anti-hero

      Дни проходили в изоляции. Или, по крайней мере, Регулус предполагал, что это были дни. Вначале он пытался считать время, но быстро понял, что у него нет ни единого ориентира. Это не облегчало и то, что он находился в тёмном, сыром подвале без окон. Сначала он пытался ориентироваться по холоду — температуре, которая будто бы падала, — пока не понял, что здесь всегда стоял один и тот же ледяной холод. Он был почти уверен, что помещение было зачаровано, чтобы оставаться таким. Если только его не увезли куда-то далеко от Англии, в по-настоящему холодное место — мысль эта была совсем не утешительной.       Регулус был на взводе. С момента, как он очнулся в этом подвале, он не видел ни Барти, ни других Пожирателей смерти. Он просто проснулся — холодный и одинокий — несколько дней назад.       К счастью, он был не в самом худшем состоянии. Хотя и не в лучшем. Регулус до сих пор не знал, каким именно заклинанием Барти его атаковал, но рёбра ныли тупой болью. По жгучей боли, тянущейся по боку, он понял, что старая рана из Малфой-мэнора снова открылась. Крови было немного, он всё ещё мог двигаться и ясно мыслить, значит — терпимо. А то, что боль с каждым днём становилась сильнее… ну, об этом он предпочитал пока не думать.       На том, что Регулус решил считать четвёртым днём — хотя на самом деле времени могло пройти куда больше, — дверь наконец открылась. — А, ты всё ещё жив, — ухмыльнулся Барти. — Это хорошо.       Он был не в форме Пожирателя смерти, и у Регулуса в груди дрогнула искра надежды. Значит ли это, что Барти действует в одиночку? Знает ли Волан-де-Морт, что он жив? — Прости, что заставил ждать, — ухмыльнулся Барти. — Было скучно, но нужно было тебя немного… размягчить. Ты можешь рассчитывать на то, что другие тебя недооценивают, но не я. Нет, Рег, я слишком хорошо тебя знаю. Нельзя допустить, чтобы ты меня прикончил и сбежал раньше времени. Мы же ещё не повеселились.       В его старом друге было что-то пугающе иное — холодное, пустое — несмотря на безумную улыбку. Это наполняло Регулуса липким страхом. Это был уже не тот мальчик, с которым он вырос. — Чего ты от меня хочешь, Барти? — Ты и сам знаешь. — Месть — довольно примитивный мотив. — Убить Эвана было тоже довольно примитивно, — прошипел Барти. — Я знаю, что это был ты. — Я не убивал Эвана. Я ушёл раньше. Его убил Грюм. — Ага, — сухо рассмеялся Барти, глаза его горели безумной яростью. — Только это была ловушка. Министерство знало, что мы придём. И я знаю, что это из-за тебя. Никто не говорил о деталях твоей «смерти», но я знал, что ты начал сомневаться. Я знал, что ты переметнулся. И я знал, сколько людей знали план. Ты всё рассказал Дамблдору. Мы вошли в ловушку, и Эван из неё не вышел. Ловушку, которая существовала только из-за тебя. Так что да, до Грюма я тоже доберусь. Но сначала — ты. — Значит, ты собираешься меня убить? — спросил Регулус. — В конце концов, — пожал плечами Барти. — Конечно, Тёмный Лорд будет крайне заинтересован, когда узнает, что ты жив. Но сначала я немного развлекусь.       Регулус постарался никак не отреагировать, но внутри его накрыла волна облегчения. Значит, Волан-де-Морт пока не знает. По крайней мере — ещё нет. — Ты голоден? — Я в порядке. — Чепуха, — улыбнулся Барти. — Я не могу допустить, чтобы мой гость голодал. Я сейчас.       Он вышел, тяжёлая металлическая дверь захлопнулась с грохотом. Спустя несколько минут Барти вернулся с тарелкой какого-то рагу и чашкой воды. — Ешь, — сказал он, пододвигая еду.       Регулус внимательно посмотрел на тарелку. Ложка была тупой и мягкой — явно сделанной так, чтобы сломаться, если попытаться использовать её как оружие. Он изучил еду, затем посмотрел на Барти, который ответил ему холодным взглядом. — Я не голоден, — попытался возразить Регулус. — Не играй со мной, Рег. Либо ты ешь, либо мне придётся сделать кое-что похуже, чем просто накормить тебя.       Регулус снова посмотрел на еду, затем на Барти. Его бывший друг явно не спешил его убивать, значит, вряд ли это был яд. И похоже, его не интересовали ответы — значит, не сыворотка правды. С сомнением Регулус сделал первый глоток. Он замер… но, не упав замертво, сделал второй — под пристальным взглядом Барти. — Ещё немного, — мягко настоял тот.       Регулус понял: что-то в еде точно есть. Но вариантов у него не было. Он подчинился, сердце бешено колотилось в груди.       Наконец Барти остался доволен и забрал тарелку. — Наслаждайся, Рег! — бросил он через плечо. — Поверь, я делаю тебе одолжение.       Дверь захлопнулась.       Регулус глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться и не поддаться панике. Не прошло и много времени, как он почувствовал это.       Тишину.       Чистую. Блаженную.       Он больше не слышал собственного сердцебиения, не слышал дыхания. Всё застыло. Руки не дрожали. В боковом зрении не мелькали тени. Никто не держал его за запястья. Он не чувствовал одежды на коже. Запах подвала больше не жёг ноздри. И, самое прекрасное — его разум затих. Грохот мыслей растворился, оставив белёсую дымку.       Где-то глубоко внутри что-то кричало — голос, запертый далеко-далеко, умолял его не поддаваться. Но было поздно.       Его накачали.       Он был чист много лет.       Эта мысль должна была причинить боль — но вместо этого Регулус тихо захихикал. Где-то он знал, что это плохо. Но сейчас это не казалось плохим.       Не тогда, когда наконец стало тихо.

***

      На шестой день отсутствия Регулуса Джеймс сбежал вниз по лестнице, лицо его было напряжённым. — Его нет. — Чего нет? — спросил Сириус. — Кольца.       Сириус поднял голову. Джеймс не носил его с тех пор, как несколько недель назад случился срыв — с того самого дня, как Сириус оставил кольцо на его прикроватном столике. — Оно пропало? — Да, — выдохнул Джеймс, голос сорвался. — Я… я даже не заметил раньше, но его нет. — Джеймс… — медленно сказала Лили. — Регулус взял его. — Что?       Отчаяние в его голосе полоснуло Сириуса по сердцу. — Я… думаю, он увидел его у тебя в комнате и забрал. Какое-то время назад. — Когда? — потребовал Джеймс. — За несколько дней до того, как он… — Лили запнулась. — До того, как он пропал.       В Джеймсе что-то треснуло.

***

      Прошло две недели.       Две тяжёлые, мрачные, невыносимые недели.       Как бы ни было шокирующе и страшно внезапное появление Регулуса Блэка в их жизни, оно принесло с собой то, чего у них давно не было — надежду. Мысль о том, что, возможно, войну всё же можно выиграть. Что Волан-де-Морт не непобедим.       Но первая неделя перетекла во вторую, и решимость начала угасать.       Сириус отдалился — он ни с кем не разговаривал, никого не слушал. Он винил себя в том, что снова подвёл Регулуса.       Ремус злился — работал до изнеможения, засиживался ночами, почти не спал, цепляясь за любую возможность найти хоть какую-то зацепку.       Лили была растеряна. Она отчаянно хотела просто взмахнуть рукой и всё исправить, но не могла. Она не могла вернуть Регулуса.       А Джеймс… Джеймс и сам не знал, как описать своё состояние. — На прошлой неделе ты говорил, что кто-то близкий тебе пропал. Есть ли какие-то новости? — спросила целительница Поттс. — Нет. Ничего. Я… я не знаю, — он потер глаза. — Всё разваливается. Сириус — это его брат, он просто уничтожен. Лили и Ремус тоже на грани. — А ты, Джеймс? Как ты сам справляешься? — Я… я боюсь снова потерять контроль. Мне кажется, что я вот-вот сорвусь. Я думал, зелья должны были помочь с этим. — Зелья помогают регулировать и предотвращать депрессивные и маниакальные эпизоды, — мягко сказала она. — Но они не могут справиться с эмоциональной реакцией. Для этого мы и встречаемся. Кто-то важный для тебя пропал — нет ничего странного в том, что ты чувствуешь себя неуправляемым. — Просто… мы не были близки. Если честно, я был ужасен с ним незадолго до его исчезновения. И самое страшное — я это имел в виду. Он так много раз причинял мне боль, а я так много для него отдал. В последний раз, когда мы нормально говорили, я сказал ему, что хотел бы, чтобы он был мёртв. И я правда так думал. Мне казалось, что так было бы проще… А теперь… теперь я не хочу, чтобы он был мёртв. Я не хочу больше никогда его не увидеть. Даже если так легче. Даже если он причиняет мне боль. Мне нужно, чтобы он вернулся. И я всё ещё ненавижу его. Так как, чёрт возьми, мне с этим разобраться? — Похоже, у вас были очень сложные отношения, — кивнула целительница. — Возможно, тебе и не удастся «разобраться» с этим, как ты говоришь. Не всё в жизни имеет смысл.       Джеймс нахмурился, и она продолжила, закидывая ногу на ногу: — Это тебя беспокоит? — Да… Наверное, не должно, но мне ненавистно чувство, что я ничего не контролирую.       В голове Джеймса что-то щёлкнуло. Были вещи, которые он мог сделать. — Сосредоточиться на том, что я могу… — медленно повторил он. — Именно, — сказала она. Лёгкий приподнятый изгиб её бровей выдал, что она прекрасно понимает, к каким выводам он пришёл. Но Джеймс ничего не сказал, и целительница решила не настаивать.       Только провожая его, она добавила: — Будь осторожен, Джеймс. Береги себя.       Он лишь кивнул и поспешил выйти. На этот раз он уговорил Лили не идти с ним — это была уже третья сессия. Он почти не останавливался, отправляя Патронуса.       Профессор Макгонагалл встретила его у ворот Хогвартса. — Всё в порядке, мистер Поттер? Альбус сказал, что у вас срочное дело. — Насколько всё в порядке — зависит от того, насколько директор готов мне помочь, — резко ответил Джеймс. У него не было ни малейшего желания тратить время.       Она моргнула, явно удивлённая его тоном. Джеймс Поттер редко бывал грубым. — Тогда пойдёмте со мной. Быстро, — сказала она, разворачиваясь, её строгие мантии взметнулись за спиной.       Замок был тих — студенты, очевидно, были на занятиях. Семестр только начался, и большинство ещё не успело начать прогуливать.       Макгонагалл оставила Джеймса у горгульи, сообщив пароль и легко коснувшись его плеча. Она была достаточно проницательной, чтобы понять — что-то не так.       Джеймс взбежал по винтовой лестнице и вошёл в кабинет директора, не утруждая себя стуком. Дамблдор, разумеется, лишь поднял взгляд от стола, ничуть не удивлённый. — Ах, Джеймс. Как ты? Прошу, присаживайся.       Джеймс остался стоять. — Вы знаете, зачем я здесь?       Дамблдор спокойно сложил длинные пальцы. — Полагаю, ты пришел за помощью? — Регулус Блэк, — холодно сказал Джеймс. — Регулус Блэк, — повторил Дамблдор. — Что именно тебя интересует? — Вы знаете, — резко сказал Джеймс. — Вы знали о наших отношениях в школе. Вы знали, что он хотел выбраться. Он пришёл к вам и умолял помочь, разве нет?       Директор долго смотрел на него, затем кивнул. — Да. Ко мне обращался юный Регулус Блэк. — И вы ему не помогли. — Я хотел, но он был слишком крепко зажат своей семьёй. Освободить его напрямую было бы слишком опасно. — Зато вы могли, если бы он согласился быть вашим шпионом? — усмехнулся Джеймс. — Я мог предложить ему защиту, если бы он вступил в Орден. Он не захотел этого рассматривать — и на том всё закончилось. — Вы могли его вытащить! — А он мог уйти, — спокойно ответил Дамблдор.       У Джеймса вскипела кровь. — Да! Мог. Но он был напуган, даже если делал вид, что это не так. Он чувствовал себя в ловушке. Он думал, что у него нет выбора. Но он пытался. Он пришёл к вам! Если бы вы помогли ему, всё могло бы быть иначе! Я мог бы удержать его! Я любил Регулуса, а вы забрали его у меня!       Дыхание Джеймса сорвалось, но Дамблдор остался невозмутим. — Почему бы тебе не сесть, Джеймс? — Я не хочу сидеть. Я хочу его обратно! — Понимаю. Вы не первый и не последний, кто влюбляется в человека, которого, кажется, обречён потерять. Не первый, кто хочет разрушить мир ради кого-то, кто, по всем признакам, может быть не самым хорошим человеком. Сядьте, прошу.       Джеймс не нашёл, что ответить, и наконец сел. — Регулус жив, — глухо сказал он. — Вы знаете. — Знаю. Это стало очевидно после внезапного исчезновения Ремуса Люпина. — Да, — пробормотал Джеймс, затем поднял голову, сжав челюсть. — Регулус пропал. Прошло две недели. Ничего. Мне нужно вернуть его. Я сделаю что угодно. — Что ж, возможно, тебе будет приятно узнать, что мой осведомитель среди Пожирателей смерти не слышал ни единого слова о Регулусе Блэке. Его у них нет. — Тогда у кого он? — спросил Джеймс.       Дамблдор помедлил, светлые глаза внимательно изучали Джеймса так, что тому стало не по себе, словно его видели насквозь. — Как ты можешь себе представить, ситуация осложнилась, когда один из наших самых блестящих молодых умов сбежал с ключом к окончанию войны, а вторая половина этой пары отошла от регулярных дел Ордена. Я сделаю безопасное предположение, что ты, Сириус Блэк и Лили Эванс связаны с Ремусом Люпином и Регулусом Блэком. Мы не выиграем эту войну, если будем разделены. — И чего вы от меня хотите? — резко спросил Джеймс. — Думаю, мы сможем заключить сделку. Ты станешь мостом, который поможет преодолеть этот разлом, а я скажу тебе, где, по моему мнению, может находиться Регулус. — И… что будет означать быть этим «мостом»? — Ничего чрезмерно обременительного. Я не прошу тебя предавать друзей, Джеймс. Мы все по одну сторону. — Я не уверен, что это так, — медленно сказал Джеймс. — Ах, — понимающе произнёс Дамблдор. — Опасная это вещь, мистер Поттер — любить кого-то настолько сильно, что готов выбрать его вместо всего остального.       Джеймсу хотелось перевернуть стол, уйти от этих напыщенных, многозначительных слов директора. Но он сдержался. — Я принимаю вашу сделку, — сказал он, скрестив руки. — Но учтите: моя верность не принадлежит Ордену. Я хочу, чтобы эта война закончилась больше, чем почти что угодно… почти. Вы понимаете? Я всегда буду выбирать людей, которых люблю. Я не на вашей стороне и не на стороне Волан-де-Морта. Я на стороне Регулуса.       Джеймс удивился, заметив мимолётную тень старой печали в глазах Дамблдора — она исчезла так же быстро, как и появилась. — Как я уже сказал, ты не первый и не последний, кто любит мужчину подобным образом. Я лишь надеюсь, что однажды вы не окажетесь по разные стороны направленных друг на друга палочек. — Я этого не допущу.       Дамблдор лишь кивнул. — Тогда договор заключён.       Старый волшебник поднялся, расправил мантию и подошёл к большому окну. — Есть один Пожиратель смерти, за которым я наблюдаю уже некоторое время — Барти Крауч-младший. После потери близкого человека он стал нестабилен. — Дамблдор посмотрел на Джеймса. — Думаю, вам хорошо знакомо, на что способен человек ради любви. Младший мистер Крауч поглощён жаждой мести после смерти Эвана Розье. Вероятно, он винит Регулуса, поскольку именно последние слова Регулуса Блэка позволили нам расставить ловушку. Ловушку, которая закончилась смертью Эвана. У семьи Крауч есть старый дом в сельской местности, давно заброшенный. Уединённое место — идеальное, чтобы держать там кого-то… — Адрес, — потребовал Джеймс.       Дамблдор кивнул, ничуть не смутившись резкостью его тона. Он быстро написал адрес витиеватым почерком на пергаменте и протянул его Джеймсу. Тот вскочил, не удостоив директора даже взглядом. — Помните, Джеймс, — окликнул его Дамблдор, — от вас будут ожидать выполнения вашей части сделки.       Джеймс проглотил горький привкус вины, спускаясь по винтовой лестнице. Он сделал лишь то, что должен был. Его друзья обязательно его поймут… ведь так?

***

      В последний раз Барти видел Доркас по другую сторону её палочки. Он предупреждал её, как только она начала водиться с гриффиндорцами и встречаться с МакКиннон. Он сказал, что они окажутся по разные стороны войны. Это было сказано в шутку — Эван рассмеялся, Пандора лишь кивнула, а Регулус выглядел так, будто его вот-вот стошнит.       Доркас посмотрела на него, задумчиво, тёмными глазами. — Надеюсь, это неправда. Если правда — это многое говорит о моём плохом вкусе в друзьях.       И, как оказалось, вкус у Доркас был действительно ужасный. Все до единого, кроме Пандоры, присоединились к Тёмному Лорду. Регулус сожалел об этом. Его мутило от насилия. Эван лишь сжимал челюсть и никогда не говорил о своих чувствах. От него этого ожидали — так же, как ожидали и от Регулуса. Родители Барти не ожидали, и именно поэтому он это сделал. Последнее «пошёл ты» своему отцу. Он подписал себе приговор, отказался от любого остатка доброты. В отличие от Регулуса, Барти не был мягким. Он не искал выхода. Он хотел этого — силы, контроля.       Доркас «отпустила» Регулуса мягко — настолько мягко, насколько можно отпустить друга, ставшего врагом. Он ушёл из школы раньше всех. Барти был уверен: родители видели, как он ускользает. Они заметили, как что-то тянет Регулуса прочь, и действовали быстро, прежде чем потерять ещё одного сына. Возможно, именно поэтому Доркас так долго в него верила — она видела эту нерешительность, эту остаточную человечность. Но в конце концов она отвернулась.       Когда она разорвала отношения с Барти, это было кроваво. Крики, оскаленные зубы, взаимная жестокость. Барти смеялся, а Доркас — Доркас Медоуз, самая жёсткая, самая яркая ведьма, со стальным, чёртовым хребтом — плакала. Глаза горели, были стеклянными. Она никогда не говорила, что это «не он» или что он может быть лучше. Она знала. Наверное, знала всегда. Но иногда, когда любишь кого-то, закрываешь глаза.       И вот, за пять дней до своей смерти, она почти в одиночку попыталась их уничтожить, мстя за свою девушку. Барти оказался с палочкой Доркас у своего лба и смеялся. Она больше не плакала и не дрогнула. Она бы убила его, если бы их не прервали, и Барти бы не возражал. Если уж кому-то было суждено его убить, он бы предпочёл, чтобы это была Доркас. Через пять дней она была мертва — убита самим Тёмным Лордом. Барти, если честно, гордился ею.       Пандора продержалась дольше. Она пыталась. Они формально не были по разные стороны войны — только потому, что Пандора отказалась присоединиться. Если бы она это сделала, сомнений не было бы. Она пыталась… до тех пор, пока они не стояли у могилы Регулуса.       Барти просто смотрел, разглядывая изгиб имени Регулуса на камне. То, как оно было высечено — навсегда, окончательно. Ужас заключался в том, что Барти скорбел. Он стоял у свежей могилы, дыхание вырывалось облачками, и горе согнуло его пополам. Даже зная, что Регулус сам виноват, что он был слаб. В глубине души Барти болело — потому что немногие знали, что в самых тёмных, скрытых уголках Регулуса Блэка он был мягким. Слишком мягким для всего этого. Это был последний раз, когда Барти плакал — с тихой рукой Пандоры на плече и Эваном рядом.       Через два дня Эван умер, и Барти больше никогда ничего не чувствовал.       А потом он снова увидел Регулуса — рядом с той рыжеволосой грязнокровкой, его щёки разрумянились на солнце. Он говорил, дышал, был жив. В тот день в Барти что-то дёрнулось — пальцы сжались, грудь взревела, словно пытаясь вырваться наружу. Он почти что почувствовал что-то, увидев Регулуса… и это исчезло так же быстро.       Когда-то Барти любил Регулуса. Но теперь — ничего. Он не думал о любви. Он не думал о дружбе. Он думал лишь о том, что этот человек виновен в смерти Эвана. Пока Барти считал Регулуса мёртвым, всё было проще — мстить было некому. Но когда он понял, что тот жив… Барти дал клятву отомстить за Эвана. И он обязан был её исполнить.       Он мог бы пожалеть Регулуса, если бы был способен чувствовать. Но он не был. А значит — ничего не поделаешь.       Регулус всё ещё был слишком мягким. И прожил гораздо дольше, чем ему было положено.       Барти когда-то любил Регулуса.       Теперь — нет.

***

      Регулусу снилось — или, точнее, не совсем.       Он был почти уверен, что не спит. По крайней мере, он видел свои собственные руки. Он поднял их, наблюдая, как они мерцают в тусклом свете. Значит, да — он был в сознании, но при этом не здесь. Его разум был где-то очень далеко, размытый и лёгкий. Это было приятно. Очень приятно.       Он всегда мечтал жить вот так — постоянно находясь под таким количеством зелий, чтобы разум просто не мог пробиться сквозь туман. Иногда ему всё же приходилось быть «здесь», и тогда зелья становились маленьким, утешительным якорем. Но Регулусу не нужно было утешение. Он хотел забыться. Хотел, чтобы зелья были настолько густыми, чтобы он не мог сформулировать ни одной мысли.       Теперь Барти был достаточно любезен, чтобы ввести его в такое состояние — настолько сильное, что Регулус наконец достиг этого беззаботного блаженства. Да, где-то далеко он чувствовал, как ноет сердце. Да, крошечная рациональная часть его сознания, всё ещё цеплявшаяся за жизнь, кричала, что он слишком близок к передозировке. Но ему было всё равно.       Барти больше даже не утруждался едой — он просто протягивал склянку, и Регулус с готовностью её принимал. Барти оставлял его ровно настолько, чтобы трезвость начала подкрадываться, чтобы паника пробивалась обратно. Регулус начинал дрожать, боль отката давила на него всей тяжестью — и тогда Барти появлялся как раз вовремя. Когда Барти начал делать уколы, Регулус был уже слишком далеко, чтобы спорить. Он просто протягивал руку и позволял сладкому облегчению разливаться по венам.       Он не знал, сколько дней прошло. И, если честно, ему было всё равно. В какой-то момент его рана на торсе снова открылась, и Регулус только хихикнул — кровь была красивой, когда она окрашивала его руки. Она напомнила ему тот дурацкий красный свитер, который раньше носил Джеймс, и как Регулус подшучивал над его чрезмерной гриффиндорской гордостью.       Мысль даже не кольнула. Он представил, как красный цвет подчёркивал тёплую карию глубину глаз Джеймса и заставлял его золотистую кожу сиять. Всё, о чём мог думать Регулус, — это то, как он скучает по Джеймсу. Даже сквозь ненависть и злость. Он скучал по брату, который только начал снова принимать его в свою жизнь. Он скучал по утешающей руке Ремуса и его острому уму. Скучал по постоянной улыбке Лили, по тому, как она могла осветить любую комнату и всегда имела рекомендацию книги. Он скучал по Гарри — по тому, как мальчик не знал и не заботился о том, кем Регулус был или мог быть. Он без колебаний забирался к нему на колени и смеялся, когда Регулус позволял ему осторожно тянуть его за кудри. Он скучал по тому уютному дому, который Лили и Джеймс создали вместе. По камину, который всегда горел, независимо от погоды, и по тому, что кто-нибудь всегда заваривал чай. Даже среди напряжения и сложных отношений Регулус каким-то образом начал чувствовать себя там в безопасности.       Он очнулся от звука собственного сердцебиения. Это было первым признаком того, что действие зелья прошло. Он слышал и чувствовал каждую мелочь вокруг, и это резало ему голову, словно лезвием. Регулус ждал. Он знал этот шаблон. Знал, что Барти скоро придёт с очередной иглой.       Он не пришёл.       Трезвость сомкнула пальцы на его горле. Боль ломки захлестнула все чувства. Шум вернулся — громче, чем когда-либо. Его разум кричал, умоляя его встать, выбраться, бороться. Он не мог. Регулус не мог даже дышать сквозь агонию. Лихорадка жгла его. На руках была кровь.       Он молился, умолял, рыдал, прося сладкого облегчения зелий — но Барти так и не появился.       Регулус был уверен, что умирает. Что это конец. И вдруг он понял, что не хочет умирать вот так. Какое чёртово разочарование.       Он мог представить голос Сириуса, его насмешку: — А, мой брат? Ну да. Он сбежал, выжил в бегах несколько лет, охотясь за крестражами, а потом сдох, потому что был жалким наркоманом.       Нет. Так Регулус умирать не хотел.       Он предпочёл бы погибнуть в пещере. Даже если бы брат так и не узнал, что он сделал. Даже если бы мир навсегда запомнил Регулуса Блэка как Пожирателя смерти, труса — это было бы лучше.       Регулус не знал, что хуже: умереть во вторник или вообще не знать, какой сегодня день.

***

      За два месяца до того, как Джеймс ушёл окончательно, Регулус отдал ему своё кольцо.       Джеймс часто смотрел на него, не отрывая глаз от пальцев Регулуса. Следил за звездой, заворожённый блеском камня. Когда они лежали в тишине, Джеймс брал руку Регулуса в свои и обводил кольцо пальцем. В такие моменты Джеймс говорил — сбивчиво, болезненно, о мечтах и возможностях. В его голосе звучала плохо скрытая надежда, потому что очень долго — почти до самого конца — крошечная часть Джеймса продолжала надеяться.       Регулус ненавидел это.       Ненавидел, потому что надежда возлагала на него ожидания.       Он не хотел, чтобы Джеймс представлял какое-либо будущее с ним. Не тогда, когда он знал, что будущего нет. И потому, когда он выгравировал на ободке кольца два маленьких слова, это, вероятно, было жестоко.       «Что если».       Никаких «что если» между Джеймсом Поттером и Регулусом Блэком не существовало.       Этот подарок был прощанием.       Когда он вложил кольцо в руки Джеймса, он шагнул ближе и прошептал ему в плечо: — Я хочу, чтобы ты продолжал надеяться.       Это было предсмертное письмо — во всём, кроме формы.       Лицо Джеймса исказилось, когда он прочёл слова. Он попытался вернуть кольцо, но Регулус не взял его. — Нет, — прошептал он, задыхаясь. — Я хочу, чтобы у тебя была часть меня. Я хочу, чтобы где-то существовало доказательство того, что мы были друг у друга.       И всё. Были — прошедшее время. Это не был момент, когда они окончательно разошлись, но внезапно стало ясно, что он приближается. Регулус сделал свой выбор.       Он не писал предсметную записку и не вязал петлю, но вступить в ряды Пожирателей смерти было почти тем же самым. Это убило бы его — Джеймс знал это, и Регулус тоже. Он мог быть холодным, резким, жестоким, но у Регулуса Блэка никогда не было задатка бездумного убийцы. Он не мог просто направить палочку на человека и убить его за то, что тот маглорождённый или не соответствует чьим-то требованиям.       Это не значит, что Регулус не был убийцей.       Он был.       Он варил зелья, модифицировал заклинания. Он вкладывал оружие в руки Тёмного Лорда. Возможно, он сдерживался. Возможно, самые тёмные и смертельные идеи он удерживал в собственной голове. Но люди умирали из-за него. Сотни.       Концов было всего два: либо он загонит себя зельями прямо в объятия смерти, либо однажды Тёмный Лорд потребует от него того, чего он не сможет сделать. Ни один из вариантов не был достойным, но Регулус с этим смирился.       Он собирался умереть. Вопрос был только — когда.       И потому то кольцо, отказ от единственной части себя, было предсмертным письмом. Извинением. Признанием в любви. Прощанием.       Джеймс знал это. Он плакал, сжимая кольцо в ладони. Регулус подошёл ближе и вытер его слёзы. Он хотел бы сказать, что это был последний раз, когда они причинили друг другу боль, но на самом деле кольцо стало оружием. Детским желанием удержать обещание, которое уже было нарушено.       Регулус знал, что, вероятно, это был последний раз, когда они находились в одной комнате и были готовы опустить стены. Он обнял Джеймса и попытался хоть немного унять боль. — Это кольцо со мной всю жизнь. Возможно, это единственная вещь в мире, которая полностью моя. Я не хочу умереть без него, Джейми, так что оставь его себе. Мне придётся прийти за ним перед смертью. Может, это даст мне достаточно времени, чтобы выжить.       После этого Джеймс больше не пытался вернуть его. Он повесил кольцо на цепочку и спрятал под воротником — там, где его сердце билось о него день за днём, год за годом.       В тот вторник, складывая письмо для Дамблдора, Регулус подошёл к двери библиотеки и остановился. Он подумал о кольце. Он знал, что идёт навстречу смерти без него. На кратчайший миг он представил, каково было бы увидеть Джеймса ещё раз. Он задумался: если попросить вернуть кольцо — отдал бы Джеймс его? Попытался бы остановить?       Мысль длилась долю секунды.       Он замер в дверях, наполовину между жизнью и смертью.       А потом Регулус вернулся в библиотеку и написал записку, которая не могла передать даже малой части того, что он хотел сказать Джеймсу Поттеру. Он подписался «С любовью» перед инициалами. Он не мог написать «я люблю тебя» — не так, не сейчас, не когда никогда не говорил этого раньше. Но «С любовью, Р.А.Б.» было достаточно близко. Это было всё, что он мог дать.       Он оставил письмо и настроил чары так, чтобы Джеймс мог войти.       На случай, если тот вообще придёт.       Только потом — кашляя водой, пытаясь залечить раны, оставленные инферналами, — Регулус задумался: а не спасло ли его это чёртово кольцо?       Есть ли реальная сила в простом обещании?       Нет.       Но маленькая, нелогичная часть Регулуса думала, что, возможно, оно связало его. Что, может быть, он действительно не мог умереть без этого кольца.

***

      Лили подумала о Мэри МакДональд. О её улыбке и растрепанных кудрях, о смехе, который никогда не был сдержанным или неловким. О том, как она без извинений освещала собой любое помещение.       Лили смотрела, как люди, которых она любила, рассыпаются прямо у неё на глазах. Она думала о войне — единственном, что они действительно знали. О постоянной величине человеческой истории: не важно, держит ли человек в руках пистолет или палочку, суть оставалась той же. Лили училась в маггловской школе, проходила курсы истории, ходила в музеи. Она слышала о невыразимых жестокостях. Она видела это и в новостях летом — беспорядки, фанатизм, ненависть за ненавистью. И ради чего?       Страх.       Всё сводилось к нему, разве нет?       Магглы боялись — силы других стран, цвета чужой кожи, того, кого человек выбирал любить. И волшебники — при всём своём мнимом превосходстве — боялись почти того же самого. Сириусу и Ремусу всегда приходилось скрывать свои отношения. Мэри становилась жертвой предвзятого отношения из-за цвета кожи. Всё ещё была война. Всё ещё была боль. Всё ещё был страх — просто теперь ему помогала магия.       Они все по-прежнему были всего лишь людьми, одержимыми желанием уничтожить друг друга.       И потому Лили думала о войне. И о мире тоже.       Она представляла Мэри где-нибудь в Америке — может быть, в Нью-Йорке, среди городского шума и суеты. Как какую-нибудь элегантную бизнес-леди или богатую светскую даму. А может, она жила на ферме, много работала, обходя всех соперников, купаясь в солнце. Или на пляже — ее волосы треплет солёный ветер, и она свободна, и ей всё равно.       Лили представляла, что стоит рядом с ней, что солнце согревает их кожу. Она потянулась за рукой, которой там не было.       Когда Лили открыла глаза, не было ни пляжа, ни солнца. Только потолок спальни — и тяжёлая, грызущая тень войны. — Кровь ни с чем не совпадает, — устало сказал Ремус. — Кто-то поставил защиту, чтобы её нельзя было отследить… Я… я не знаю, что нам теперь делать.       Лили тоже не знала.

***

      Где-то далеко, в холодном подвале, вдали от всех, кого он любил, дыхание Регулуса Блэка стало прерывистым. Его глаза дрогнули и закрылись. В руке он сжимал маленькое кольцо со звездчатым камнем — и двумя словами, выгравированными на внутренней стороне ободка.