ДЖФ: От А до Я

В квартире Алфедова всегда пахло зимой. Не унылой февральской слякотью, а самой сердцевиной января — чистотой декабрьского утра, когда воздух звенит от хрустальной тишины, а каждый вдох обжигает легкие свежестью, обещающей, а не отнимающей жизнь. Сегодня к этому безупречному холоду добавился еще один — горьковатый, теплый, с нотками подгоревшего сахара, корицы и… чего-то неуловимого, древнего, что витает в воздухе перед грозой. Запах демона. Запах Джаста. Сам виновник этого диссонаанса развалился на угловатом диване, похожем на глыбу льда, выточенную неумелым, но вдохновенным скульптором, и разглядывал свои когти. Они сегодня отливали матовой чернотой, как обсидиан после дождя. Скука, густая и липкая, как адская смола, растекалась по его жилам. Тысячелетия существования, а изысков — кот наплакал: поджечь душу особо упрямого грешника, поспорить с архангелом-бюрократом о тонкостях интерпретации пункта 7.3 в Кодексе Невмешательства, устроить мелкую панику в отделе ведомостей… Все это приелось, стало рутиной, серой, как пепел. Его взгляд, томный и тяжелый, скользнул к Алфедову. Тот стоял у столешницы из матового белого камня, которая служила ему и кухней, и лабораторией, и алтарем тишины. В его длинных, почти прозрачных пальцах, похожих на сосульки, выточенные причудливым ветром, покоился персик. Нежный, бархатистый, с румянцем, как у застигнутой врасплох нимфы. Контраст был настолько ярок, что Джаст на мгновение забыл о скуке. Лето, пойманное в ладони существом зимы. Алфедов внимательно, с отстраненным научным интересом, рассматривал плод, будто изучал незнакомый артефакт. Он повертел его, и блик от окна проскальзнул по шкурке, как солнечный зайчик. Потом он поднес его к губам и откусил. Раздался тихий, сочный хруст. Джаст заметил, как по тонкой, почти фарфоровой коже на шее Алфедова пробежала едва заметная рябь — что-то вроде мурашек, только из микроскопических, переливающихся радугой кристалликов инея. Сок, густой, золотистый и липкий, выступил на его нижней губе, и эта капля жизни казалась на нем драгоценностью. Алфедов прикрыл глаза, совершая что-то вроде внутренней дегустации. Он медленно пережевывал, и выражение его лица было таким отрешенно-блаженным, таким погруженным в простой акт бытия, что Джаст невольно приподнял бровь, отчего одно из его роговищ слегка дрогнуло. — Что? — спросил Алфедов, почувствовав на себе весомый, почти осязаемый взгляд. Его голос был тихим, как скрип снега под лыжами в безветренную ночь, но в нем не было привычной отчужденности. — Ничего особенного. Просто наблюдаю, как снеговик уплетает летний фрукт. Не диссонирует? — Джаст провел языком по острому клыку. — Выглядит как поругание святынь. Зима, вкушающая солнце. — Я не снеговик. Я — Алфедов. И мой метаболизм, хоть и замедленный, требует определенных сахаров и кислот для поддержания кристаллической решетки клеток, — ответил тот, но в уголках его бледно-голубых глаз заплясали серебристые искорки — верный знак того, что он говорит не вполне серьезно. — Хочешь? Персик, уверяю, божественный. С фермы за городом. Джаст фыркнул, и из его ноздрей вырвалось два аккуратных клубочка серого дыма с запахом серы, которые тут же начали таять в стерильном воздухе комнаты. — Демоны не едят пищу смертных. Мы питаемся эмоциями. Энергией. Страхом, восторгом, отчаянием… А это… — он презрительно махнул рукой в сторону персика, и тень его когтей на секунду перечеркнула лицо Алфедова, — всего лишь биомасса. Приятная на вид, но бесполезная. — Жаль, — просто и искренне сказал Алфедов и откусил еще раз. На этот раз сок брызнул яркой дугой и закапал с его подбородка на белоснежную, почти не отличимую от его льняной рубашки кожу. Он инстинктивно потянулся к капле языком, но не дотянулся, совершив легкое, почти человеческое движение головой. Что-то в этом простом, неловком, удивительно уязвимом жесте зацепило Джаста глубже, чем он ожидал. Не похоть — с ней он давно на «ты» и умеет ее распознавать в малейшей дрожи. Нет. Это было острое, щемящее любопытство. Он видел, как едят люди — часто жадно, грубо, с утилитарным удовольствием, просто чтобы заткнуть дыру в собственном существовании. Алфедов же делал это с безмолвным благоговением, словно каждый кусочек был уникальным магическим ритуалом, попыткой через вкус понять саму суть другого времени года, другого состояния мира. — А вкус? — неожиданно для себя спросил Джаст, приподнимаясь на локте. Диван скрипнул под ним, как подломившийся лед. — Как его… описать? Не мне, конечно. Мне это не нужно. Но тебе. Как ты его ощущаешь? Алфедов задумался, вытирая тыльной стороной ладони подбородок. На мгновение его лицо стало сосредоточенным, как у ученого на пороге открытия. — Сладкий. Но не приторный, не навязчивый. С легкой, живой кислинкой, которая щекочет самый кончик языка, будто касаешься языком слабого электрического тока. Мякоть не просто нежная — она тает, сопротивляясь ровно настолько, чтобы ты почувствовал ее текстуру. А аромат… — Он на секунду прикрыл глаза, вдыхая. — Он как воспоминание. Но не твое. Как будто ты нашел чужую, очень старую фотографию теплого летнего дня, полного света и пчелиного гула. Дня, которого у тебя никогда не было, но ты почему-то тоскуешь по нему. Поэтично. Невыносимо поэтично для демона, чьи вкусовые описания обычно ограничивались "едкое", "горящее до слез" и "требует больше призрачного перца из седьмого круга". Но Алфедов говорил так искренне, его бледно-голубые глаза светились тем странным внутренним лунным светом, что Джаст вдруг, с непреодолимой силой, захотел понять. Не просто еду. А это самое ощущение на его лице. Этот отблеск несуществующего солнца в глубине зимнего зрачка. — Дай попробовать, — вырвалось у него, и это прозвучало скорее как приказ, но приказ, лишенный привычной демонической тяжести, больше похожий на нетерпеливую просьбу. Алфедов удивленно моргнул, и его инеевые ресницы осыпали крошечные блестки на скулы. — Ты же только что сказал, вы не едите… — Не ем. Я не собираюсь его жевать. Но я хочу понять вкус. Твой вкус. От этого фрукта. Тот, что ты только что описал. Они замерли, смотря друг на друга через холодное, наполненное немым диалогом пространство комнаты. Демон с горящими алыми углями глаз и человек-зима с лицом, отраженным в ледяном зеркале. Между ними не вилось нити похотливой мысли. Было только ненасытное, почти детское любопытство Джаста и осторожная, глубокая отзывчивость Алфедова, который всегда был готов к диалогу, даже с силами иных миров. — Как? — наконец спросил Алфедов, и в его голосе, чистом и звонком, проскользнула тень смущения, отчего воздух вокруг него стал чуть морознее. Джаст встал. Его тень, длинная, уродливо-прекрасная, с четкими силуэтами рогов, накрыла Алфедова, но тому не стало ни на йоту теплее — холод исходил из него самого. Демон приблизился, и воздух вокруг него затрепетал маревами жара, словно над раскаленным в полдень асфальтом. Он остановился в сантиметре, глядя сверху вниз на бледное, лишенное кровного румянца лицо. Смотрел, как на незнакомую планету. — Открой рот, — тихо прошипел Джаст, и в его шипении не было злобы, только сосредоточенность алхимика, готовящего реторту. Это не было похоже на приказ, от которого сжимается горло и холодеет спина. Это было… предложение. Искушение совершенно иного рода — искушение быть познанным. Алфедов медленно, словно находясь в глубоком трансе или следуя какому-то древнему, забытому ритуалу, приоткрыл губы. Его дыхание вырвалось холодным, ароматным туманом, пахнущим персиком и вечными льдами. Джаст наклонился. Он не стал брать плод. Он не стал касаться его руками. Он просто приник губами к губам Алфедова. Первое ощущение было — абсолютный шок. Лед, касающийся пламени. Но не обжигающий, а… освежающий, пьянящий. Губы Алфедова были мягкими, но с твердой, упругой холодностью, как у заиндевевшего за ночь лепестка розы. А потом — вкус. Он обрушился на Джаста не волной, а целым океаном, в тысячу раз более интенсивным, многослойным и живым, чем он мог представить. Это был не просто вкус персика. Это была его квинтэссенция, пропущенная через призму существа из снега, звёздной пыли и тихой магии. Сладость стала чище, кристальнее, почти музыкальной. Кислинка — острее, звонкой, почти электрической, заставившей нервно подергиваться кончик его хвоста. И был еще тот самый фоновый привкус — безмолвия заснеженного поля, покоя застывшего озера, беззвучного сияния полярного сияния. Вкус самой сути Алфедова. Джаст зарычал — низкий, утробный звук, от которого задрожали и зазвенели тонкие стекла в окнах-иллюминаторах. Но это был рык не ярости, а глубочайшего изумления, одобрения, открытия. Его хвост, обычно плавно виляющий в такт настроению, замер на мгновение в ступоре, а затем дернулся резко и хаотично, как у кота, унюхавшего валерьянку. Он углубил поцелуй, уже движимый не просто экспериментальным интересом. Ему нужно было больше. Его язык, обжигающе горячий, коснулся холодного, словно мраморный свод пещеры, неба Алфедова, и тот вздрогнул всем телом, издав тихий, сдавленный звук, похожий на хруст свежего снега под каблуком. Руки Джаста, действуя помимо его воли, сами нашли его узкую талию, впились в тонкую ткань рубашки, и демон почувствовал, как благодатный, умиротворяющий холод просачивается сквозь материал, успокаивая вечный, тлеющий внутренний пожар его сущности. Алфедов не сопротивлялся. Напротив, его собственные пальцы, все еще липкие от сладкого сока, медленно, неуверенно запутались в коротких, жестких темных волосах Джаста у самых оснований рогов. Его холод не отталкивал, а притягивал, как магнит, обещая не гибель, а забытый покой. Они разомкнулись через минуту, которая показалась и мгновением, и вечностью. Между их ртами повисло маленькое, пульсирующее облачко пара — результат столкновения двух несовместимых температурных вселенных. На чуть припухших губах Алфедова алел слабый, почти невидимый ожог, как от слишком горячего чая. На губах Джаста сияла и переливалась легкая, узорчатая изморозь. Джаст отступил на шаг, его глаза горели уже не знакомым адским пламенем, а каким-то иным, диким, заинтригованным огнем познания. — И… что? — выдохнул Алфедов. Его голос дрогнул, потеряв привычную бесстрастность. На мертвенно-бледных щеках проступил легкий, едва уловимый, но неоспоримый румянец — редчайший признак сильного внутреннего волнения. — Неожиданно, — хрипло произнес Джаст, и его собственный голос показался ему чужим. Он провел языком по губам, растопляя иней. Призрачный, дразнящий вкус все еще оставался, маня и тревожа. — Очень… информативно. Ты был прав. Насчет воспоминания. Алфедов посмотрел на оставшийся в его руке, уже потемневший от окисления ломтик персика, потом на Джаста. В глубине его оттаявших глаз мелькнула живая, озорная искра, которая заставила демона внутренне вздрогнуть. — Хочешь еще? И так это началось. Не роман, нет. Пока что — странное, обоюдное исследование. На следующий день Алфедов, вернувшись с прогулки (которая больше походила на быстрое, бесшумное скольжение по наименее людным улицам), принес черный шоколад с кристаллами морской солью. Он сел на свой обычный стул-глыбу, отломил аккуратный квадратик, положил на язык и позволил ему медленно, не спеша таять, зажмурившись и откинув голову. Потом открыл глаза и посмотрел на Джаста, который делал вид, с небывалым интересом изучая паутину трещин в бетонном потолке. Демон даже не ждал формального приглашения. Он просто подошел, грубо, но без злобы взял Алфедова за подбородок, приподнял его лицо и присоединился к дегустации. Шоколад, воспринятый через двойной фильтр — плоти и поцелуя, — был не просто горьким и соленым. Это был вкус сконцентрированной тайны, глубины океана, в который упала ночь, вкус темного бархата, в который вплетены серебряные нити далеких звезд. Джаст, привыкший к грубым, простым наслаждениям, был ошеломлен этой сложностью, этой многослойностью. Он чувствовал текстуры, отзвуки эмоций — легкую горечь ностальгии, солёность невысказанных слов, — которые невозможно было ощутить, просто сожрав всю плитку залпом. Алфедов, в свою очередь, обнаружил, что поцелуй с демоном — это не просто передача вкуса. Это был интенсивный, почти насильственный обмен. С каждым новым прикосновением он чувствовал, как по его ледяным, спящим жилам пробегают крошечные, яркие искорки — не жгучие и разрушительные, а возбуждающие, будоражащие, будто кто-то влил в него глоток ледяного игристого вина, сотканного из северного сияния. Холод внутри него, его фундамент, слегка отступал по краям, сменяясь непривычной, но терпимой, живой теплотой. Они быстро сошли с проторенной дорожки сладкого. Алфедов, с научным рвением, купил чипсы с васаби. Он откусил один, и через секунду его лицо, обычно столь бесстрастное, исказила гримаса. Он едва не задохнулся, хватая ртом морозный воздух, а из его глаз, вместо слёз, брызнули алмазные пылинки инея. Джаст, почуяв всплеск острой, почти болезненной эмоции, был рядом в мгновение ока. Его поцелуй в тот раз был стремительным и жадным. Демон же, ощутив взрывную остроту, прошедшую через охлаждающий фильтр Алфедова, засмеялся — хрипло, радостно и неожиданно звонко, — когда жгучесть трансформировалась в нечто иное: в остроту отточенного лезвия из голубого льда, ясную, чистую и по-своему прекрасную. Ритуал превратился в навязчивую игру, в тайное исследование друг друга и мира через призму гастрономии. — Сегодня принеси манго, — командовал Джаст, входя без стука и принося с собой в чистую квартиру запах далеких пожаров, вулканической пыли и гранита. — А я припас для тебя соленую карамель, — отвечал Алфедов, и в его тихом голосе звучала непривычная, почти теплая живость. — Говорят, сочетание просто кощунственное. Они сидели на том ледяном диване, и Алфедов с серьезным видом сомелье, разложив перед собой крошечные кусочки, описывал оттенки вкуса выдержанного сыра с благородной плесенью — "затхлость погреба, но в самом благородном смысле этого слова, с послевкусием грецкого ореха и грусти", — прежде чем позволить Джасту "попробовать". Демон слушал, завороженный, и не только ушами и губами. Его хвост, этот независимый барометр его настроения, давно перестал быть просто придатком. Он обвивался вокруг тонкого, холодного запястья Алфедова, чувствуя под кожей тонкую, редкую вибрацию пульса, замечая, как тот учащается в предвкушении. Но однажды игра наткнулась на первую трещину. Это был вечер, и Алфедов экспериментировал с крошечным, но зловеще-красным перцем чили, который ему с хитрой улыбкой принес Клеш, чертенок с соседнего этажа, с намеком, что "твоему горячему дружку должно понравиться, согреет его косточки". Алфедов был осторожен до предела. Он отломил крошечный, размером с ноготь, кусочек и положил на язык. Огонь распространился по его рту мгновенно, яростно, как лава. Его снежная плоть, его кристаллическая сущность не были предназначены для такого вторжения. Он резко вдохнул, закашлялся сухим, надрывным кашлем, и из его глаз, широко распахнутых от шока, посыпались не бриллиантовые пылинки, а целые слезы-льдинки, таявшие на щеках холодными ручьями. Джаст, почуяв не просто дискомфорт, а настоящую боль и панику, был рядом еще до того, как первая ледяная слеза упала на пол. Он возник из тени, как материализовавшаяся тревога. — Дурак, что ты делаешь?! Зачем ты это ешь? — прошипел он, но в его глазах, обычно таких насмешливых, горел чистый, неотфильтрованный страх. Не за себя. За него. — Хотел… понять… твои ощущения… остроту… — выдавил Алфедов, пытаясь вдохнуть больше холодного воздуха, но пламя внутри лишь разгоралось. Не думая, движимый инстинктом, который был древнее и проще любых демонических уловок, Джаст приложил свои широкие, горячие ладони к его пылающим, неестественно теплым щекам. Жар от его рук не обжёг, а поглотил, нейтрализовал внутренний пожар, как вода тушит огонь. И чтобы ускорить процесс, чтобы помочь, чтобы вытянуть эту гадость из него, Джаст поцеловал его. Это не было любопытством. Это было спасением. Это было действием. Вкус перца даже через призму Алфедова был адским, слепящим. Но под этим огненным покровом Джаст почувствовал нечто гораздо более важное — панику, быстро тающую и сменяющуюся на абсолютное, безоговорочное доверие, на облегчение от того, что он здесь. И еще что-то… что-то сладкое и терпкое, едва уловимое, что не имело никакого отношения к еде. Что-то, что жило в самой сердцевине Алфедова, в самых потаенных глубинах его холодного спокойствия, и проявлялось только в такие моменты уязвимости, как аромат дикого цветка, растущего на краю пропасти. Когда поцелуй закончился, и Алфедов, наконец, смог сделать глубокий, ровный вдох, они не разошлись. Их лбы соприкасались. Джаст все еще держал его лицо в своих ладонях, как самую хрупкую и ценную находку. — Больше. Никогда. Не ешь. Эту. Гадость, — пробормотал Джаст, и его голос был непривычно грубым, сбивчивым, лишенным всей привычной язвительности. — Только если не будешь дегустировать ее со мной, — слабо, но с победоносной ноткой улыбнулся Алфедов, его дыхание, снова холодное, смешивалось с горячим дыханием демона. Джаст отстранился, но его хвост, словно обладающий собственной волей, остался туго обвитым вокруг запястья Алфедова, как теплый, живой браслет-оберег. Демон почувствовал вкус на своих губах. Острота перца уже уходила, оставляя после себя пепел. А вот это второе, сладкое и теплое, глубинное послевкусие… Оно оставалось. И цеплялось. Следующей попыткой стал мед. Настоящий, густой, тягучий, цвета жидкого солнца. Алфедов намазал его тонким слоем на ломтик черного хлеба и, прежде чем съесть самому, посмотрел на Джаста с безмолвным вопросом. И когда демон коснулся его губ, он понял, что это уже не просто сладость. Это был вкус нежности. Не той мимолетной, фальшивой, что служит приманкой, а настоящей, тихой, беззвучной, как свет зимнего утра, пробивающийся сквозь стёкла. Это было опасно. Это заходило на территорию, куда доступ был запрещен самой природой их существ. Он разорвал поцелуй резко, почти грубо, раньше, чем Алфедов успел понять, что происходит. — Что-то не так? — спросил Алфедов, и в его глазах, только что отражавших мед и удивление, мелькнула быстрая, как тень облака, тень неуверенности, ранящая своей непривычностью. — Нет. Просто… приторно, — солгал Джаст, отворачиваясь к окну, за которым кружились первые снежинки сезона. Его рога, казалось, излучали сдерживаемое тепло. — Слишком сладко. Найдем что-нибудь посерьезнее. Горькое. Или кислое. Но той же ночью, когда Алфедов спал, свернувшись калачиком на своей аскетичной, холодной постели, похожей на ложе в склепе, Джаст стоял у того же окна и смотрел не на снег, а на грязновато-желтую луну. Он снова и снова проводил языком по губам, с мазохистским упорством пытаясь вызвать, поймать тот ускользающий вкус — вкус меда и чего-то еще, безымянного и сладкого. И он с холодной, беспощадной ясностью понимал, что их невинная игра в дегустации вышла из-под контроля. Она больше не была про еду. И даже не просто про вкусы. Она была про оправдание. Оправдание для того, чтобы прикасаться к нему. Чтобы быть ближе. Чтобы узнавать его изнутри, считывать его состояния, его эмоции через отголоски того, что он потреблял. Он стал зависим от этих ледяных глотков чужой жизни. Демон обернулся и посмотрел на спящего. Лунный свет лежал на бледных, распущенных волосах Алфедова, превращая их в серебряный, неестественный нимб. Демон высшего порядка, повелитель низменных соблазнов и изощренного разрушения, и он стоял здесь, в немой квартире, одержимый призрачным вкусом меда на губах существа из снега и тишины. "Аппетит", — пронеслось в его сознании с горькой, саморазрушительной усмешкой. Да, у него проснулся аппетит. Не тот грубый голод, что можно утолить чьей-то паникой или болью. А извращенный, тонкий, опасный голод. И он с ужасом осознавал, что эта странная, холодная, запретная пища может стать для него единственной, которая будет иметь значение. Которая будет насыщать не плоть, а что-то глубже, что-то, что он не решался назвать. А это в его положении, в самой структуре его бытия, было хуже, чем любое проклятие, страшнее, чем сама вечность в пустоте. Это была слабость. А слабость в его мире была смертным — или, что хуже, вечным — приговором.