быть, тоже слышит это, потому что оборачивается, наблюдая, как Сириус борется с самим собой. – Ты... ты должен понять, – с трудом дышит Сириус. – Ты, Джеймс, Питер, вы – единственные во всем мире, кто имеет для меня значение. Ремус напряжённо кивает. – Я понимаю, Бродяга, мы просто друзья. Я понимаю. – Нет, это... – Сириус тоже встаёт на ноги, сокращая расстояние между ними, но не касаясь. – Ты важен для меня, – отчаянно говорит он, глядя прямо в глаза Ремусу. – Ты так важен, и я боюсь, что потеряю тебя… боюсь, что я уже теряю тебя, и я не могу справиться с этим, Ремус, не могу. Это сломает меня. Я просто не знаю, что делать, что делать с тем, что произошло... – Ты поцеловал меня, вот что произошло. Джеймс отступает назад, натыкаясь на стену позади себя, и прикусывает губу так сильно, что проступает кровь, только чтобы заставить себя замолчать. Святое дерьмо. Святое дерьмо. Святое. Дерьмо. Сириус выглядит так, будто ему только что дали пощечину, глаза устремлены на лестничную клетку. Сначала Джеймс беспокоится, что он поднял какой-то шум, но потом Ремус насмехается. – Никто меня не слышит, Сириус, все спят, Мерлин. Сириус продолжает смотреть, как будто ожидая, что кто-то придет за ним. Его мама, понимает Джеймс, узнав этот взгляд: страх, который может вызвать в нем только Вальбурга. – Ремус, пожалуйста, – шепчет Сириус, и Джеймс не уверен, о чем именно он умоляет. Ремус звучит подавленно. – Ты сказал мне ничего не говорить, и я не скажу. – Но я не хотел... – Сириус сглатывает с трудом. – Ты даже не смотришь на меня. Джеймс прекрасно понимает, что он не должен быть здесь. Не должен был слышать всё это. Но он не может сейчас выйти через портретное отверстие, и он уверен, что Сириус взбесится, если услышит дверь наверху. Кроме того, если быть честным с самим собой, он хочет это услышать. – Сириус, – наконец говорит Ремус, имя мягко звучит в его устах. – Я просто... это трудно, вот и всё. – Я знаю. Ремус протягивает руку, но роняет её прежде, чем дотронется до Сириуса, и вздыхает, сжимая переносицу. – Я просто не знаю, чего ты хочешь от меня. Ты был так напуган, а потом, каждый раз, когда я приближался к тебе, я чувствовал этот страх, и мне... мне ненавистна мысль, что я заставляю тебя чувствовать себя так. Поэтому я просто подумал... что для тебя – для нас обоих – будет проще... держаться подальше. Ненадолго. Сириус качает головой, глаза расширяются, он выглядит таким юным, что Джеймса это удивляет. – Ты нужен мне, Лунатик, – умоляет он. – Ты всегда мне нужен. Я знаю, что это моя вина, что я всё испортил... Ремус прерывает его: – Дело не в этом. И Джеймс задается вопросом, понимает ли Сириус, что это значит, потому что он точно не понимает. Наступает момент напряженной тишины, прежде чем Сириусу наконец удаётся заговорить. – Тогда в чём дело, Лунатик? Ремус качает головой, отворачиваясь от Сириуса и тем самым поворачиваясь к Джеймсу, что странно. Странно, что он смотрит почти прямо на него с таким убитым горем выражением лица. – Почему ты поцеловал меня, Сириус? Другой парень выглядит потерянным. – Я не знаю. Ложь, думает Джеймс, но он не может знать наверняка, заметил ли Ремус это так же легко. Ремус кивает, смиряясь. – Вот в чём дело. Проходит несколько минут, в течение которых Сириус открывает и закрывает рот, но не издает ни звука. В конце концов, Ремус снова смотрит на него, избавляя его от страданий. – Когда поймёшь, дай мне знать, хорошо? А пока... ты не потерял меня, я просто не могу... не могу быть рядом всё время. Это слишком тяжело. В голосе Сириуса есть что-то надломленное. – Я никогда не хотел усложнять тебе жизнь. Ремус прикусывает нижнюю губу, пытаясь и не пытаясь сдержать рвущийся из него раненый звук. Сириус делает шаг вперед, но Ремус отмахивается от него. – Я иду спать, – говорит он, задыхаясь, не дожидаясь ответа, прежде чем пронестись мимо Джеймса и подняться по лестнице. Джеймс долго смотрит, как Сириус сидит один на диване, положив голову на руки. – Я уже начал думать, как расстаться с тобой, – говорит Регулус, когда Джеймс врывается через дверь Астрономической башни. Он стоит у перил и смотрит на открывающийся вид. Территория школы сейчас, покрытая снегом, искрящимся под лунным светом, прекрасна. Согревающие чары Регулуса едва справляются с холодом. – Прости, – говорит Джеймс, задыхаясь, – спасибо, что подождал... – Он подходит ближе к Регулусу, протягивая руки, отчаянно желая дотронуться до него. – Можно? Регулус смотрит на него с любопытством. Джеймс знает, как звучит его голос – разбитое сердце. Это то, что он чувствует. – Да. Он тут же притягивает его к себе, прижимая теплое тело Регулуса к своему. Регулус позволяет ему – позволяет открыть рот, впускает его внутрь – теплый, задыхающийся и отчаянный. В конце концов, они разрывают поцелуй, тяжело дыша, руки Регулуса поднимаются, чтобы обхватить его запястья. – Что случилось? – спрашивает он, вглядываясь в лицо Джеймса. – Что не так? Джеймс качает головой, прижимаясь к его лбу. – Прости меня за то, каким я был, когда ты впервые поцеловал меня. Глаза Регулуса расширились. – Что? – и затем: – Джеймс, я был пьян и набросился на тебя, – Джеймс фыркает, но Регулус игнорирует его. – Не уверен, что я мог ожидать чего-то другого… я определенно мог ожидать худшего. И Джеймс ненавидит это. Образ лиц Ремуса и Сириуса вторгается в его мысли. – Мне всё ещё жаль, я знаю, как ты себя чувствовал... – но у него нет слов, чтобы закончить эту мысль, поэтому вместо этого он наклоняется вперёд и снова целует его, медленно и сладко. Они так и остаются, прижавшись друг к другу в уютной тишине, пока в конце концов рука Регулуса не поднимается и не берет его за воротник. – Пойдём, – говорит он. – Я хочу тебе кое-что показать. Джеймс вскидывает бровь, когда Регулус отстраняется и направляется к двери. – Ты хочешь мне что-то показать? – повторяет он. Регулус кивает, принимая неподвижность Джеймса за беспокойство. – Сомневаюсь, что кто-то будет рядом в этот час, Филч обычно уже спит в своем кабинете, а старосты давно закончили обход. – Вау, ты очень хорошо знаешь, как красться по школе после наступления темноты, не так ли? – размышляет Джеймс, следуя за ним на лестничную площадку, его взгляд на мгновение останавливается на том месте за дверью, где он спрятал мантию-невидимку. Ему придётся вернуться за ней позже. – Как я уже говорил, ты и мой брат не единственные, кто нарушает правила. Джеймс фыркнул. – Тебе придется извинить меня, если твои выглаженные брюки и идеально уложенные волосы не кричат о бунтарстве, – понизил он голос, когда они выскользнули в коридор, Регулус зажег палочку, но держал её низко. – Простите, я, наверное, потерял свою кожаную куртку и Doc Martens, – отвечает Регулус, и Джеймс с трудом сдерживает смех. Он смутно представляет, где они находятся в замке – где-то на седьмом этаже, – но после нескольких поворотов легко заблудиться, и у него руки чешутся достать Карту. – Редж, куда ты меня ведёшь? – Шшш, – шипит он, – сейчас увидишь. Джеймс не может не улыбнуться, чувствуя, как тяжесть в груди уменьшается. Они идут ещё минут десять, прежде чем Регулус останавливается перед пустой стеной. – Что ж, увлекательно, – сухо говорит Джеймс, получая удар локтём в бок. – Просто подожди, – Регулус делает шаг вперёд и начинает расхаживать взад-вперёд перед стеной, бормоча про себя. Что, Джеймс должен признать, мягко говоря, настораживает. Он уже собирается сделать шаг, как вдруг стена содрогается, линии искажаются, и из камня появляется дверь. – Святое дерьмо, – задыхается Джеймс. Регулус, переставший вышагивать, ухмыляется ему через плечо. – Ну что, пойдём? Рот Джеймса полностью открыт, как у какого-то мультяшного персонажа, а глаза бегают между Регулусом и дверью. – Редж, ты только что наколдовал комнату? Его ухмылка расширяется. – Возможно, – он протискивается в дверь, Джеймс спотыкается за ним. В комнате тепло – на самом деле, она очень напоминает гостиную Гриффиндора – здесь есть богато украшенный камин, тёмные дубовые стены, покрытые гобеленами, удобные кресла и диваны повсюду. Единственным заметным отличием является кровать. Джеймс проходит в центр, осматривается: потолок, замечает он, был расписан. Он видел подобные росписи в старых домах волшебников, но никогда в Хогвартсе. Здесь есть люди, которых он не узнаёт, они не двигаются и, кажется, одеты в туники, а в центре – мужчина, держащий бледное тело. – Что это за место? – Джеймс опускает взгляд на Регулуса, который убрал свою палочку и сейчас прислонился к стене с самодовольным видом. – Домовые эльфы называют это Выручай-Комнатой, она появляется, когда кто-то в ней нуждается. – Это... – Джеймс пытается привести мысли в порядок. – Это чертовски гениально! – Он снова поворачивается вокруг себя, жадно оглядывая обстановку. – Я подумал, что для башни становится холодновато, к тому же, пока мы здесь, никто не сможет нас найти, если мы сами этого не захотим. Его слова проносятся в голове Джеймса, пока он идёт вперёд, проводя рукой по мягкой обивке дивана. Никто не сможет их найти. – Карта, – вздохнул он, – её нет на Карте. – Они не знали о ней, значит, она не нарисована, а это значит, что, пока они здесь, мародеры не смогут их увидеть. – Карта? – услышал он позади себя вопрос Регулуса. О. Точно. Джеймс оборачивается и видит, что Регулус с любопытством смотрит на него. Он знает, что может солгать, это было бы не так сложно. Но он не хочет. – Я тоже хочу тебе кое-что показать, – наконец говорит он, доставая пергамент из пояса. Регулус поднимает бровь, делая шаг вперед. Он передает пергамент Реджу, выглядящему ещё более озадаченным. – Джеймс, это просто... – Подожди, – он достает свою палочку и касается центра. – Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. Он всегда чувствует небольшой толчок удовольствия, когда Карта оживает, их имена, написанные мелким почерком, появляются в фокусе, а затем панели разворачиваются, открывая замок. Честно говоря, это, возможно, самое впечатляющее, что они когда-либо делали. На мгновение Регулус ничего не говорит, с трепетом глядя на карту. – Она... она показывает всю школу? – Да. – И всех, кто в ней находится? Джеймс усмехается. – Да. Регулус качает головой. – Мерлин, это... это невероятно. Джеймс надувается, чувствуя себя полностью довольным собой. – Ты сделал это? – он снова посмотрел на Джеймса, заставляя его пожать плечами. – Лун… Ремус сделал большую часть тяжелой работы, я и Сириус были в основном моральной поддержкой. Регулус смотрит на него искоса, а затем снова обращается к карте. – Ты скромничаешь, – сказал он в конце концов. – Твоя магия здесь повсюду. Это удивляет Джеймса. – Ты чувствуешь мою магию? – Я... – но Регулус останавливает себя, кажется, понимая, в чём он только что признался. У всей магии есть своя подпись, отпечаток индивидуального ядра, из которого она исходит. Но это трудно уловить, обычно только твоя семья – люди, с которыми ты провел годы – действительно способна это сделать. Джеймс обычно может узнать свою маму, но не более того. Это трудно объяснить – как осязание, вкус и запах, объединённые в одно целое. – На что это похоже? – тихо спрашивает Джеймс, прислоняясь к Регулусу ещё больше. – На что это похоже? – мальчик решительно смотрит на карту в своих руках. – Моя магия. На что она... похожа... для тебя? Регулус держится спокойно, его лицо скрыто тёмными кудрями. Джеймс чувствует его напряжение, он знает, что мальчик пытается решить: уступить или отступить. С Регулусом это целый процесс. Стены рушатся не все сразу, а кирпичик за кирпичиком. – Весна, – говорит он наконец. – Это... твоя магия как весна. Джеймс нежен, когда берёт лицо Регулуса, наклоняет его к своему плечу, чтобы поцеловать. Сначала это невинный, неглубокий поцелуй, но границы исчезают, и пальцы Регулуса оказываются в его волосах, скользя вверх по его рукам. – Чёрт, – выдыхает он, прижимаясь лбом к нему. – Я не знаю, как я переживу две недели без этого. Он старался не думать об этом – о рождественских каникулах – старался не думать о том, где будет Регулус. – С тобой всё будет в порядке? – спрашивает он, отстраняясь, и протягивая руки к лицу Регулуса. – Джеймс, я провел в этом доме последние четырнадцать лет своей жизни, ещё одни каникулы ничего не изменят. Но Джеймс видит напряжение в том, как он сжимает губы, как затуманиваются его глаза. – Я знаю, ты сказал не писать... – Нет. Джеймс кивает. – Но если тебе понадобится, ты можешь связаться со мной, хорошо? – он пытается придать этим словам как можно больше твердости, пытается дать Регулусу что-то, за что можно ухватиться. – Письмо, камин, появление на моем пороге, мне все равно. Регулус усмехается, вырываясь из его хватки, но не отстраняясь слишком далеко. – Уверен, моему брату это понравится. – Он переживет, – пренебрежительно говорит Джеймс, как будто это не то, над чем он мучился последние несколько месяцев. Однако Регулусу не нужна эта информация: ему просто нужно знать, что ему есть куда идти. – Ты понимаешь? Мне плевать на секреты и на мнение людей. Если тебе понадобится, ты найдешь меня, хорошо? Даже если просто захочешь меня увидеть. Регулус смотрит на него, серые глаза ищут на его лице что-то, но что конкретно Джеймс не знает. Тем не менее, он пытается открыться, пытается выразить всё, что тот пожелает узнать. Он сказал Регулусу, что тот может брать всё, что хочет, и он имел это в виду. Я не причиню тебе вреда, хочет сказать он, я обещаю. Наконец, Регулус снова приближается к нему, давит губами, поцелуй медленный, зубами тянет мягко нижнюю губу Джеймса, прежде чем начинает слегка толкать его назад. Джеймсу требуется мгновение, чтобы понять, куда они идут. – Регулус, – выдыхает он ему в губы. – Кровать здесь не просто так, Поттер, – колени Джеймса сталкиваются с матрасом, опрокидывая его на постель. – Это не значит, что мы должны что-то делать, – Джеймс уже задыхается. – Я уже понял, – Регулус опускается на бедра Джеймса, кладет руку ему на грудь, прижимая его к себе. Затем делает паузу, нависая над ним, вызывая дрожь во всем теле Джеймса. – Я говорю «да», Джеймс, – его пальцы играют с воротником рубашки Джеймса, и он чувствует, как дыхание сбивается. – Но есть... есть... правила. – Хорошо, – голос Джеймса звучит слишком нетерпеливо даже для него самого, но он ничего не может с этим поделать. Регулус на нём. В постели. Его мозг едва справляется. – Всё, что хочешь. – Не... – он с трудом сглатывает, – не трогай меня. Руки Джеймса мгновенно убираются с талии Регулуса. Мальчик закатывает глаза. – Не так, я имею в виду... Джеймсу требуется слишком много времени. – О, – говорит он, а затем: – Хорошо, конечно. – Хорошо? Джеймс кивает. – Да, Регулус, да. А потом они снова целуются. Регулус везде – его руки, его рот, его голос. Он легко снимает с Джеймса футболку, целует его шею, плечи, грудь. Джеймс слышит высокий стон и слишком поздно понимает, что он исходит из его собственного рта. – Ты мне нравишься таким, – говорит Регулус, прижимаясь к его коже, – под моими руками. – Его голос низкий и грубый, и это делает с Джеймсом то, чего он не ожидал. – Всё, как ты хочешь, Редж, – повторяет он, его мозг не в состоянии выдавить ничего больше. Потому что ему это тоже нравится, может быть, даже больше, чем следовало бы. Ему нравится, когда к нему прикасаются, когда его обнимают, когда о нем заботятся. Когда пальцы Регулуса скользят по его коже, он чувствует себя настоящим. Они чувствуют себя настоящими. Они вдвоем, здесь, вместе. Они ощущаются как что-то, что Джеймс может сохранить. Регулус слегка покусывает кожу над бедром Джеймса, прежде чем расстегнуть брюки и стянуть их с него. Джеймс моргает и смотрит на мальчика, который приостанавливается, просто наблюдая. Он подносит руку к лицу Регулуса, и Регулус наклоняется к нему, чтобы поцеловать внутреннюю сторону ладони Джеймса. Чувство привязанности, настолько сильное, что кажется, оно может вырвать сердце из груди, пронизывает Джеймса. – Всё хорошо? – спрашивает он едва слышно. Регулус кивает. – Да, Джеймс, да, всё хорошо. Ты такой... ты такой хороший. Он вторгается в рот Джеймса, прежде чем тот успевает ответить, и Джеймс не уверен, от чего стонет – от слов или от поцелуя. Возможно, от всего сразу. Регулус разрывает его на части. Это медленнее и мягче, чем Джеймс ожидает – не то чтобы у него был большой опыт. Он ограничивает свои прикосновения только верхней частью тела Регулуса, поверх его одежды, но не давит. Он никогда не хотел давить на него. Регулус держит его в руке, а потом берет в рот, и Джеймс едва не умирает. – Редж, – имя с трудом вырывается из него, скорее вздох, чем слово. – Блять, блять, Редж, я сейчас... – его голос срывается, но Регулус не останавливается. После этого все сливается воедино – прикосновения, звуки, зрение. Его грудь вздымается, когда он пытается дышать. – Мерлин, – шепчет он, моргая и открывая глаза, его тело колет булавками, иголками, когда Регулус садится на пятки, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Ну же, – умудряется выдавить Джеймс, потянувшись к нему. Регулус делает паузу, прежде чем позволить притянуть себя в объятия Джеймса. Они лежат лицом друг к другу, Джеймс целует его, не желая терять его вес. Тепло. В конце концов, Регулус издает звук протеста, слегка отстраняясь. – Мне нужна минутка, – задыхается он, и Джеймс тут же отпускает его, наблюдая, как Регулус перекатывается на спину, грудь вздымается, на брюках образовался бугор. – Ты уверен, что не хочешь... Регулус качает головой, резким движением, и Джеймс отпускает его, повторяя положение Регулуса на спине, глядя в потолок над ними. Он чувствует, как пот остывает на коже. – Кто они? – спрашивает он через несколько мгновений. – Кто? – Регулус всё ещё тяжело дышит. Джеймс поднимает руку, указывая на картину на потолке, затем смотрит на Регулуса. – Комната сама сделала себя для тебя, верно? Регулус медленно кивает, пробегая глазами по нарисованным фигурам и пожевывая нижнюю губу. Проходит несколько секунд, прежде чем он отвечает. – Это магловская картина, – говорит он наконец, затем, после небольшой паузы: – Моя любимая. Джеймс всё ещё смотрит на него, впитывая его профиль. Горбинку на его носу, его узкие скулы. – Ты много знаешь о магловском искусстве? Регулус пожимает плечами. – У нас есть летний дом в Шотландии. Я иногда тайком выбирался оттуда, ездил в город, ходил в галереи. Джеймс смеётся. – Только ты нарушил бы правила, чтобы сходить в музей. – Простите меня за то, что я культурный, – говорит Регулус с раздражением, хотя Джеймс может сказать, что на самом деле он не раздражён. – Итак, – говорит Джеймс, слегка ухмыляясь, – кто они? Регулус сглатывает. – Это Ахиллес, – он указывает на блондина, который, кажется, довольно резко отталкивает всех, – а это Патрокл, – он указывает на бледное тело в его руках. – Он мертв, да? Пат-рокл, или как его там? Регулус слегка улыбается. – Патрокл. И да. Он мертв, – эта фраза встает между ними, когда они оба смотрят вверх, Джеймс вглядывается в разбитые сердца на нарисованных лицах. – Они были любовниками, – продолжает Регулус, – знали друг друга всю жизнь, сражались рядом друг с другом, были неразлучны. – Что случилось? – спрашивает Джеймс, чувствуя новые уколы в животе от изображения, парящего над ними. – Патрокл решил сделать что-то глупое и благородное, и его убили. Это уничтожило Ахилла, он практически сошел с ума после этого. Сначала он отказался хоронить его, а когда, наконец, разрешил сжечь тело, заставил своих людей пообещать, что после смерти они смешают его прах с прахом Патрокла, чтобы они могли быть вместе. Джеймс издал низкий свист. – Боже, Редж, это самая депрессивная история, которую я когда-либо слышал. Регулус смеётся, этот звук обволакивает Джеймса, от него становится теплее. – Это... да... немного. Но… я не знаю. Они любили друг друга. Они любили друг друга больше всего на свете, больше, чем власть, больше, чем славу, больше, чем победу в войне. Я никогда не видел этого в реальной жизни… никогда не видел, чтобы люди любили так, будто всё остальное не имеет значения. Это больно, но... в хорошем смысле, понимаешь? Наконец, Регулус поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и Джеймс чувствует, как теснится что-то в груди. – Да, – говорит он через мгновение, протягивая руку вперед, чтобы заправить тёмный локон за ухо Регулуса. – Да, понимаю. Регулус переворачивается на бок, и они снова целуются, медленно, нежно, бесцельно. Джеймс проводит рукой по спине Регулуса, обхватывая его голову. – Я думаю, он был волшебником, – говорит Регулус, когда они разрывают поцелуй. – Кто? – спрашивает Джеймс, мозг его затуманен. – Ахилл, – почти шепчет Регулус ему в губы, – в магловской истории его мать нимфа, и она ненавидит Патрокла, потому что он всего лишь человек, а она хочет, чтобы ее сын был с богом. Джеймс понимает, как Регулус может относиться к этому: мать одержима статусом. – Но Ахиллу всё равно, – продолжает Регулус, – он никогда не отдаст Патрокла, даже в конце, даже в смерти. – Регулус подносит руку к лицу Джеймса, большим пальцем проводя по его щеке. – Ты думаешь, что боги были волшебниками? – спрашивает Джеймс через некоторое время. Регулус пожимает плечами. – Некоторые из них возможно. – И Ахилл влюбился в магла? Регулус целует его снова. – Это всего лишь теория, – шепчет он в его губы. Но это не звучит как «всего лишь теория». Не для Регулуса. Они остаются в таком положении, запутавшись друг в друге, иногда разговаривая, иногда нет. Джеймс никогда раньше не чувствовал такого… такого глубокого умиротворения. Он целует Регулуса, пока тот не становится мягким и теплым, он целует его, пока границы не начинают разрушаться, пока он не прижимается головой к груди Джеймса. Я люблю тебя, думает Джеймс. Почти произносит вслух. Но он знает, что слишком рано. Знает, что это вернёт страх Регулуса. Поэтому держит язык за зубами. Но он думает об этом – думает при каждом поглаживании по спине, при каждом поцелуе в макушку. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. – Джеймс? – голос, который вырывает его из сна, мягкий и родной. – Джеймс? Он приоткрывает глаза ровно настолько, чтобы увидеть лицо Регулуса на подушке рядом с собой. Он машинально наклоняется вперёд, сонно прижимая их губы друг к другу. – Мерлин, Джеймс! – Регулус смеётся, и Джеймсу это нравится, поэтому он продолжает, выцеловывая смех прямо из его рта. – Мы заснули, – пытается сказать Регулус ему в губы. – Хм, – Джеймс едва обращает внимание, тело Регулуса во сне теплое и манящее, его руки поглощают его. – Джеймс, сейчас семь утра. Проходит минута, прежде чем он осознаёт. А потом... – Вот дерьмо! Он практически скатывается с кровати, роясь на полу в поисках своей одежды. – Черт, черт, черт, – шипит он, натягивая брюки. – Извини, – зевнул Регулус, садясь на постели. – Я не хотел засыпать. – Ты не будешь извиняться ни за одну вещь, произошедшую этой ночью, – говорит Джеймс, вертясь вокруг себя в поисках рубашки. – Ты был чертовски фантастическим. Я просто идиот... Он поднимает рубашку с пола у изножья кровати и неловко натягивает ее через голову. Когда его лицо просовывается сквозь воротник, он впервые видит Регулуса как следует: сидит, скрестив ноги, посреди матраса, рубашка расстегнута, кудри в беспорядке. Джеймс стонет. – Мерлин, посмотри на себя. Регулус вскидывает бровь. – Посмотреть на себя? Но Джеймс уже ползёт к нему, снова целует, а Регулус снова смеётся, и всё это просто какой-то порочный круг. – Ты прекрасен, – бормочет Джеймс ему в рот. Регулус отталкивает его, глаза сверкают, щёки раскраснелись. – Иди, псих, – хрипит он, – пока мой брат не послал за тобой гребаный поисковый отряд. – Фу, – Джеймс отрывается от кровати. – Хорошо сказано. – Он хватает свою палочку и засовывает карту за пояс. – Ладно, я думаю... – он доходит до двери и оглядывается, Регулус всё ещё там, где он его оставил. – Ты в порядке? – спрашивает Джеймс. И он так много хочет сказать. Он хочет сказать ему обо всём. – Да, Джеймс, – медленно говорит Регулус. – Да, я в порядке. Я даже могу быть счастлив, если ты можешь в это поверить. Джеймс чувствует, что его лицо болит от размера расплывшейся улыбки. – Счастливого Рождества, Регулус. – Счастливого Рождества, Джеймс. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Он был уже на полпути к общежитию, когда вспомнил, что оставил мантию-невидимку в Астрономической башне. Пока он сбегал за ней и вернулся, утро уже наступило. Если бы он думал, то воспользовался бы мантией. С ней было бы проще пробраться в свою комнату, не привлекая внимания. Но он не думал. Поэтому, когда портрет распахивается и он забегает внутрь, то, конечно же, оказывается лицом к лицу с Сириусом. – О... Они оба замирают, глядя друг на друга. У Сириуса под глазами глубокие фиолетовые круги, волосы не в таком искусном беспорядке, как обычно, а больше похожи на катастрофу, как у Джеймса. – Долгая прогулка, – нарушает молчание Сириус. Голос ровный. – Э-э-э, да, – беспомощно отвечает Джеймс. Сириус окидывает его взглядом, прежде чем пройти мимо. – Душ должен быть свободен, Лунатик только что закончил. – Хорошо, спасибо, – Джеймс хочет сказать больше, гораздо больше, но он даже не знает, с чего начать. – Ох да, Джеймс? Он оборачивается, Сириус уже наполовину вышел из портрета. – У тебя рубашка наизнанку. Джеймс моргает, смотрит вниз на себя, снова моргает. – Черт, я... – но Сириус уже ушёл. – Блять. По какой-то причине он чувствует необходимость немедленно исправить эту ошибку, сбрасывает мантию к ногам и натягивает рубашку через голову. – О, давай-ка, парниша! Он уже наполовину надел рубашку, когда поднял глаза и увидел Алису, Марлин и Лили, спускающихся по лестнице в гостиную. – Сними её, Поттер! – дразнит Алиса. – Ха-ха-ха, – Джеймс натянул рубашку через голову до конца. – Идёшь с нами? – спрашивает она, кивая в сторону коридора. Джеймс качает головой. – Нет, мне ещё нужно принять душ. – Разве это не та одежда, которая была на тебе вчера вечером? – спросила Марлин, сморщив нос. – Э, да? – Джеймс чувствует, как буквально вибрирует от адреналина, кипящего в крови. – Не мог заснуть, пошел прогуляться, только что вернулся, теперь собираюсь принять душ. Нужен полный отчёт, МакКиннон? – Мерлин, Поттер, переводи дух время от времени, – говорит Алиса, прежде чем заглянуть ему через плечо. – Лили, дорогая, что-то случилось? Лили, кажется, на мгновение остановилась на лестнице, ошарашенно глядя на Джеймса. – Эванс? – спрашивает он немного обеспокоенно. – Ах, – Алиса наклоняется к Джеймсу. – Я думаю, твоё маленькое шоу возымело эффект. Это, кажется, пробуждает Лили. – Что? – говорит она, а затем быстро: – Пойдём, разве мы не торопились? – Она направляется к портрету, её веснушчатые щеки раскраснелись, а глаза решительно не смотрят на Джеймса. Алиса смеётся, когда Лили начинает тащить Марлин за руку. – Ну, похоже, мы внезапно торопимся, – она бьёт Джеймса по плечу. – Увидимся в поезде, ага? – Э-э-э, да, – говорит Джеймс, наблюдая за тем, как девушки выходят из портрета, не будучи уверенным в том, что знает, что только что произошло. В оцепенении он поднимает с пола мантию и поднимается по узкой лестнице в спальню. – Мерлин, Сохатый, где тебя черти носили? – спросил Питер, когда Джеймс рухнул на кровать. – На улице. Гулял, – лениво машет он рукой в воздухе и слышит, как Питер фыркает. – Ты говоришь так, будто всё ещё пьян. Джеймс только ворчит, не потрудившись оправдаться. Его глаза закрываются. Он слышит звук открывающейся и закрывающейся двери, когда Питер спускается к завтраку. Я даже могу быть счастлив. Регулус сказал это. Он сказал это из-за Джеймса. Он ещё несколько раз прокручивает в памяти воспоминания о Регулусе, мягком и смеющемся. Ему кажется, что он парит. – Джеймс? Он открывает глаза и видит, что над ним нависает Ремус, волосы мокрые от душа, выражение лица обеспокоенное. – Ты в порядке? Джеймс смеётся, пугая его. – Да, да, я в порядке, Лунатик, – он поднимается, потирая лицо. – Горячая вода осталась? Ремус гримасничает. – Немного, я бы дал ей минуту. Ты же знаешь, как Бродяга чертовски любит кипяток. Джеймс фыркает, наблюдая, как Ремус складывает пижаму и укладывает её в чемодан. – Ты рад вернуться домой? Ремус пожимает плечами, делая минутную паузу, прежде чем выпрямиться. – Я рад, что на каникулах не будет полнолуния, – он слабо улыбается Джеймсу. – Знаешь, если бы оно было, я бы заставил тебя прийти ко мне, – потому что это правда, они уже делали это раньше. Ремус кивает: – Да, я знаю, Джеймс. – Хорошо. Ты всё равно придёшь, да? На Новый Год? Пит тоже придёт. – Я... – его лицо выглядит напряженным, и он снова начинает возиться со своим чемоданом. – Я не знаю, может, я останусь с мамой, ей одиноко. Глаза Джеймса сужаются. – Ремус? – спрашивает он, потому что они оба знают, что это неправда. Родители Ремуса нормальные, они не Вальбурга, но Джеймс знает, что Ремус ненавидит этот дом. Эту деликатность. Чувство вины, от которого родители так и не смогли избавиться. Реальность, которую они, кажется, никогда не смогут принять. Парень вздыхает. – Я просто думаю... я думаю, что Сириус может не хотеть, чтобы я там был. Вот и всё. Ничего страшного. Джеймс спускает ноги с кровати и подходит к Ремусу. – Он хочет, чтобы ты был там, – говорит Джеймс с абсолютной уверенностью. – Джеймс... – Я знаю, что вы ссоритесь, – прервал он парня, – но я также знаю Сириуса. Я знаю, что он хочет, чтобы ты был там. И я знаю, что я хочу, чтобы ты был там. И Питер хочет, чтобы ты был там. И моя мама очень хочет, чтобы ты был там. Между нами говоря, ты всегда был ее любимчиком, – это вызвало тихий смех Ремуса. – Только не говори Бродяге, что я так сказал. – Крест на пузе, – Ремус делает движение пальцами, и Джеймс улыбается. – Так что, на самом деле, – продолжает он, – единственное, что имеет значение, это то, хочешь ли ты быть там? Возникает пауза, Ремус тревожно грызёт нижнюю губу, не глядя на Джеймса. – Хочу, – говорит он в конце концов. – Конечно, хочу. – Молодец, – Джеймс хлопает его по плечу, – тогда всё решено. Он бросает Карту и свою палочку на кровать и направляется в ванную комнату, выглядящую сейчас весьма привлекательно. – Джеймс? – Ремус окликает его, когда он доходит до двери, заставляя Джеймса обернуться. – Спасибо. Джеймс кивает, желая сказать что-то ещё, но не зная как, чтобы не усугубить ситуацию. – Ты не один, Ремус, – вот что вырывается у него в конце концов, и глаза его друга расширяются, – хорошо? Ремус кивает. – Хорошо. И Джеймс задается вопросом, сможет ли он однажды убедить всех людей, которых любит, в том, что это правда.