5 раз, когда Питер сбил Тони с толку (и 1 раз, когда Тони сбил Питера)

Если Питер и думал, что мистер Старк слишком опекал его до Щелчка, то спустя несколько месяцев после его отмены он с ужасом понял, что ошибался. Почему что теперь? Теперь этот человек достиг ядерного уровня опеки. И это сводило Питера с ума. Не то чтобы он не понимал, по крайней мере с интеллектуальной точки зрения. Конечно, для него потерянное время могло быть таким же незначительным, как отлучиться, чтобы взять газировку из холодильника, или наклониться, чтобы завязать шнурок. Но для остальных, для тех, кого «пощадили»… это были ПЯТЬ ЛЕТ. Пять лет абсолютного ада, душераздирающего шока и бездонного, невообразимого горя с примесью чувства вины выживших. Таким образом, постоянный поток нравоучений вроде «Не опаздывай», «Не попадай в неприятности», «Позвони мне, когда доберёшься» и даже «Где ты был, Пит, ты хоть знаешь, который час?» можно было не замечать или даже воспринимать как остаточные явления той травмы. Нельзя сказать, что Тони Старк был самым беззаботным парнем в мире до того, как Щелчок уничтожил половину населения и превратил его самые навязчивые кошмары в кричащую реальность. Так что не было никаких оснований ожидать, что он станет мягче. Но во многих отношениях он изменился. Отцовство сгладило его острые углы и немного охладило его пыл, и теперь он был свободен и щедр на свою любовь, чего раньше никогда не делал. Питер, который всегда был тактилен с теми, кого любил, наслаждался этой более нежной версией Тони Старка, который не скупился на объятия и взъерошивание волос, небрежно перекидывал руки через плечи и целовал на ночь взъерошенные кудри. Это были хорошие перемены. Но были и другие изменения, которые в лучшем случае можно было назвать тревожными. Их отношения, которые когда-то были такими простыми и предсказуемыми, с остроумными шутками и привычными спорами, изменились. Например, Тони стал странно осторожен в общении с Питером. Казалось, он постоянно подавлял любую реакцию или ответ, которые могли привести к негативным последствиям, проглатывал свои фирменные саркастические замечания и сдерживался даже в ответ на заслуженные упрёки — иногда даже извинялся, когда переходил невидимую черту, о существовании которой Питер даже не подозревал. Например, недавно, после ссоры, которая даже не попала бы в их, по общему признанию, слишком активный до Щелчка барометр конфликтов, мужчина тихонько постучал в дверь Питера и сел на край его кровати, чтобы извиниться за то, что накричал на него. Питер был совершенно сбит с толку, потому что Тони Старк, говорящий Питеру Паркеру, чтобы тот следил за языком, ЕЛЕ ЗАСЛУЖИВАЛ извинений, особенно учитывая, что Питер знал, что в тот момент он действительно был несдержан и неуважителен. Эта новая осторожность была не самым страшным в мире, убеждал себя Питер каждый раз, когда его охватывало это ползучее чувство дискомфорта. Это было просто странно, особенно в свете того, что мистер Старк стал более открытым в проявлении физической привязанности и — о да — в своей не столь желанной, но не менее заметной чрезмерной опеке. Последнее казалось гораздо более безопасным для изучения, поэтому Питер сосредоточился именно на этом: он пытался понять, почему мистер Старк, похоже, утратил хоть каплю доверия, которое когда-то испытывал к Питеру, и решил следить за каждым его шагом, каждым вдохом, каждым ударом сердца. — Я даже в ванную не могу сходить без того, чтобы он не начал расспрашивать меня о том, как долго меня не будет, — пожаловался он Пеппер однажды вечером после того, как ему устроили допрос с пристрастием из-за того, что он опоздал на комендантский час на двенадцать минут. ДВЕНАДЦАТЬ минут — и он даже не выходил на улицу в образе Человека-паука! — Клянусь, мисс Поттс, у меня такое чувство, будто за мной кто-то следит! Я боюсь резко остановиться, иначе он врежется в меня сзади! Если ему нужно быть гиперопекающим родителем, почему бы ему не быть таким с настоящим ребёнком в этом доме? Он даёт Морган больше свободы, чем мне, а ей всего ПЯТЬ ЛЕТ. Пеппер вздохнула и слегка наклонила голову, одарив разглагольствующего подростка за кухонным столом улыбкой, в которой было больше грусти, чем веселья. Питер застонал и закрыл лицо руками — Фу! Я знаю, я знаю, о чём Вы думаете. Вы правы! Я ужасный человек, я отстой. Это вызвало у женщины смех. — Ого. Да, на самом деле я думала совсем не об этом, хочешь верь, хочешь нет. Я собиралась сказать… — Я несправедлив. Бессердечен, неблагодарн, эгоистичен и несправедлив. — Питер говорил приглушённо, прижав ладони к лицу, но Пеппер прекрасно его слышала. — Я бы никогда не стала использовать эти слова, чтобы описать тебя, милый. На самом деле всё совсем наоборот. — Пеппер потянулась через стол и взяла Питера за запястье, пока он не опустил руки и не встретился с ней взглядом. — Я собиралась сказать, что... Я слышу тебя. Ты расстроен. Ты раздражён. Ты чувствуешь себя подавленным. И ты всё ещё пытаешься понять мир, который для тебя в мгновение ока перевернулся с ног на голову шесть месяцев назад и уже никогда не будет прежним. — Она мягко улыбнулась. — Знаешь, что я ещё слышу? Я слышу его. Он тоже расстроен. Ему кажется, что ты пренебрегаешь им и его правилами только потому, что считаешь, что знаешь лучше, и это приведёт к беде. И это единственное, единственное, что он даже не позволяет себе представить. Но ты знаешь, что скрывается за всем этим, Питер. Я знаю, что знаешь. — Вы собираетесь сказать, что это беспокойство, и в этом отчасти проблема, потому что... Она легко перебила его. — Я бы хотела, чтобы ты перестал предугадывать, что, по твоему мнению, я собираюсь сказать, и выслушал меня, Питер. Питер резко захлопнул рот. Пеппер Поттс не пришлось повышать голос, чтобы продемонстрировать свою власть. — Во-первых, дело не в доверии. Я уверена, что тебе так кажется, но дело совсем не в этом. Беспокойство? Безусловно. Тони беспокоится на галактическом уровне. Все родители беспокоятся о своих детях — и да, ты наш ребёнок, так что даже не думай спорить со мной по этому поводу, молодой человек, — но дело не в беспокойстве. Дело даже не в страхе, хотя его здесь предостаточно. Ты знаешь, что стоит за его властным поведением, чрезмерными правилами, потребностью знать, что ты делаешь, куда идёшь, когда вернёшься, о чём думаешь, в безопасности ли ты, и всем тем, из-за чего тебе хочется крикнуть на него, чтобы он отстал. — Она пожала плечами. — Дорогой, он — мы — оплакивали тебя пять лет. Мы переживали твою утрату как открытую рану каждый божий день. Но Тони? Он переживал её так, что я даже не уверена, смогу ли когда-нибудь это понять. И, конечно же, он винил себя, потому что он Тони, а ты был его подопечным, и этот коктейль из горя и чувства вины практически убил его. — Она замолчала, словно заново переживая что-то, и на несколько долгих мгновений крепко сжала пальцами кожу между бровями, прежде чем продолжить. Её глаза блестели в свете лампы. — А потом. Потом, внезапно, ты вернулся. Ты был снова с нами, Питер, и это было… Боже, это был самый невероятный подарок. Вот кто ты для нас, милый. Ты — наш подарок, и… Я знаю, что иногда он слишком сильно тебя опекает. Он всегда был таким. Но с тобой? С возможностью второго шанса? Да, я не думаю, что он смог бы ослабить хватку, даже если бы захотел.

__________________

Если опоздание Питера на двенадцать минут заслуживало третьей степени, то его опоздание на час вывело Тони из себя окончательно. Добавьте к этому тот факт, что Питер, по всей видимости, отключил трекер на своём костюме И имел наглость отклонить многочисленные звонки Тони (а также, должно быть, отозвал права на отмену, что вообще НЕ ДОЛЖНО БЫЛО ВОЗМОЖНО), и Тони был в ярости когда ребёнок наконец вернулся домой. (Не то чтобы он мог это выразить.) Вместо того чтобы начать с фразы «Что, чёрт возьми, ты творишь, парень?» или чего-то в этом роде, Тони каким-то образом сумел выдавить из себя вполне непринуждённое: — Ты как раз вовремя, Пит. Я как раз собирался отправить за тобой кавалерию. Питер застыл, наполовину высунувшись из окна. Он выглядел скорее решительным, чем удивлённым, увидев Тони, сидящего на его кровати и, вероятно, ожидающего ссоры. (Хотя они больше так не поступали.) — Простите, мистер Старк, это была одна из тех ночей. Каждый раз, когда я собирался возвращаться, происходило что-то ещё, что требовало внимания Человека-паука. — А, понятно. Поэтому ты не отвечал на мои звонки? Был слишком занят? Питер слегка вздрогнул. — Я, э-э... Да, прости за это. — А маячок? Парень даже не попытался оправдаться, явно понимая, что ни одно оправдание не будет достаточно убедительным. Тони пришлось приложить сознательное усилие, чтобы разжать челюсти и выпустить из кулаков, которые сжались сами собой. — Ты ранен? Он всегда боялся задавать этот вопрос. Питер покачал головой, преодолевая остаток пути до комнаты. Тони окинул его взглядом с головы до ног, ища видимые признаки травмы. — Нет, всё в порядке. Это прозвучало так пренебрежительно, что у Тони подскочило давление. Всё в порядке, да? Просто подожди, пока я с тобой закончу. (Нет, не надо, всё просто.) — Я думал, мы договорились, Пит. У меня не так много правил для тебя. Те, что есть, нужны для твоей безопасности и моего душевного спокойствия. Я лишь прошу тебя не игнорировать их полностью. — Я знаю. Я же не специально нарушаю ваши правила. Тони приподнял бровь, а Питер имел порядочность слегка смутиться. — Не без веской причины, — добавил он. — О, ну это совсем другое, не так ли? Тогда скажи мне, Пит, что на этот раз послужило причиной? То, что ты отключил свой трекер, сбрасывал мои звонки, не сообщил, что просто опаздываешь, а не истекаешь кровью где-нибудь в переулке. Я бы хотел знать, что считается уважительной причиной. Знаешь, на будущее. Тонкий лёд. Ты ходишь по тонкому льду, Старк. Сбавь обороты. — Я... не знаю. — Прости? Ты сказал, что не нарушаешь правила без веской причины, но не можешь её придумать? — Я же вам говорил. Это был напряжённый вечер. Мне нужно было расставить приоритеты. — Расставь приоритеты. Питер глубоко вздохнул. — Ставить интересы людей, которым нужна помощь, выше вашей чрезмерной опеки. — Знаешь, мне не пришлось бы так сильно тебя опекать, если бы ты держал меня в курсе. — Я держу вас в курсе! Я рассказываю вам то, что вам нужно знать. — О, неужели? — Да! Без предупреждения Тони сократил расстояние между ними прежде, чем Питер успел среагировать. Его рука коснулась бока Питера и так же внезапно отдёрнулась, оставив алую каплю на плюшевом кремовом ковре. — Медпункт. Сейчас же. — Тони изобразил безразличие, но его тон не допускал возражений. Он схватил Питера за локоть и повёл его к лифту. Дерьмо.

_______________

За время, проведённое в образе Человека-паука, Питер до ужаса хорошо научился оказывать себе первую помощь. Он мог перевязать ушибленные рёбра одной рукой, наложить паутину на открытую рану, не сбавляя шага, пока преследовал преступника, и даже наложить аккуратные швы — хотя последнее всегда было крайней мерой. Его нынешняя рана была немного серьёзнее той, с которой он смог справиться на ходу: перочинный нож оставил глубокую царапину на его боку, и кровь текла быстрее и обильнее, чем могла сдержать импровизированная паутина Питера. Дежурный врач в медотсеке зашил его так, будто это было пустяком, и вышел из палаты до того, как Питер был готов встретиться с Тони. Он не хотел сейчас говорить об этом, подбирать осторожные слова, деликатно относиться к ситуации, которая до «потерянных лет» повергла бы Тони в смятение и, хоть и немного встревожила бы Питера, показала бы ему, насколько важен для него этот человек. Расстояние, которое он преодолел после Щелчка, было гораздо болезненнее, чем рана в его боку. Поэтому он был совершенно не готов к тому, что произошло дальше. К тому, что Тони откроет рот и разразится тирадой, достойной Тони Старка, который внушал благоговение, страх и восхищение в равной степени на протяжении всей своей жизни, посвящённой поклонению героям. Он не был спокоен. Он не был сдержан. Он не был осторожен. Он был в бешенстве. Он наказывал. Он был отцом. И хотя в ушах Питера звучали такие слова, как «безответственный, самоотверженный, упрямый, недальновидный и инфантильный», его сердце наполнилось внезапным ощущением правильности всего этого, а тирада его приёмного отца нашла отклик в его душе, превратив суровые наставления в «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Питер даже не заметил, что начал плакать, пока огонь в глазах Тони не погас так внезапно, словно его окатили ведром воды. И когда Питер оказался в объятиях железных — из плоти и костей, но всё же железных — рук, их обоих начало исцелять от пятилетнего горя.