Choices

Регулусу было одиннадцать лет, когда он впервые влюбился в Джеймса Поттера. Это было очень некстати, поскольку он уже решил его ненавидеть. Не по каким-то очевидным причинам – напряжение между их семьями, надвигающаяся война – а потому что до того, как Сириус отправился в Хогвартс, Регулус был его лучшим другом. Они строили крепости, читали сказки и устраивали приключения на заднем дворе. Когда Регулусу снились кошмары, Сириус был рядом. Когда их мать сердилась, Сириус был рядом. Когда их отец заболел, Сириус был рядом. Но летом после первого года обучения в Хогвартсе Сириус мог говорить только о Джеймсе Поттере. Джеймс Поттер это, Джеймс Поттер то, Джеймс Поттер – разве он не такой замечательный? Регулус быстро стал презирать его. Его мать, похоже, разделяла это чувство. Не то чтобы они с Сириусом когда-либо особенно хорошо ладили, Сириус никогда не отличался умением вести себя тихо, сидеть спокойно или следить за чистотой своей одежды. Но они начали ненавидеть друг друга только после того, как Сириус поступил в Хогвартс. Когда появился Джеймс Поттер. Поэтому когда он сел в поезд в сентябре следующего года, и его мать вязко шептала ему на ухо обо всём, что она сделает с ним, если он, как и его брат, попадет в Гриффиндор, Регулус уже ненавидел Джеймса Поттера. Больше, чем кого-либо другого за всю свою маленькую одиннадцатилетнюю жизнь. Сириус затащил его в купе со своими друзьями. Люпин был добр, Петтигрю немного нервничал, а Поттер… Поттер едва взглянул на него. Кивок головы – и всё, а потом они с Сириусом заговорили друг с другом шутками, которых Регулус не понимал, и историями, в которых он не участвовал. И всё это время Джеймс Поттер ни разу не взглянул на него! И это бесило, потому что как он должен был донести свою сильную неприязнь к мальчику, если тот даже не удостаивает его взглядом? Конечно, после распределения всё это стало не так важно. Слизеринцы и гриффиндорцы – естественные враги. Они редко взаимодействуют друг с другом, разве что по принуждению, и, кроме того, Регулус был первокурсником, маленьким ребёнком. Для Сириуса никогда не имело значения, что он младше, но теперь у него был Поттер. Поэтому Регулус не часто виделся с братом. Или с друзьями брата. И в основном, он чувствовал себя потерянным. Он прогуливал уроки, тихий и сдержанный, не желая привлекать к себе слишком много внимания. Не хотел, чтобы его замечали. Именно так он всегда выживал на Площади Гриммо. Он полагал, что это сработает и в Хогвартсе. Он ошибался. Через несколько недель после начала занятий Северус Снейп застал его целующимся с мальчиком. Или – что, возможно, будет более точной формулировкой – мальчик целовал Регулуса. В свои одиннадцать лет Регулус не очень-то любил целоваться с кем-либо, он считал это занятие довольно неприличным, если быть честным. Но Роджер Флинт был старше, крупнее и, казалось, его не волновало, чего хочет Регулус. Он пытался объяснить это Снейпу, после того как Флинт убежал, но Снейп был достаточно добр, чтобы сообщить Регулусу, что это не имеет значения. Люди в любом случае будут считать его уродом. Поэтому в его интересах было сделать так, как скажет Снейп, и тогда никто ничего не узнает. Одиннадцатилетнему Регулусу и в голову не приходило, что Северус Снейп, у которого едва хватало сил поднять собственную палочку, не собирается выставлять Роджера Флинта педиком на всю школу. Всё, что он знал, это то, что он не хотел, чтобы узнал Сириус. Как мало изменилось. Поэтому он делал то, о чём просил Снейп: «Моя домашняя работа, Блэк», «Моя стирка, Блэк», «Толкни этого пуффендуйца с лестницы, Блэк». Регулус сделал всё это. В отличие от Сириуса, он всегда хорошо делал то, что ему приказывали. Несколько месяцев спустя он увидел, как Джеймс Поттер ударил Северуса Снейпа по лицу возле Большого Зала. И после этого было трудно не влюбиться в него. Регулус берёт эти воспоминания и кладёт их в коробку. А потом закапывает её. Он копает глубоко внутри себя, в самом темном, самом низком углу, и кладёт ее туда. Он кладет туда всего Джеймса. На Площадь Гриммо нельзя входить с опущенными стенами. – Госпожа Блэк ушла, но велела Кикимеру передать молодому хозяину Регулусу, что она вернётся к ужину ровно в шесть часов. Регулус кивает, неловко стоя посреди своей спальни и чувствуя себя призраком. Чужаком. – Кикимер готовит любимое блюдо хозяина Регулуса – жареного фазана. Регулус смотрит на эльфа и заставляет себя улыбнуться. – Спасибо, Кикимер, я очень ценю это. Эльф радостно кланяется. – Конечно, хозяин, Кикимер всегда хочет быть хорошим слугой для благородного дома Блэков. Регулус сглатывает. – Так и есть. Всегда. Ему нужно взять себя в руки, он знает это, он позволяет всему этому завладеть собой. Серые стены, тяжелый запах воздуха, недостающие фотографии на стенах. Он не может быть полон трещин, когда увидит её в первый раз. – Мой отец встал? – спрашивает он наконец. Кикимер кивает. – Да, сэр, он очень, очень взволнован встречей с мастером Регулусом, – эльф делает лучшую попытку улыбнуться, и, несмотря на все зубы, это выглядит странно. – Сейчас он будет пить чай, сэр, в своей постели. Регулус кивает. – Отлично, спасибо, Кикимер, на этом пока всё. Кикимер кланяется ему и выходит из комнаты, не поднимая головы. Регулус закрывает глаза, ощущая стены так же сильно, как видит их. Их вес, давление. В этом чертовом доме никогда нет воздуха. Он глубоко вдыхает, пытаясь успокоить тревожную дрожь, пробегающую по костям. Он выдыхает. Все эти чувства бесполезны, и с ними нужно покончить. Здесь нет смысла бояться. Лучше окутать себя слоем апатии, безразличия. Ничто не имеет значения. Если ничто не имеет значения, значит, ничто не болит. Он открывает глаза, вглядывается в тусклую комнату и чувствует, как по телу распространяется знакомое онемение. Хорошо, думает он, разжимая пальцы, чтобы снять напряжение с мышц. На Площади Гриммо нет уединения. Стены покрыты тенями Блэков прошлых лет. Они шепчутся, хмурятся и разбегаются. И все они принадлежат его матери. Они подчиняются её воле. Он чувствует на себе их взгляды, когда спускается на этаж ниже, и от них у него чешется кожа. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. Он останавливается у открытой двери отцовской спальни. Родители, конечно, не живут в одной спальне с тех пор как Регулус был маленьким. С тех пор, как его отец заболел. В его воспоминаниях отец – это возвышающаяся фигура с большими тёплыми руками и властным присутствием. Он никогда много не говорил, даже тогда, всегда молчал. Регулус знает, что он похож на своего отца так же, как и Сириус похож на их мать. Он уверен, что они оба мучились над этой истиной. Сейчас его отец сидит в кресле у окна в фланелевом халате, тёмные волосы пронизаны сединой, локоны, когда-то так похожие на локоны Регулуса, стали более жидкими. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. – Papa? [Папа?] Голова мужчины метнулась к дверному проему, настороженная, подозрительная, прежде чем он нашел лицо Регулуса, а затем улыбнулся. На мгновение показалось, что он почти не умирает. – Реджи! – он пытается встать, но шатается, силы покидают его. Регулус не сомневается, что именно Кикимер помог ему сесть в это кресло. Он быстро пересекает комнату, чтобы отец не пытался повторить попытку, и наклоняется, чтобы обхватить его руками. – Посмотри на себя, – восторгается отец, держа руки на плечах Регулуса, даже когда тот выпрямляется. – Ты вырос. Регулус закатывает глаза. – Прошло три месяца. Но отец только усмехается. – Не снаружи, а внутри, mon chou [мой милый], твои глаза стали гораздо мудрее, чем были этим летом. Регулус чувствует, как что-то щемит в груди, но быстро подавляет это чувство. Не стоит вспоминать всё, что изменилось с лета. Не здесь. Не сейчас. – Viens… – отец жестом указал на кресло напротив него, – asseyez-vous, asseyez-vous. Parle à ton père pendant un moment, parle-moi de ta vie, je deviens fou coincé dans cette. [Садись, садись, садись. Поговори со своим отцом немного, расскажи о своей жизни, я схожу с ума, будучи запертым здесь] Он говорит по-французски быстро, окончания слов сливаются. Орион провёл большую часть своего детства во французской деревне, поэтому, когда он устал, или пьян, или болен, язык выплескивается из него. Регулусу всегда нравилось, как его отец говорит по-французски, как глубоко его голос обволакивает гласные и обнимает конец каждого слова. Медленно и плавно, так, как английский никогда не будет звучать. Его мать ненавидит это, но только потому, что она не очень хороша в языке. Дорогие репетиторы не заменят настоящего общения, а Вальбурга не выносит, когда кто-то оказывается лучше неё. – Ладно, ладно, – Регулус садится. – На самом деле, мне нечего сказать. Я учусь, играю в квиддич, вот и всё, – пожимает он плечами. Его отец издаёт насмешливый звук, слегка наклоняясь вперёд в своем кресле. – Просто играешь? Думаешь, что сможешь сделать Финт Вронского, а Гораций мне не скажет, да? Регулус чувствует, как краснеет. – Это было не так уж впечатляюще. – Да ладно, я слышал, что мои доносчики говорят о тебе. Никогда не знаешь, может, ты станешь самым молодым игроком, подписавшим контракт с главной командой в истории квиддича, а? Никогда не узнаешь заранее. «Разве я не знаю заранее?» – почти говорит Регулус. Потому что они оба знают, что даже если к нему обратится какая-нибудь команда – в следующем году, через два года – Вальбурга никогда этого не допустит. Он нужен для дела. Всё остальное – пыль. – Может быть, – отвечает он вместо этого, глядя в окно, где небо почти такое же серое, как обои. – Они действительно держат тебя здесь всё время под замком? Его отец раздражённо ворчит. – Чертовы целители. Не дают мне ничего делать. – Они только пытаются помочь. – Конечно, они так говорят. Регулус закатывает глаза и поворачивается к отцу, который тут же поднимает руки вверх в знак поражения – Реджи, не смотри на меня так. Я выполняю приказы, делаю то, что они говорят, клянусь, mon petit [мой маленький]. – Лучше бы так и было. – Так и есть, так и есть, почему ты думаешь, что я такой несчастный, а? – он бросает Регулусу игривую ухмылку, которую мальчик изо всех сил старается вернуть. – Тогда ладно. – Тогда ладно, – насмешливо передразнивает его отец. – Я не так сказал. – Это точно, mon chou [мой милый]. Вместо ответа Регулус тянется за одним из бисквитов на нетронутой тарелке перед ним, разглядывая худую фигуру отца, пока откусывает первый кусочек. – Ты не ешь, – говорит он после того, как проглотит. Это не вопрос. Его отец – это оболочка того, чем он когда-то был, плечи ссутулены, кожа свисает с костей неестественным образом. – Я ем, – пренебрежительно говорит отец, но Регулус только хмурится, запихивая в рот остатки печенья. – Недостаточно. Орион смеется. – Боже, кто здесь родитель? Я не знаю, думает Регулус, ты мне скажи. Но и во второй раз он прикусывает язык. Его отец делает паузу, нервно бросая взгляд в сторону двери. – Её здесь нет, – говорит Регулус, отвечая на вопрос, который не был задан. Орион кивает. – Ты говорил со своим братом? Сердце Регулуса падает. Сириус – опасная тема в этой семье, и он не уверен, что сейчас готов пройти по этому минному полю. – Да, – медленно произносит он, не уверенный, что ещё может сказать, когда отец так смотрит на него. – Он... в порядке. Его отец мягко улыбается. – Это хорошо. Регулус только кивает, глядя назад в окно. Когда Сириус впервые покинул Площадь Гриммо, между ним и Регулусом был вбит клин. В тот самый момент, когда в его жизни появился кто-то, кто может поддержать, кроме брата. Уже тогда между ними не заладилось. Но только прошлым летом Регулус понял, что между ними всё кончено. Не в ту ночь, когда Сириус сбежал, ни в какую-то взрывную или явную ссору. Это был тихий момент, когда Регулус прислонился к двери спальни Сириуса, а брат игнорировал его. – Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сделал, Сириус, – спросил он, чувствуя себя в равной степени раздраженным и извиняющимся. Сириус вздохнул, потирая глаза, словно разговор с Регулусом был утомительным. Возможно, так оно и было. – Я хочу, чтобы ты дал отпор, – наконец сказал Сириус, впервые за весь день обращаясь к Регулусу. – Дал отпор. Регулус ответил прежде, чем успел подумать об этом, прежде чем вспомнил, с кем он говорит; – В чём смысл? Сириус посмотрел на него, посмотрел так, словно никогда не видел его раньше. Как будто он понятия не имел, кто он такой. А может, и не имел. – Регулус? Он мгновенно встает на ноги, руки словно прилипают к бокам, когда мать входит в комнату. Это невысокая женщина с тёмными, убранными назад волосами и развивающейся у ног чёрной мантией. У неё глаза Сириуса. – Maman [мама], – произносит он жестко, не зная, какое из её лиц сегодня предстанет перед ним. Она окидывает его взглядом, прежде чем шагнуть вперед и резко взять его подбородок указательным и большим пальцами. – Ты похудел. Он не знает, что на это ответить, поэтому ничего не говорит, оставаясь послушным и молчаливым, пока она рассматривает его. – И у тебя слишком длинные волосы. Иногда он завидует маглам, которым приходится вкладывать столько энергии и намерений во все свои действия, которым приходится везде ходить, всё подбирать, ждать, пока всё закончится. Для волшебников всё это значит гораздо меньше. Все слишком просто. Слишком быстро. Слова едва успевают вырваться из уст матери, как он чувствует ледяные пальцы ее магии. Кудри безжизненно падают к его ногам. Он на мгновение опускает взгляд, скорбя. – Лучше, – его мать отступает назад, любуясь своей работой. – У тебя хорошие оценки? – резко спрашивает она, смена темы внезапна, но не удивительна. Вальбурга редко расточает слова, когда речь идёт о её детях. – Да. Она кивает. – Спускайся, ужин готов. Завтра твои кузины будут здесь. Регулус чувствует, как его желудок сжимается, когда она идет к двери. – Когда они приедут? – он надеется, что мать не услышит напряжения в его голосе. – В полдень, – бросает Вальбурга через плечо, одной ногой уже в коридоре. Регулус испускает дрожащий вздох, затем поднимает руку к своим недавно подстриженным волосам. Ну, стрижкой это назвать язык не повернётся. Волосы короткие, колючие и прилегают к коже головы. Не полностью, но примерно настолько коротко, насколько это вообще возможно. Это не должно быть больно. Он не понимает, почему ему больно. По дороге за дверь он сбрасывает волосы на пол. Он хочет полетать, но места нет. Не здесь, в городе, в доме, спрятанном за слоями, за тонной секретных чар. Поэтому вместо этого он отправляется на пробежку. Воздух хрустящий, тротуар только что очищен от снега. Регулус видит, как дыхание замирает на губах, когда он снова и снова выдыхает. Он не знает, сколько бег занимает времени, но если судить по ноющей боли в мышцах, то довольно много. Но всё равно этого недостаточно, всё равно он не может заставить себя успокоиться, затихнуть. Поэтому он продолжает идти. Квартал за кварталом. Солнце уже полностью на небе, яркий день для декабря, хотя и не теплый. Он не позволяет себе думать ни о чем, кроме как о следующем шаге, кроме борьбы со слабостью в ногах. Он отгораживается от мира за пределами Лондона. За пределами Площади Гриммо. Он не думает о Хогвартсе. Ни о чем, что происходило в нём. И всякий раз, когда эти мысли или чувства пытаются вырваться на поверхность, он достает новую коробку. Он роет новую яму. Он закапывает себя все глубже и глубже. Когда он приходит домой, он едва может стоять на ногах. – Мастер Регулус пропустил завтрак, – недовольно говорит Кикимер, когда Регулус втаскивает себя на кухню после душа, в свежей одежде и с лёгкой головой. – Прости, Кикимер, – говорит он, садясь за стол и наблюдая, как эльф суетится, готовя обед. – Госпожа сказала Кикимеру, что он не может кормить Регулуса сейчас, что ему придется подождать своих кузин. Регулус медленно кивает, опираясь подбородком на сложенные руки, и делает глубокий вдох. Пахнет карамелизованным луком и ростбифом. Его желудок реагирует соответствующим образом. Кикимер бросает на него взгляд через плечо, но Регулус не двигается. – Я подожду, – говорит он, успокаивая эльфа. Но Кикимер только качает головой. – Я не могу кормить мастера Регулуса, вы понимаете? Мне так сказали, поэтому я не буду, – Регулус открывает рот, чтобы ещё раз подтвердить, что он понимает, когда перед ним появляется тарелка с хлебом и сырами. – Кикимер очень хотел бы помочь мастеру Регулусу, но он просто не может пойти против воли своей госпожи. Регулус моргает, поднимает голову с рук, и губы растягиваются в небольшой улыбке. – Спасибо, Кикимер, – он потянулся за едой, ещё больше проголодавшись, когда она оказалась перед ним. – Не благодарите меня, я ничего не сделал, – но он клянется, что видит, как эльф подмигивает. Регулус всегда больше всего любил кухню, может быть, потому что это самое теплое место в доме, или потому что Кикимер всегда дает ему немного того, что готовит. Возможно, думает он, потому, что остальные члены его семьи никогда сюда не заходят. Даже Сириус, когда он ещё был рядом. Это хорошее убежище. Место, где ему легче дышать. Кухня частично под землей, окно над раковиной находится на одном уровне с травой в саду. Стены сделаны из необработанного камня, камин огромный и глубокий, позволяющий готовить и варить любые блюда. Пол и стол из нелакированного дерева – всё в этом помещении мягкое и естественное, лишенное искусственности, которой наполнена вся остальная часть дома. Здесь нет ни портретов, ни вычурных украшений, ничего не покрыто золотом или слоновой костью. Регулус представляет себе, что именно таким должен быть настоящий дом. Он заставляет себя расслабиться во время еды, заставляет свои плечи опуститься ниже шеи, заставляет мышцы перестать напрягаться. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. Он в порядке. Всё в порядке. Он делал это дюжину раз до этого, нет причин, чтобы сейчас было по-другому. Ощущение, когда оно приходит, похоже на падение в замерзшее озеро, только медленнее. Оно начинается с головы и струится по телу, руки замирают, недвижимые, а затем внезапно падают обратно на стол. Встань. И он встает. Прежде чем успевает подумать о том, что голос не его собственный, или о том, что за неестественное спокойствие вдруг поселилось внутри его костей. Повернись. Беллатриса ухмыляется ему, дикие каштановые локоны каскадом ниспадают по спине, а Родольфус бросается на стул рядом с Регулусом, выглядя совершенно скучающим. – О, маленький Регулус, – она прижимает кончик своей палочки к его лбу, и он хочет пошевелиться, хочет, хочет отбросить её, но не может. Он не может двигаться. Он едва может думать. – Ты никогда не учишься, да? – Она проводит палочкой по его носу, по губам, смахивает её с края подбородка. На колени, говорит голос в его голове. Его тело с болезненным треском падает на твердый каменный пол. Он чувствует, как дрожит, слышит сбивчивое дыхание в ушах. Она в его голове. В его коже. – Какой трюк он раньше делал? – она ходит вокруг него, проводя рукой по его бритой голове. Родольфус наклоняется вперед, опираясь локтями на колени, лицо оказывается в поле зрения. Регулус не может повернуть голову, не может следовать за кузиной, не может отвести взгляд от пустых глаз ее мужа. – Голос, – говорит он, уродливая улыбка растягивает его лицо. Беллатриса смеется. Лай, приказывает голос. Лай, лай, лай. И он лает. Стоя на коленях, он лает. – Хватит, – Беллатриса останавливается перед ним, всё ещё смеясь. Стоп. Он затихает, горло пересохло, он пытается отбиться от ее присутствия в своей голове и терпит неудачу. Он терпит неудачу каждый раз. Беллатриса выставляет ногу, гладкая черная кожа сапога упирается в его солнечное сплетение. Регулус едва замечает давление. Его ребра уже слишком сильно сжаты. Его легкие едва могут дышать. – Поцелуй его, – говорит она, в её голосе явственно слышится веселье, Родольфус фыркает на заднем плане. Поцелуй. Он пытается. Правда. Пытается вытащить свою силу воли из-за завесы заклинания. Но это лишь отдаленный крик. Приглушенный голос. Поэтому он делает то, что ему говорят. Разве не так всегда? – А вот и ты, – это его мать, он не видит её, потому что Беллатриса не приказала ему посмотреть, не позволила ему оторвать рот от её туфли. Но ему это и не нужно. Он узнал бы её голос где угодно. Возникает короткая пауза, он не уверен в том, какое выражение на её лице, что она думает о развернувшейся сцене. – Идём, обед готов, Нарцисса и Люциус в столовой, – и затем, холодно переводит взгляд на него: – Честно говоря, Регулус, ты должен научиться укреплять свой разум. Мы это практиковали. Они практиковали. Снова и снова. К концу лета Регулус чувствовал себя сырым куском мяса, словно его тело было вывернуто наизнанку. Он услышал звук маминых туфель, когда она уходила. – Жаль, – Беллатриса сбрасывает его со своей ноги, – похоже, время игр закончилось. Он задыхается, когда заклинание отпускает его, и падает обратно на пол и едва успевая подставить руки, чтобы не удариться грудью о пол. Всё тело дрожит. – Пойдём, кузен, мы не хотим заставлять твою маму ждать. Он не может поднять голову, она слишком тяжелая, комната кружится. Он смотрит на их ноги – Родольфус встает с кресла, они вдвоем выходят в коридор. Вдох. Выдох. Его кожа липкая от холодного пота. Вдох. Выдох. Он едва успевает повернуть голову, прежде чем его начинает рвать по всему полу кухни. Он не понимает, как рвоты может быть так много, если он почти не ел. Можно подумать, что за столько времени он привык к этим ощущениям, но легче не становится. Чувство беспомощности. Легче не становится. А он не становится сильнее. Регулус рухнул на спину со вздымающейся грудью, пытаясь сосредоточиться на успокаивающем ощущении холодного пола на своей коже. Проходит всего несколько мгновений, прежде чем над ним появляется обеспокоенное лицо Кикимера. – Мастер Регулус, должно быть, уже встает, – говорит он, кладет маленькую руку на спину Регулуса и помогает ему подняться с земли. Щелчком пальцев он подносит к губам Регулуса стакан с водой. Он с благодарностью пьет. – Спасибо, – сипит Регулус. – Извини за... – он жестом показывает на лужу рядом с ними, но Кикимер только качает головой и снова щелкает пальцами, оставляя после себя чистый пол. – Что такое беспорядок для домового эльфа? Регулус почти улыбается. – Регулус! – раздается голос его матери. Она не кричит, она приказывает. Разница есть. Он вздрагивает, передавая воду обратно Кикимеру, и неуверенно поднимается на ноги. На секунду комната раскачивается. Вдох. Выдох. – Мастер Регулус? Редж пытается натянуть улыбку. – Всё в порядке, Кикимер. Просто нужно добраться до стола, верно? Ему не нужно видеть своё лицо, чтобы понять, насколько бледно он должен выглядеть. Слабак. – Кикимер подаст суп... Но Регулус качает головой. – Нет, лучше ничего не менять. Ты знаешь, какие они. Кикимер лишь беспомощно смотрит на него в ответ. Весь путь по коридору в столовую Регулус опирается о стены, чтобы не упасть, и убирает руки лишь в тот момент, когда появляется в поле зрения семьи. В столовой, как обычно, стоит длинный чёрный стол. Во главе, разумеется, его мать – отца в комнате вообще нет, он лежит в постели, как полагает Регулус – с одной стороны сидят Беллатриса и Родольфус, а с другой – Нарцисса и Люциус. – Вот и он, – улыбается ему Нарцисса, волосы которой стали светлыми, как у её жениха. Она встает со стула и обнимает его, от чего Регулус изо всех сил старается не отстраниться. Он не хочет, чтобы к нему прикасались. Не сейчас. – Мерлин, ты такой большой, что большую часть времени я не могу в это поверить. Он жестко улыбается, когда она усаживает его на сиденье рядом с собой. Люциус кивает головой в знак признательности, и Регулус делает то же самое, хотя от этого у него бурчит в животе. На столе стоят закуски, но Регулус не уверен, что его не стошнит, если он съест хоть что-то, поэтому предпочитает сосредоточиться на своей тарелке. Глазами – только на красивый узор, руки – сжать на коленях. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. – О чём ты там говорил, Родольфус? – отстраненно оглядывает его мать, прежде чем вернуть своё внимание к мужу племянницы. – Минчам согласился поставить больше дементоров вокруг Азкабана, он объявит об этом на следующей неделе, новые меры безопасности. Поставим всех проблемных Пожирателей Смерти на место. Глаза Регулуса поднимаются на гогочущий смех, вырывающийся изо рта Беллатрисы. – Значит, он не знает? – мягко замечает Вальбурга. – Минчам? Ни малейшего понятия. Он вполне доволен Люциусом и мной за то, что мы предложили это, не так ли, Лу? – Родольфус надрезает одну из булочек на столе, жестом указывая на человека напротив себя. – Ценит наш деловой подход, – сухо отвечает Люциус, вызывая новый смех Беллатрисы. – А дементоры, мы можем на них положиться? – продолжает его мать. Родольфус пожимает плечами. – Конечно, для того, что нам нужно, – говорит он с полузакрытым ртом, лениво жуя. – Министерство никогда ничего для них не делало, а наш Лорд может быть очень убедительным. Будут ли они сражаться с нами или нет, я не могу сказать, но могу обещать, что они не будут сражаться против нас. – Значит, они отпустят пленников? – спросила Нарцисса, слегка наклонившись вперед. Родольфус кивает, сглатывая. – Мы пойдем за ними, и дементоры отпустят их. Без вопросов. – Хорошо, – говорит его мать, когда Регулус чувствует, как что-то начинает царапать его кожу. – Так им будет сложнее замедлить нас. – Не то чтобы они были в состоянии сделать это в любом случае, – сухо говорит Люциус, и над столом повисают самодовольные взгляды и негромкие смешки. Раздается шум воздуха, и вдруг перед ними появляются дымящиеся кастрюли и блюда. – Ах, отлично, – его мать садится ровнее, – всё, обед подан. Несколько часов спустя они все еще разговаривают. Обед у них никогда не длится разумное время, затягиваясь до позднего вечера и ночи. Как только выпито достаточное количество бренди и бокалов вина, Регулус ускользает. Это облегчение – тихая темнота его комнаты. На мгновение он прислоняется лбом к стене и выдыхает. Ничто не имеет значения. Ничто не имеет значения. Ничто не имеет значения. Он думает о том, чтобы навестить отца, но боится, что разбудит его (или что они услышат его внизу). Что они поймут, что он ушел. Нет, лучше остаться здесь. Тишина. Только прошлым летом он понял, каким щитом был для него Сириус. Было легко исчезнуть, когда брат был рядом. Жалко, он знал, но Сириус всегда справлялся с этим так хорошо. Он вставал после каждого удара, как будто даже не чувствовал его. Казалось, его ничто не трогает. В то время как Регулусу все кажется водой в легких. Дверь открывается, и Регулус оборачивается: Люциус выбивает палочку из его руки одним щелчком своей. Блять. – Прячешься? – улыбается старший мужчина, прижимая его к стене. От него разит алкоголем. – Уходи, Люциус. – Он смотрит не на его лицо, а куда-то за левое плечо, так безопаснее. – Ну, ну, не очень мило с твоей стороны, – он хватается за челюсть Регулуса, вытягивая ее вперёд хваткой, от которой, без сомнения, появятся синяки. – Мы уже говорили о твоем ротике. Второй раз за этот день Регулус чувствует, что его сейчас стошнит. Люциус слишком близко – слишком чертовски близко, и он не может… не может дышать. Он не может выносить все эти руки на себе. Это заставляет что-то глубоко внутри него болеть. Он хотел бы заговорить, но хватка Люциуса слишком крепкая. Его рот слишком удушающе давит на него. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. Если ничто не имеет значения, значит, ничто не болит. Регулус наносит удар коленом в живот Люциуса, заставая мужчину врасплох, что позволяет отбросить его и броситься за своей палочкой, лежащей на полу у двери. Его пальцы только-только обхватили рукоятку, когда он почувствовал резкую боль, пронзившую его насквозь: остроносая туфля Люциуса врезалась ему в бок. Он не успевает, он никогда не успевает. Внезапно он оказывается на спине, а нога Люциуса давит ему на грудь. – Что это было, черт возьми, ты, маленький сопляк? – прошипел он, направляя палочку на лицо Регулуса. Его грудь сопротивляется весу Люциуса. – Я не буду этого делать, Люциус, я больше не буду этого делать. Люциус приподнимает бровь: – Ты больше не будешь этого делать? – ледяным тоном повторяет он, надавливая на Регулуса, чтобы подчеркнуть, заставляя его задыхаться, когда воздух вырывается из его тела. – Они заметят, что ты ушел, – теперь он чувствует отчаяние, рука нащупывает на полу свою палочку, не уверенная, куда она делась после того, как его пнули. На губах Люциуса застыла тошнотворная усмешка. – Ты думаешь, им не всё равно? Регулус сглатывает с большим трудом. – Нарциссе не всё равно, – с трудом выдавливает он. – Так что если не хочешь, чтобы она отрезала твой чистокровный член, то убирайся из моей комнаты, пока я не начал кричать. Регулус никогда не знал, как бы Сириус поступил в такой ситуации. Хотя, по его мнению, он, вероятно, не так уж часто попадает в такое дерьмо. Никто не смотрит на Сириуса и не думает «слабак». Глаза Люциуса напряжены, когда он наклоняется вперёд, сближая их лица и наклоняя свое в сторону. Как будто Регулус экспонат, который он пытается разгадать. А затем он улыбается. – О, Регулус, ты нашел себе мальчика? Регулус стискивает зубы, чувствуя, как внутри него грохочет коробка. Но он держит её закрытой. Он держит её зарытой, держит свои мысли пустыми от лица, голоса и рук, которые никогда не просят больше, чем он может дать. – Знает ли он, какой ты на самом деле? – Люциус издал жестокий смешок. – Червяк. Жалкий, покорный и использованный. Это не должно быть больно. Он не знает, почему больно. Проходит несколько мгновений напряженной тишины, прежде чем Люциус выпрямляется, убирает ногу с Регулуса и разглаживает мантию. – Будь по-твоему, – тянет он высокопарно, Регулус задыхается на полу под ним, – но знаешь, – продолжает он, остановившись у двери, свет из коридора жестоко режет темную комнату, – в конце концов, он всё поймет. Какая ты грустная маленькая шлюшка. И я не могу представить, что он захочет тебя после этого. Регулус не двигается с места, пока снова не остается один. Садится у стены и подтягивает колени, упираясь в них головой. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он рассеянно спрашивает себя, приходится ли другим людям напоминать себе о необходимости дышать, или только ему? Видите ли, Роджер Флинт был первым мальчиком, которому было все равно, чего хочет Регулус. Но он не был последним. Я хочу, чтобы ты сопротивлялся. Так сказал Сириус. Правда в том, что Регулус остался не потому, что очень сильно переживает за дело своей семьи. За превосходство чистокровных. Он допускает, что иногда в их словах есть смысл, но он не уверен. На самом деле Регулус остался потому, что не думает, что сторона Сириуса может победить. Что у них вообще есть хоть какой-то шанс. Его родители, их друзья, у них так много власти. Столько денег и влияния. Я хочу, чтобы ты сопротивлялся, – сказал Сириус. Но в чём смысл? Какой смысл бороться за проигранное дело? Регулус проводит рождественское утро со своим отцом. Кикимер помогает ему спуститься в гостиную, где горит огонь, сверкает елка, и отец заставляет его открыть все подарки, словно он всё ещё маленький ребенок. Они пьют горячий шоколад и едят блины. Его отец начинает петь «Jingle Bells», ужасно не попадая в ноты, и когда Регулус не может заставить его остановиться, он присоединяется. Его матери нет дома. У неё совещания. По словам его отца, в последнее время у неё их очень много, хотя он довольно смутно представляет, с кем они и о чем. Регулус не настаивает на этом. Он действительно не хочет знать. – Ты помнишь, когда тебе было шесть... – Мне уже не нравится, к чему всё идет, – смеется Регулус с пола, он опирается на локти, ноги вытянуты перед собой, и он смотрит на отца. Он все ещё в пижаме, хотя уже почти час ночи, его отец тоже, хотя в эти дни он редко бывает в чем-то другом. На заднем плане звучит рождественская пластинка Селестины Уорбек. – Нет, нет, это хорошее воспоминание, – усмехается его отец. – Я не уверен, что наши определения хорошего совпадают, но продолжай. – Oh il pense qu'il est si drôle [О, тебе кажется, что ты забавный]? Немного уважения не убьет тебя, а? – он подмигивает Регулусу, закатывающему глаза. – Ты едва начал ходить, – он протягивает руку на уровне талии. – И ты следовал за Сириусом везде, куда бы он ни пошел, вы двое были абсолютно неразлучны. Я следовал за ним повсюду до того дня, когда он сел в поезд, думает Регулус, но не говорит. Его отец редко бывает в таком хорошем настроении, и он не хочет его портить. – И снег шёл всю ночь, сугробы были практически по шею... – Ты преувеличиваешь, папа. – Нет, не преувеличиваю, где-то есть фотографии, я уверен. В общем, мы отвернулись от тебя на две секунды, клянусь, мы... не знаю... убирались на кухне или что-то в этом роде. А потом вы исчезли, пуф! – Нам было шесть и семь лет, мне трудно поверить, что мы были настолько скрытными. – О, но вы были, мы обыскали весь дом, выкрикивая ваши имена, мама была совершенно вне себя, а потом я выглянул в окно и увидел маленькую красную рубашку, привязанную к палке на вершине снежного вала. Регулус действительно помнит это. Помнит, как сильно у него болели руки от копания в снегу, помнит, как он был рад, когда Сириус сказал ему, что он хорошо поработал. – И вот мы выходим на улицу и видим, что вы двое превратили весь задний двор в снежную крепость, и тут появляется Сириус и совершенно официально сообщает нам, что мы находимся на его территории. Регулус тоже помнит это, помнит, как оставался позади, внутри своих маленьких снежных туннелей, наблюдая, как Сириус встречается с их родителями, один. Всегда один. – Сказал, что будет жить в своем форте и что раз он больше не под нашей крышей, то не должен следовать нашим правилам. – Его отец начинает смеяться, уже не громко, как раньше, а тихо, грубо. Заканчивается кашлем. – Ты в порядке, папа? – Регулус подается вперед, кладет руку на спину отца. – Oui, oui, [да, да,] я в порядке, Реджи, я в порядке, – выдыхает он, откинувшись в кресле. – Вы двое были такими сорванцами, – улыбается он про себя. – Вы всё ещё говорите да, в школе? – Да, папа, – снова лжет он. – Да, всё время. – Хорошо, это хорошо, – его глаза закрываются, дыхание всё еще сбивается в груди. Для того, чтобы устать, отцу нужно не так много. – La famille est importante ma chère, ton frère par-dessus tout, il s'en remettra... [Семья – важнее всего, мой милый, твой брат поймёт это]. Он вернётся, – его английский и французский сливаются воедино. Нет, у Регулуса не хватит духу сказать ему об этом, нет, я не думаю, что он это сделает. – Может быть, пришло время вернуть мастера Блэка в его постель? Регулус вздрагивает от внезапного появления Кикимера, его рука сжимает руку отца словно в попытке защитить, прежде чем он заставляет себя расслабиться. – Да, да, это хорошая идея, – опускает он глаза. – Давай, папа, отведём тебя наверх, хорошо? Его отец ворчит, но не сопротивляется, как ожидает Регулус. – Joyeux Noël mon fils [С Рождеством, сынок], – бормочет он, когда Регулус помогает ему лечь в постель, натягивая одеяло до самых плеч. Он засыпает почти сразу же, как только кладет голову на подушку. – Joyeux Noël, Papa [С Рождеством, папа]. Он делает небольшую паузу, вспоминая тот снежный день. Сириус был так взволнован. Это наше, сказал он Регулусу, здесь будем только мы, они не смогут войти. Вальбурга вняла его голосу. Один взмах ее палочки, и Сириус не мог говорить три дня. Это, конечно, не было частью истории их отца. Никогда не было. Регулус доходит до коридора возле своей спальни, прежде чем остановиться и посмотреть на противоположную дверь. Он не видел ее открытой с прошлого лета. С тех пор, как он уехал. Это глупо, очень глупо, но он все равно идет к ней, нащупывает рукой дверную ручку. Здесь даже всё ещё пахнет Сириусом – средствами для волос и кожаными ботинками. Стены покрыты красным и золотым, над головой ревут львы. Прошлым летом их мать несколько дней просидела в этой комнате, пытаясь содрать их, но какое бы заклинание ни использовал Сириус, оно было сильным, потому что ни один плакат не отклеился. В ночь отъезда он не успел ничего забрать, поэтому его комната осталась без изменений. Как будто в любую минуту он может войти обратно. Регулус делает неуверенный шаг вперед, к знакомой кровати, руки шарят по стенам и комодам, словно пытаясь убедиться, что они действительно здесь. Раньше он проводил в этой комнате много времени. Читал, играл, прятался от монстров. Она отличается от остального дома. Даже когда его нет, его присутствие так сильно ощущается. Он проникает в каждый угол. Несломленный. Сильный. Регулус присаживается на край кровати, блуждает глазами по комнате и задерживается на фотографии на прикроватной тумбочке. Дрожащей рукой он тянется к ней, обрамленной в неуклюжую пластиковую штуку. Это Сириус и его друзья, где-то в Хогвартсе, возможно, на третьем курсе. Джеймс разражается смехом, улыбка расплывается по его лицу, когда он откидывает голову назад. Регулус знает этот смех, знает, на что он похож по звуку, ощущениям и вкусу. Коробка затрещала внутри него, умоляя открыть ее, подумать обо всем, о чём он не может позволить себе сейчас. Не сейчас, пока он находится в этом доме, который так и жаждет разорвать его на части. И всё же он отклеивает заднюю часть рамки и убирает фотографию в карман. Идиот. Он вздыхает в последний раз, окидывает взглядом комнату, прежде чем встать и направиться обратно в коридор. – Что ты делаешь? Он замирает, держа руку на дверной ручке. – Регулус? – жестко окликает его мать с верхней площадки лестницы. – Что ты там делал? Он почти смеется. Потому что конечно. Конечно, она пришла домой сейчас. – Я хотел посмотреть, подходит ли его экипировка для квиддича, – говорит он ровным, отточенным годами голосом. Он действует на большинство людей. – Ты лжёшь мне? – спрашивает она, подходя ближе, и Регулус пытается взять свой пульс под контроль, волосы поднимаются у него на затылке, когда ее тёмные глаза устремляются на него. – Нет. Но, конечно, уже слишком поздно. Он знает, что произойдет, ещё до того, как она поднимет палочку. До того, как она прошепчет заклинание. Его обжигает, когда она проникает в его мысли, перелистывая их, как страницы книги. Они проносятся перед его мысленным взором с бешеной скоростью, отчего у него кружится голова. Но он был осторожен. Он был готов. Он отложил все вещи, которые могли причинить ему боль, он закопал их глубоко. Она не найдет их, она не... Кроме фотографии. Она хватает её, сосредотачиваясь на подвижных лицах молодых парней. Нет, жалобно думает Регулус, надеясь, что она не слышит, пытаясь заглушить собственные мысли, но они не прекращаются. Нет, оставь их в покое. Оставь его в покое. Он задыхается, когда она отступает. – Отдай его мне, – холодно говорит она. Он смотрит на нее, не понимая, почему это кажется ему предательством. – Регулус. Сейчас же. Медленно он достает фотографию, едва успев вытащить её из кармана, прежде чем она вырывает её у него, не сводя глаз с его лица, даже когда поджигает её, позволяя ей упасть на пол и свернуться в клубок. Превращая фото в пепел. – Он не твой брат, – и Регулус почти вздыхает от облегчения, что она не смогла определить, на ком он сосредоточился. – Ты понимаешь? – Oui maman [Да, мама]. Ее проницательные глаза изучают его с ног до головы, посылая дрожь вдоль позвоночника. – Этим летом ты примешь Метку. Он моргает. – Что? – Пришло время, Регулус, ты должен занять своё место. Место Сириуса, имеет она в виду, но он не говорит этого вслух. – Я не закончил школу, – знает, конечно, что это не имеет значения. – А тебе и не нужно, как будто там научат чему-то стоящему. Я разрешила тебе вернуться в этом году только потому, что твой отец настоял. Он ничего не говорит. Ему нечего сказать. Ничего, что не закончилось бы для него болью. – Все меняется, Регулус, – она уходит, а фотография остается холодной кучкой пепла на полу, – и ничто не будет прежним, когда мы закончим. Ему интересно, хочет ли она, чтобы это прозвучало как угроза. Он думает, что, скорее всего, да. Это Сириус научил его трюку с коробкой. Научил его прятать эмоции в своей голове. Он задается вопросом, делает ли его брат это иногда. Всё ещё прячет части себя. Или теперь, когда он свободен от этого места, ему это не нужно? Если он может вспоминать без страха? Он хотел бы спросить его. Он уверен, что никогда этого не сделает. Он просит Кикимера высадить его в Лондоне. Он понимает, что прибудет на два часа раньше, но больше не может находиться в этом доме. Он не идёт в Косой Переулок, как обещал, или на платформу 9 и 3/4. Вместо этого он находит скамейку на магловском вокзале и садится, откинувшись назад и закрыв глаза, слушая, как вокруг него снуют толпы, как прибывают и отбывают поезда, как голос через громкоговоритель гудит в ушах каждые пять секунд. Он чувствует... нежность. Нервная дрожь внутри его кожи обещает, что не потребуется много усилий, чтобы разорвать его на части. – Регулус? Он охает, глаза распахиваются, сердце ударяется о ребра. Его палочка находится в кобуре на внутренней стороне руки, но он не осмеливается достать её здесь. Над ним стоит женщина средних лет, у нее темно-каштановые волосы с одной белой полоской спереди, заплетенные в косу, спускающуюся по спине. У неё доброе лицо. Она мягко улыбается ему. – Меня зовут Юфимия Поттер, – протягивает она руку. Регулус чувствует, как что-то пронзает его грудь, что-то тянется к его нутру. Он смотрит на неё и опускает глаза на её руку. – Я... – встряхивается он. – Простите, миссис Поттер, приятно познакомиться, – он протягивает руку и отвечает на её тёплое и сильное рукопожатие. Теперь, когда она представилась, он не может не видеть этого – сходства между ней и её сыном. Коробка снова дребезжит, в ней собраны все его чувства и мысли, с которыми он всё ещё не чувствует себя достаточно сильным, чтобы встретиться лицом к лицу. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Это будет слишком. – Могу я присесть? – кивает она на пустое место рядом с ним. – Да, конечно. Он не знает, что делать со своими руками, и в конце концов обнаруживает, что они суетливо лежат у него на коленях, а его глаза не могут встретить её взгляд. – Я вижу, ты тоже жаворонок? – добродушно говорит она. – Мальчики пошли в Косой Переулок, но мне всегда нравилась эта станция, отличное место для наблюдения за людьми. Мальчики. Он не уверен, что сможет вести этот разговор прямо сейчас, он уже чувствует себя на грани срыва. – Ты рад новому семестру? Слышала, у вас скоро игра в квиддич? Этот вопрос заставляет его поднять глаза и встретить её пристальный взгляд. У него есть опыт игры в «гляделки», но у неё другой взгляд. Не подавляющий. – Слышали? – это всё, что ему удается вымолвить, и её улыбка становится немного более озорной. – О да, я столько раз слышала о твоём финте, что мне кажется, будто я сама была там. Он с трудом сглатывает, не зная, что делать с осознанием того, что он стал темой для разговора в семье Поттеров. – Знаешь, мой сын – немного открытая книга, – продолжает она. Регулус действительно знает. Он одержим этим. Он боится этого. – Я никогда не уверена, значит ли это, что я сделала что-то правильное как мать или что-то неправильное, но сейчас уже слишком поздно в любом случае, как мне кажется. – Её взгляд спокойно переходит на спешащих мимо них прохожих. – Но боже, как же он светился, когда говорил о тебе. Она снова смотрит на него, и внезапно в его груди становится слишком тесно. «Пожалуйста, остановитесь», – хочет он сказать ей, но не уверен, что это действительно так. Часть его жадна до её слов. Он голоден. Отчаянно хочет большего. – Регулус, я хочу, чтобы ты знал, – тихо продолжает она. – Что наша дверь всегда открыта, хорошо? Если она тебе понадобится. Всё это слишком, если быть честным. В последнее время у него слишком много людей в голове, слишком много рук на его коже. В нём нет ничего стабильного – он весь словно слабый фундамент и трещащие балки. Его тело готово разрушиться изнутри. – Я... – кашляет он, пытаясь прогнать комок из горла. – Я должен идти, поезд… Они оба знают, что у него полно времени. Тем не менее, она кивает головой, всё равно улыбаясь. – Конечно, не позволяй мне тебя задерживать. Он шатко встает, надеясь, что сможет пройти через барьер в таком состоянии. – Приятно было познакомиться с вами, миссис Поттер. – Эффи, пожалуйста. Он кивает, хотя знает, что никогда не назовет её так. Ему интересно, называет ли её так Сириус. Или он просто называет ее мамой. Этот титул подходит ей гораздо больше, чем его собственной матери. Его тело чувствует себя неловко и неуместно, когда он идет прочь от неё, сквозь толпу. Ни одна из его конечностей не двигается правильно. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. Он спит большую часть пути в поезде, Эван и Барти препираются друг с другом на сиденьях напротив него. Он старается не смотреть ни на кого ни на платформе, когда они приезжают, ни в Большом Зале во время ужина. Спустя несколько часов он обнаруживает себя сидящим в одиночестве в гостиной Слизерина. Он не может сосредоточиться ни на чтении, ни на выполнении домашнего задания, которым пренебрёг на каникулах. Он смотрит в огонь и думает, не стоит ли ему просто лечь спать. Не стоит ли ему просто забыть обо всём этом. Конечно, он думал об этом и раньше. Почти каждый раз. Это не совсем вопрос, когда ответ так очевиден. Он должен. Конечно, он должен. Особенно в том состоянии, в котором он сейчас находится. Его нога нервно постукивает по полу, глаза перебегают с огня на часы на камине. Он должен просто лечь спать. Так будет лучше для них обоих. Он должен. Он должен. Он должен. Он не должен. Конечно. Но он должен. Он задается вопросом, как Джеймс узнает, что нужно прийти, ведь он не сможет увидеть Регулуса на Карте. Ему интересно, вспомнит ли он, как войти. Ему интересно, сможет ли Комната не пустить его, если Регулус попросит об этом. Он не просит, конечно нет, но он думает об этом. Он прилагает усилия, чтобы не смотреть на кровать, не вспоминать, когда он в последний раз был в этой комнате, коробка всё ещё закрыта, хотя по ней уже поползли трещины. Через них начали просачиваться мысли. Он совсем не уверен, что сможет справиться с этим. Он вообще не уверен, как это сделать. Никогда еще не было так плохо. Он никогда не чувствовал себя настолько разбитым. В том доме было слишком тихо, слишком холодно, а теперь вдруг столько людей, голосов и столько тепла, что ему кажется, будто он сгорит. – Ты подстригся. Регулус вскидывает голову, не понимая, как он пропустил звук открывающейся двери. И ох. Ох. Вот дерьмо. Что-то дрожит в его груди. Сильно тянет. Это была плохая идея. Он знал, что это плохая идея. – Да, – говорит он, потому что ему кажется, что Джеймс ждет какого-то ответа, а это всё, на что он способен. По правде говоря, он забыл о своих волосах. В последнее время он избегает зеркал, избегает встречаться с собственным отражением. Так проще. – Мне нравится, – Джеймс улыбается, он мил. Регулус знает, как сейчас выглядит – суровый, холодный, пустой. Джеймс делает шаг вперед, Регулус отступает к стене. – Могу я... – Нет. Это слово вырвалось у Регулуса так быстро, что он едва может поверить, что сказал его, и Джеймс мгновенно останавливается. Руки опускаются к бокам. Он выглядит так, как всегда – безупречно. Волосы в беспорядке, очки на кончике носа. Идеально. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. – Хорошо, – говорит Джеймс, явно пытаясь прийти в себя. Без сомнения, это не то воссоединение, о котором он мечтал. Регулус знает, что причиняет ему боль. Знает, что ему не следовало приходить. Джеймс прислоняется к спинке дивана. – У тебя было хорошее Рождество? – спрашивает он неуверенно. Регулус хочет рассмеяться. Но не смеется. – Конечно, всё было хорошо. А у тебя? Трудно сосредоточиться, весь день было трудно сосредоточиться. Может быть, даже дольше. Возвращение в школу после Площади Гриммо всегда немного шокирует, но это… это новый уровень. В этот раз тебе пришлось скрывать слишком много от себя, говорит голос в его голове. Он думает, что, вероятно, прав. – Редж? Когда я видел тебя в последний раз, я был счастлив. – Регулус? В последний раз, когда я видел тебя, моя мать пыталась вырвать тебя из моей головы. – Регулус? – Джеймс повторяет его имя в третий раз, теперь уже громче и испуганно. Очевидно, что он говорил, а Регулус не слышал ни слова. – Прости, – Джеймс начинает дрожать, и ему приходится прилагать усилия, чтобы не выдать себя. – Я плохо себя чувствую. Он видит, как отчаянно Джеймс хочет сократить пространство между ними, но не делает этого. Не делает ни шагу. – Хочешь, я отведу тебя в Больничное Крыло? – Ты не можешь отвести меня, потому что кто-то может нас увидеть, – отвечает он, и его голос становится жестоким. Он ненавидит это. Но он не останавливается. – Никто не увидит нас в такой час. Регулус качает головой. – Ты этого не знаешь, к тому же, я всё равно не хочу идти в лазарет. Я просто хочу вернуться в свою комнату. Я просто хочу спать. Боль, несовершенно подавленная прекрасным лицом Джеймса Поттера. Я влюблен в тебя с одиннадцати лет, думает он. – Хорошо, – в конце концов говорит Джеймс. – Если это то, чего ты хочешь. Регулус кивает, позволяя им оставаться в напряженном молчании еще минуту, прежде чем ему каким-то образом удается заставить свои ноги двигаться. Он не смотрит на Джеймса. – Редж? Часть его не хочет останавливаться. Он так близок, так близок к тому, чтобы выбраться отсюда. Так близко к тому, чтобы избавиться от нарастающей боли в груди. От треска в костях. Но он всё же останавливается, оглядывается и видит позади себя неподвижного, совершенно разбитого Джеймса. – Я скучал по тебе, – слабо улыбается он, и Регулус чувствует, как его рука сжимает ручку двери в попытке устоять на ногах. – Увидимся завтра, – это всё, что он говорит, не дожидаясь, какой эффект произведут эти слова на Джеймса, прежде чем броситься в коридор. Ему просто нужно вернуться в свою комнату. Ему просто нужно закрыть глаза. Ему просто нужно хоть немного поспать. Регулус засовывает руки в карманы, двигаясь по коридорам, шаги решительные, сосредоточенные. Вдох. Выдох. Ничто не имеет значения. Если ничто не имеет значения, значит, ничто не болит. – Блэк, рад тебя видеть. Регулус спотыкается, но не останавливается. Он знает этот голос, знает его даже не глядя на обладателя. – Ну, это не очень вежливо, – Северус Снейп следует за ним по ступеням. – Теперь ты преследуешь меня? – рычит Регулус сквозь стиснутые зубы, очень решительно глядя вперёд. Он прилагает титанические усилия, чтобы дышать как обычно. – Вообще-то, у меня были другие дела, но два зайца – одним выстрелом. Прекрасная возможность напомнить тебе о той услуге, которую ты всё ещё должен мне. – Нихрена я тебе не должен, – прорычал Регулус, слишком уставший для этого, слишком разбитый для этого. – А-а-а-а, думаю, ты скоро поймешь, что это не совсем так. Если только ты не хочешь, чтобы ходили определенные слухи... Регулус вздохнул. – Пожалуйста, хватит пустых угроз. Ты никому ничего не расскажешь. – Я бы не был так уверен. Регулус останавливается так резко, что Снейп едва не спотыкается, пытаясь сделать то же самое. – Ты хочешь к ним, Снейп? Хочешь участвовать в деле? Хочешь бегать с Мальсибером и Эйвери и называть себя Пожирателем Смерти? Тогда я бы следил за своим поганым языком рядом со мной. Снейп смотрит на него в ответ, явно застигнутый врасплох, и Регулус усмехается так, что становится похож на свою мать. – Ты никто, – толкает его Регулус, чувствуя, как гнев, страх и боль последних двух недель впиваются в его кожу. – Твоя мать – никто. Твой маггловский отец – никто. Ты думаешь, тебе позволят присоединиться без помощи таких людей, как я? – смеётся он и не узнает звук собственного голоса. – Когда у тебя кровь гуще, чем у грязнокровки, которую ты всё не можешь трахнуть? Всё происходит быстро. В одну минуту они стоят лицом друг к другу, а в следующую Снейп прижимает его к стене. Всё, что держало Регулуса вместе, рушится. Как плотина, всё обрушивается, всё, что он пытался держать под контролем. И он не может дышать. Он не может дышать. Он пытается, пытается, но ничего не получается. Вдох. Вдох. Давай, вдыхай. Но ему одиннадцать лет, и Роджер Флинт прижимает его к стене. Вдох. Вдох. Вдох. Он заперт в своей спальне, нога Люциуса Малфоя на его груди. Вдох. Вдох. Вдох. Он знает, что Снейп говорит, плюет ядом ему в лицо, но Регулус его не слышит. Ему интересно, умирал ли кто-нибудь так раньше? Потому что их сердце просто сдалось. – Эй! Отвали от него! Как только хватка Снейпа исчезает с его плеч, он рушится, ноги не в силах его поддержать. Но ничего не меняется. Ужасные ощущения, впивающиеся в кожу, боль – сейчас гораздо больнее – не проходит. Вдох. Вдох. Вдох. Беллатриса в его голове. Он не может пошевелиться. Он не может моргнуть. Его мать перелистывает его воспоминания. Его брат выходит за дверь. Вдох. Вдох. Вдох. – Что здесь происходит? Он смутно осознает третий голос. Смутно осознает, что вокруг него что-то происходит – тела, заклинания, шарканье ног по каменному полу. Он раскачивается взад-вперед, ногти впиваются в колени. – Знает ли он, какой ты на самом деле? – спрашивает Люциус. – Червяк. Жалкий, покорный и использованный. Вдох. Вдох. Вдох. В конце концов, он всё поймет. Какая ты грустная маленькая шлюшка. И я не могу представить, что он захочет тебя после этого. Вдох. Вдох. Вдох. Слышны разговоры, голоса, он знает, что они есть. Но не знает, что они говорят. Не думает, что это важно. Что они могут с ним сделать? Что ещё они могут сделать? – Регулус? Джеймс появляется в поле зрения, стоит на коленях перед ним, руки протянуты, но не касаются. Он чувствует его магию, он всегда чувствует его магию. Сладкая и теплая, она вьётся вокруг него, но не сдавливает. Регулус пытается ухватиться за это, пытается использовать это как канат, чтобы вытащить себя из той ямы, в которую он попал, но ничего не получается. – Регулус, мне нужно, чтобы ты дышал, хорошо? – его глаза умоляют, и только в этот момент Регулус понимает, что всё это время он слышал голос Джеймса Поттера в своей голове. Вдох. Выдох. Он открывает рот, чтобы сказать, но не может, поэтому просто качает головой. Зажмуривает глаза. – Хорошо, всё хорошо, ты в порядке. И Регулус удивляется, как ему удается сказать это, не всхлипнув. – Итак, оказалось, что моя мама знает о Патрокле и Ахиллесе, – продолжает Джеймс, его голос низкий, спокойный. – Не спрашивай меня, откуда, она немного сумасшедшая, я почти уверен, что она знает вообще всё. В общем, я начал читать «Илиаду», которая, как мне казалось, будет более, ну, знаешь, душещипательной, но это в основном кучка парней, убивающих друг друга. Не то чтобы я жаловался. Что-то вырывается из Регулуса, почти смех. Он не знает, плачет ли он. Он надеется, что нет. – И, конечно, я за греков, но, признаюсь честно, мне нравится Гектор. Теперь Регулус действительно смеется, мокрым и грубым смехом. Его глаза открываются, и мир расплывается. Значит, он плачет. – Конечно, тебе нравится Гектор. И как Джеймс улыбается при этом. Медленно и мягко. – А вот и ты, – почти шепчет он. Регулус понимает, что это правда. Он дрожит, плачет и совсем не уверен, что сможет встать, но он снова дышит. Слава Мерлину, он снова дышит. – Мистер Поттер? Голос заставляет Регулуса посмотреть вверх, волна тошноты накатывает на него, когда он видит Филча и Снейпа, стоящих там. У Снейпа из носа течет кровь, воротник рубашки порван. – Отведите мистера Блэка в лазарет, а потом возвращайтесь в своё общежитие, – продолжает Филч. – Я расскажу обо всем Макгонагалл и Слизнорту, не сомневаюсь, что увижу вас завтра вечером на отработке. – Да, сэр, – без колебаний отвечает Джеймс, всё ещё скрючившись рядом с ним на полу. Филч подталкивает Снейпа, чей взгляд не переставая прыгал от Джеймса к Регулусу, в коридор. – Давай, иди! – Филч подталкивает его ещё раз, и Снейп неохотно отрывает от них взгляд, позволяя почти тащить себя в направлении общежития Слизерина. Сначала они молчат, прислушиваясь к отдаляющимся шагам по коридору. – Регулус... Но он обрывается на полуслове, когда Регулус тянется вперед, хватает его за рубашку и притягивает к себе. – Чт… эй! – раздается какое-то шарканье, Джеймс прижимается спиной к стене и тянет Регулуса к себе на колени, как маленького ребенка, но тому всё равно, он вжимается лицом в грудь Джеймса. – Мне жаль, – бормочет он всё ещё ломким голосом. – Мне жаль. – Шшш, эй, нет, всё в порядке, Редж, ты в порядке. И всё это неправда, но он не пытается его поправить. Джеймс успокаивающе проводит рукой вверх и вниз по спине Регулуса, целует его макушку. – Всё в порядке? – спрашивает он. И Регулус кивает. – Мы в коридоре, – глупо говорит он, но Джеймс, кажется, понимает. Регулус чувствует, как он шаркает под ним, вытаскивая свою палочку, как ему кажется. Через несколько секунд что-то накидывается на их головы. Регулус моргает и смотрит вверх. – Ты только что накрыл нас мантией? Джеймс кивает. – Мантией-невидимкой. Регулус смотрит на него. – У тебя есть мантия-невидимка? – Сюрприз? Регулус качает головой, снова вжимаясь лицом в рубашку Джеймса. – Магическая карта, мантия-невидимка… Ты смешон. Джеймс тихонько смеется. – Мне говорили. В объятиях Джеймса тепло, поэтому они так и остаются, Регулус не хочет двигаться, а Джеймс, вероятно, боится. В конце концов, Регулус слышит свой шепот: – Она состригла мои волосы, – и думает, что, возможно, снова плачет. Он не знает, почему. Джеймс кивает. – Они отрастут, – ещё один поцелуй опускается на макушку Регулуса. – Кроме того, я уже говорил тебе, мне нравится. Очень дерзко. Регулус наполовину фыркает, наполовину смеется. – Ты смешон.