Булочки с корицей

Кэл проснулся от яркого белого света, проникающего в закрытые глаза. Он лежал на спине на диване, и первым, что увидел, подняв веки, был стандартный ничем не примечательный белый потолок. Кэл потянулся и сел, поставив ноги на пол, оглядываясь вокруг. «Почему я здесь?» — подумал он, узнав до боли знакомое место. «Как я вообще сюда попал? Я не должен быть тут». Мозг, как в тумане, лихорадочно пытался объяснить происходящее. «Это что, сон?» — не унимался Лайтман. Вдруг он услышал такой же до боли знакомый голос и его прожгло изнутри. Женский, мелодичный голос напевал какую–то давно забытую песенку и доносился откуда–то справа, как и запах только что испеченных булочек с корицей. Кэл встал, потянулся еще раз, приводя в порядок слегка затекшие мышцы, и направился в сторону звука. Как оказалось, голос доносился из кухни, и дойдя до нее, Лайтман замер на пороге. Перед ним стояла женщина у плиты в легком голубом платье. Он увидел ее со спины и неожиданно для себя почувствовал прилив нежности и боли. Женщина что–то напевала и легкой походкой перемещалась от шкафчика к шкафчику, не замечая Кэла. Он стоял, боясь пошевелиться и спугнуть свое видение. «Определенно, это сон! Ну, либо я опять под чем–то» — заключил он и все же сделал шаг на кухню. — Здравствуй, мама. Женщина остановилась и обернулась, смотря на Лайтмана своей светлой, любящей улыбкой. — Кэл, — она сделала несколько шагов ему навстречу, раскрывая свои объятия, — ты уже проснулся, милый? Лайтман обнял ее и крепко прижал к себе, закрывая глаза, и в первый раз за долгое время почувствовал себя по–настоящему дома. Так он мог чувствовать себя только с одним человеком. И то не всегда, только в моменты максимальной открытости. — Я очень скучал, — отозвался он, разжимая объятия. Луиза отстранилась и внимательно посмотрела на него. — Ты так вырос, — ласково сказала Луиза. — Ты, наверное, хотела сказать постарел? — посмеиваясь спросил Кэл, не в силах сдержать улыбки. — Вовсе нет, — она покачала головой, улыбаясь ему в ответ, — мои глаза никогда не смогут увидеть тебя старым. — Спасибо, мама. Ты всегда была добра к людям, — он вздохнул, — ты что–то готовишь? — поинтересовался Кэл, проходя внутрь кухни и вдыхая аромат корицы. Лучи солнца проникали в окна кухни, наполняя ее светом, теплом и давно забытой беззаботностью. — Да, уже приготовила, — ответила Луиза, продолжая ласково смотреть на сына, — твои любимые булочки с корицей. Я знала, что ты заглянешь ко мне. — Мда, — Кэл опустил глаза в пол, размышляя, — а я уже и забыл, что когда–то они мне нравились. — Не хочешь присесть? — предложила мама, указывая на стол. — Конечно, — Латйман опустился на один из трех стульев, стоявших вокруг небольшого круглого стола по середине кухни. Его мать, достав из верхнего шкафчика 2 чашки и разлив по ним чай, вытащила из духовки булочки и разложила на большой тарелке, ставя на стол, перед Кэлом. После чего, поставила и чашки, садясь рядом. — Что ты здесь делаешь, мам? — медленно спросил Лайтман, пристально смотря на Луизу. Даже сейчас его не покидала привычка ввинчиваться в людей глазами. Легкая печаль коснулась ее глаз, но она не ответила Кэлу, а только продолжала улыбаться через грусть. — Это все, — сказал он, — все, что здесь происходит — не реально! Я что, сплю? — Не совсем, дорогой, — она ненадолго отвела глаза, — может, все-таки попробуешь? — спросила Луиза, головой указывая на тарелку с булочками. — Пожалуй, — несмотря на то, что Кэл понимал, что этого нет, ему хотелось подольше побыть в этом месте. Он взял одну из булочек и, откусив кусочек, на мгновение вспомнил свое глубокое детство, тот маленький промежуток времени, когда все они были вместе, когда мама была счастлива, а отец не поднимал на него руку. — Очень вкусно, — прикрыв глаза и наслаждаясь всей этой атмосферой ответил Кэл, — а отец придет? — настороженно спросил он, смотря на пустой стул. — Нет, — все также улыбаясь сказала Луиза, — здесь живу только я. — Ты с ним наконец–то развелась? — в порыве задав это вопрос, Кэл сразу же осознал его абсурдность и, прокашлявшись, сказал, — это хорошо, что не придет. Будет больше времени поговорить. Она кивнула. — Прошу, не вини себя, Кэл, — она положила руку на его кисть и посмотрела в глаза, — ты не виноват, что так вышло. — Прости, — ответил он тихо, — я должен был тогда догадаться… Должен был. Сейчас, пересмотрев то твое видео сотни раз, я вижу, как ты страдала. Но тогда я не знал, у меня не было достаточных инструментов и знаний, чтобы понять, что ты испытываешь. — Я сделала, что сделала, Кэл. И не горжусь этим. Прости, что заставила тебя страдать. Он отвел глаза, уставившись в чашку чая и размышляя над происходящим. — Из-за этого, — медленно отозвался он, поднимая глаза на мать, — именно из-за этого я стал тем, кто я есть. Но это слишком большая плата… Ты хотя бы счастлива? Счастлива теперь? Лайтман выжидающе смотрел на мать, видя льющуюся из нее радость. — Да. Здесь так спокойно и легко. И его здесь нет… Единственное, о чем я жалею, о чем буду жалеть всегда, так это о том, что оставила тебя одного. Но я всегда старалась присматривать за тобой. Кэл промолчал, изучая ее лицо. Он видел, что она говорила правду. Лайтман был рад узнать, что его мать наконец обрела счастье, пусть даже то, что происходит — не реально. — И все же, мама, что ты здесь делаешь? — повторил Кэл свой вопрос. — Правильнее спросить, что делаешь здесь ты, — сказала она, и Кэл снова увидел микровыражение грусти на ее лице. — Так ты расскажешь? Она встала и протянула ему руку. — Пойдем. Кэл медленно поднялся, запихивая в рот остатки булочки, пытаясь запомнить каждое ощущение этого мгновения. От чего-то он подумал, что они больше не вернуться на кухню. Он взял маму за руку, и она повела его на лестницу. Лайтман уже знал, куда ведут ступеньки. — Мы что идем в мою комнату? Луиза не ответила, она молча взбиралась по лестнице, ведя его за собой. Наконец, они оказались около запертой двери, и у Кэла снова невольно сжалось сердце от предвкушения. Луиза открыла дверь, и они оба оказались в небольшой комнате с кроватью и тумбочкой около нее. Напротив двери было окно. — Как–то здесь пустовато, — заметил Лайтман. — Это от того, что ты стараешься не вспоминать свой дом. Лишь фоторамка, стоящая на тумбочке и изображающая мать, отца и маленького мальчика, лет пяти, делала эту комнату особенной. Кэл подошел к ней и взял в руки, всматриваясь в лицо пятилетнего широко улыбающегося мальчишки и пытался сравнить его с собой нынешним. — По мне, так ты нисколько не изменился, — сказала мама, заглядывая через его плечо и тепло смотря на снимок. — Это сделал проходящий мужчина, когда мы втроем гуляли в парке, — сказал Кэл, не отрываясь от любимых лиц, — тогда мы были счастливы. — Да, — отозвалась мама, отходя от него к окну. Лайтман не хотел отпускать фотографию, но вдруг услышал какой-то пикающий звук, доносящейся, как ему показалось, из окна. Он посмотрел на мать, которая уставилась в окно и не шевелилась. Он частично уловил ее серьезный, взволнованный взгляд. Кэл отставил рамку со снимком на тумбочку и подошел к ней. Его глаза и рот широко раскрылись от удивления, он снова замер, но уже не от прилива прекрасных чувств. Скорее, это было оцепенение от нереальности происходящего. Внизу, под окном он увидел больничную палату, себя, лежащего на койке, с большим количеством подключенных трубочек и мониторов, располагавшихся вокруг. После чего его вздор пал на человека, сидящего рядом с кроватью на стуле. Джиллиан держала его за руку. Как всегда, на автомате, Кэл посмотрел на лицо Фостер и его передернуло от той боли, которую он увидел в ней. Лайтман сразу же хотел открыть окно, чтобы подойти к Джиллиан, но на нем не оказалось ручки. Тогда Кэл недолго думая, со всей силы ударив по стеклу, разбил его. – Стой, – предостерегла мать, но он не послушал ее. Лайтман всегда предпочитал действовать, а не ждать.