Волки уходят в небеса...

Боль начиналась не с боли. Она начиналась с тишины. Тишина после воя. После ломающихся костей, рвущихся сухожилий, после того, как человеческое сознание тонуло в красном, зверином тумане. Она была гуще, чем боль. Она была вакуумом, в котором плавали осколки того, кем он был несколько часов назад. Римус Люпин открывал глаза — человеческие глаза, снова человеческие — и первое, что он ощущал, был не огонь в мышцах, не свежие царапины на груди, а именно эта всепоглощающая, звонкая тишина внутри черепа. Как будто волк, уходя, выскреб когтями всё, что было мягкого, тёплого, думающего, оставив только холодную, выветренную пещеру. Он лежал на голом каменном полу подвала заброшенного дома в Годриковой Впадине. Одежды, как всегда, не было. Только грязь, запёкшаяся кровь на боку и колкая солома, впивавшаяся в кожу. Лунный свет, бледный и безразличный, пробивался сквозь заколоченное досками окно, рисуя на его груди полосатый узор — словно шрамы поверх шрамов.

«Волки уходят в небеса, горят

холодные глаза.»

Он поднял руку, медленно, будто конечность была из свинца, и провёл пальцами по лицу. Кожа была влажной от пота и холодной, как мрамор. Глаза не горели. Они были просто пусты. Пусты и холодны. Он знал этот взгляд. Видел его в лужах после дождя, в осколках зеркала. Взгляд существа, которое живёт по ту сторону человеческого. Существа, для которого не существует приказа «верить в чудеса». Приказа не поступало. Никогда. Первое чудо, которое он помнил, было не чудом, а трещиной. Трещиной в самом мироздании его детства. Отец, Лайл Люпин, сжимал его маленькую руку так сильно, что кости хрустели. Его голос, обычно такой размеренный, учёный, визжал, обращаясь к жёлтозубому, вонючему существу в лохмотьях: «Отступи, Грейбек!» А тот только скалился, и его глаза — жёлтые, голодные, совсем не человеческие — были прикованы не к отцу, а к нему, к Ремусу, пятилетнему мальчику в пижаме с совятами. Потом была боль. Острая, жгучая, вонзающаяся в бок. И запах. Запах гнили, мокрой шерсти и чего-то медного, сладковатого — его собственной крови. Чудо было в том, что он выжил. Это и было его проклятием: чудо выживания, растянутое на всю жизнь. Он сел, кости жалобно хрустнув. Комната плыла перед глазами. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о перенапряжении. Он был пустой оболочкой, из которой выпили душу и наполнили свинцовой усталостью. Он потянулся к груде тряпья в углу — запасной одежде. Простые, поношенные штаны, выцветшая рубашка. Ткань была грубой, безжалостной к чувствительной после трансформации коже. Каждое прикосновение отдавалось мелкой дрожью.

«И каждый день другая цель: то стены гор, то горы стен.»

Цели. Да, они были. Сегодняшняя цель — добраться до кухни. Налить воды. Не смотреть на календарь, где через двадцать восемь дней будет отмечен новый круг. Потом — цель найти хоть какую-то подённую работу через заклинания в «Дейли Прорет», не требующую присутствия в полнолуние. Потом — цель не думать о том, что письмо от Дамблдора с предложением преподавать было самым страшным и самым прекрасным искушением в его жизни. Он его отклонил. Стены Хогвартса были для него и стенами крепости, и стенами тюрьмы, где он был бы зверем в клетке на глазах у всего света. А горы стен… Это были взгляды. Взгляды людей на улице, если они случайно узнавали. Взгляды волшебников из Министерства, регистрирующих его как «опасное существо». Стена отчуждения, высотой с гору. Он поднялся на ноги, шатаясь, и прислонился к холодной каменной кладке. В доме пахло плесенью, пылью и подвальной сыростью. И ещё — слабым, едва уловимым, но не выводимым никогда запахом дикого зверя. Его второе «я». Его вечный спутник. Когда он пил воду из железной кружки, его руки дрожали. Вода была жидким льдом. Она не утоляла внутренний жар, жар стыда. Он поймал своё отражение в потускневшем оловянном тазу. Измождённое лицо, слишком ранняя седина у висков, глубокие тени под глазами — тени бессонных ночей перед превращением. И шрамы. Мелкие, белые, как следы от когтей, на скуле, на шее. Автографы его внутреннего зверя. Отец пытался лечить их, выводить, но они всегда возвращались. Как возвращалось полнолуние. Как возвращалось одиночество. Он был волком, который никогда не принадлежал стае. В детстве — обычным детям, которые боялись его «редкой болезни крови». В Хогвартсе — другим ученикам, для которых он был просто тихим, слишком серьёзным мальчиком из Пуффендуя. И даже тогда, в золотые, невозвратимые годы, когда у него появилась своя стая — Джеймс, Сириус, Питер — он всегда носил в себе эту тайну. Эта тайна была стеной. Прозрачной, невидимой для них, но для него — неодолимой. Он был среди них, но всегда чуть-чуть в стороне. Всегда наблюдая, всегда боясь, что они увидят монстра. А потом они и вовсе стали другой стаей. Стаей, которая охотилась по ночам, но не на оленей. И он, с его проклятием, был для них идеальным оружием. Идеальным союзником. «Чужая стая ждёт отчаянных гостей», — пронеслось у него в голове, когда он впервые услышал, что Сириус, его Сириус, переметнулся к Пожирателям. Что Джеймс и Лили убиты по наводке Питера. Что его мир рухнул не из-за войны, а из-за предательства тех, кого он считал своей плотью и кровью. Волчье одиночество было уютнее. Оно не предавало. Оно просто было. Дверь в подвал скрипнула. Он вздрогнул, мгновенно напрягшись, как дикое животное, почуявшее чужого. Но это была только хозяйка, миссис Эпплби, древняя, полуслепая ведьма, у которой он снимал эту каморку за гроши. Она ставила на верхнюю ступеньку тарелку с овсянкой и кружку слабого чая. Ни слова. Ни взгляда. Она делала это как ритуал, как уборку мусора. Для неё он был не человеком, а частью пейзажа своего ветхого дома — тихим, беспокойным призраком, который платит за то, чтобы его не видели.

«Спиной к ветру, и всё же вырваться может чья-то душа. Спасёт, но не поможет. Чувствую кожей, пропащая…»

Он съел овсянку, не ощущая вкуса. Она была просто топливом. Как паёк для солдата перед боем, который уже давно проигран. Его душа… Она пыталась вырваться. В книгах. В моментах тихого счастья в Хогвартсе, когда он думал, что проклятие можно обмануть дружбой. В редких, как самоцветы, моментах на работе в Ордене, когда он чувствовал себя полезным, а не изгоем. Дамблдор протягивал руку — не помощь, а верёвку, за которую можно было вытянуть себя из трясины. Но вытягивать приходилось самому. Каждый раз. Спиной к ледяному ветру недоверия и страха. Он «чувствовал кожей» каждого, кто приближался. Чувствовал лёгкое напряжение в их плечах, микроскопическую задержку в рукопожатии, слишком пристальный взгляд на его шрамах. Он был диагностом человеческой брезгливости. И это знание делало его «пропащим» не для них, а для самого себя. Кто он? Человек, помнящий таблицу умножения и любящий шоколад? Или зверь, жаждущий крови и подчиняющийся луне? После еды он выполз на крыльцо. Рассвет только-только начинал размывать чёрные края ночи. Воздух был холодным, чистым, пахнущим морозом и далёким дымком. Он сел на скрипучую ступеньку, подставил лицо слабеющему лунному свету. Луна, его мучительница, бледнела, уступая небу. Скоро она станет просто безликим диском на дневном небе. До следующего раза. Из кармана он вынул потрёпанную, сложенную в несколько раз бумажку. Это было письмо от Дамблдора. Не первое. В нём не было упрёков, только факты: война набирает обороты. Ордену нужны люди, которые могут «чувствовать кожей» опасность. Которые понимают тьму не из учебников. Которые сами являются частью этой тьмы, но сражаются против неё.

«Не помнят слов, не видят снов, переросли своих отцов. И, кажется, рука бойцов колоть устала.»

Он перерос своего отца. Лайл Люпин умер от стыда и горя, так и не простив себя за ту ночь. Ремус перерос его тихое отчаяние. Он жил в нём. Дышал им. Его рука… она не была уставшей. Она была пустой. Он десятилетиями оттачивал ум, магию, чтобы компенсировать проклятие. Чтобы быть полезным. Но что это дало? Его друзья мертвы или предатели. Его жизнь — цепь жалких конспиративных квартир и временных работ. Он был бойцом без поля боя, солдатом, которого прячут от своих же. Внизу, в долине, закутанной в утренний туман, лежала деревня. Там жили люди. Волшебники и маглы. У них были свои заботы, свои маленькие радости и горести. Они боялись теней войны, но их страх был чистым, человеческим. Они не боялись самих себя. Они не просыпались с вкусом крови на языке, которой на самом деле не было. Они не чувствовали, как под кожей, с каждым днём, нарастает тревожная, звериная энергия, требующая выхода. Он — чувствовал. Сейчас, сидя на ступеньках, он чувствовал слабые, далёкие отзвуки вчерашнего превращения. Как эхо в пустой пещере. Мускулы памятью о насилии, душа — памятью о небытии. Письмо Дамблдора обжигало пальцы. Принять предложение — значит выйти из тени. Значить снова попытаться быть не волком-одиночкой, а частью стаи. Рискнуть. Рискнуть быть отвергнутым, изгнанным, но также — рисковать быть увиденным. Не как монстр, а как человек. Как Ремус Люпин. Бывшый ученик. Знаток тёмных существ. Тот, кто может быть полезен. Ветер, настоящий, холодный ветер с севера, рванул его спутанные волосы. Он повернулся к нему спиной, инстинктивно прячась. Но ветер обдувал его со всех сторон. Не спрятаться.

«Позор и слава в их крови, хватает смерти и любви. Но сколько волка не корми — ему всё мало.»

Позор был в его крови буквально. Вирус оборотничества. Слава… какая слава может быть у такого, как он? Слава изгоя? Слава выжившего? Смерти вокруг было достаточно, он видел её в лицо слишком часто. Любви… Он думал, что знал, что это такое. Дружба Джеймса, братство Сириуса (казавшееся братством). Но это оказалось миражом. Ненастоящим. А настоящая, тихая, жертвенная любовь, как у его родителей друг к другу… Он боялся даже думать о таком. Это было для других. Для цельных людей. Его кормили крохами — работой, жалостью, временным пристанищем. Но зверю внутри, зверю тоски по принадлежности, по теплу, по дому, этого было всегда мало. Он был ненасытен. И в этом была его вечная мука. Он медленно разорвал письмо Дамблдора. Не на части — на мелкие, ровные квадратики. Потом поднял ладонь, и ветер унёс их, белых мотыльков, в серое, предрассветное небо. В небеса. Он не был готов. Ещё нет. Его душа была всё ещё «пропащей». Она висела где-то между человеческим миром и лесом, между прошлым и будущим, между страхом и отчаянием. Он встал, зашёл внутрь и начал собирать свои жалкие пожитки. Книги. Немного одежды. Склянку с дешёвым болеутоляющим. Он не знал, куда пойдёт. Но сидеть здесь, в этой каменной ловушке, ожидая следующего полнолуния, было невозможно.

«Волки уходят…»

Это не было решением. Это было бегством. Единственным движением, на которое он ещё был способен. Уйти. Искать новые стены, новые горы. Новую, «чужую стаю», которая, может быть, когда-нибудь, не станет чужой. Или смириться с тем, что он навсегда останется один. Волком, уходящим в холодные, беззвёздные небеса своего одиночества. Он вышел из дома миссис Эпплби, не оглядываясь. Рассвет уже разлился по долине розовым и золотым светом. Красиво. Безразлично красиво. Он закинул котомку за плечо — легендарный плащ-невидимка был куда более эффектен, но у него был только потрёпанный рюкзак магловского образца — и сделал первый шаг по мокрой от росы траве. Куда? На север. Навстречу ветру. Навстречу новому дню, который был всего лишь отсрочкой до следующей ночи, следующей луны, следующей боли. Он шёл, и в такт его шагам в голове звучал глухой, неумолимый ритм, ставший саундтреком его жизни:

«Волки уходят… Волки уходят…

Волки уходят…»

Они уходили. И он был одним из них. Не в небеса. Просто — прочь.