Под светом Луны

Хогвартс накануне рождественских каникул напоминал гигантский, радостно гудящий улей. Повсюду царила приятная, сладкая суета, далекая от скучных занятий . Запах имбирных пряников и жареных каштанов из кухни смешивался с хвойным ароматом огромных живых ёлок в Зале, которые сами собой украшались блестящими шарами и гирляндами под присмотром довольных привидений. Ученики с грохотом таскали чемоданы, выкрикивая друг другу последние новости и планы: кто поедет на лыжи, у кого большая семейная встреча, кто надеется получить новую метлу. Звучал смех — звонкий, нетревожный, полный предвкушения подарков и отдыха. Даже портреты на стенах улыбались и обсуждали свои «портретные» праздничные собрания. И на фоне этого всеобщего, яркого движения Луна Лавгуд чувствовала себя не просто невидимой. Она чувствовала себя призраком на пиру живых. Каждое «Увидимся после праздников!», каждое объятие, каждый счастливый возглас о возвращении домой — всё это было для неё маленьким, почти неощутимым уколом. Они не причиняли физической боли. Они просто напоминали. Напоминали о той зияющей пустоте, что ждала её. Дом. Пустой, холодный дом , где каждый скрип половицы будет звучать как эхо голоса отца, где пыль будет лежать на его верстаке, а незаконченные статьи — молчать на столе. Возвращаться туда одной было равносильно погружению в подводную пещеру без воздуха, где единственными спутниками были бы скорбь и тишина. Альтернативы были, но каждая казалась неправильной. Ворваться в теплый, шумный дом Уизли, где и так каждый стул был занят , да и Джинни будет явно не рада ее видеть, реакция остальных может быть даже хуже ? Показаться назойливой тенью, вечным гостем, которого терпят из вежливости? Нет. Её странность, её способность видеть невидимое, делали её чуткой к подобным нюансам. Она чувствовала бы себя лишней. Это было бы хуже одиночества. И поверх этого личного горя налип другой, липкий и неприятный слой — любопытство окружающих. Шёпот «невеста Малфоя» следовал за ней незримым шлейфом. Взгляды однокурсников, особенно с её же факультета, Когтеврана, где ценили ум и лояльность, стали тяжелее, испытующее. В них читался немой вопрос: «Как ты, странная Лавгуд, могла связаться с ним? Предала память отца? Продалась?» Она не слышала этих слов вслух, но видела их в сжатых губах, в быстром отводе глаз, в неловком молчании, которое воцарялось, когда она приближалась. Именно в таком состоянии — когда внутренняя пустота грозила поглотить её целиком, а тело двигалось на автопилоте — она свернула в короткий, обычно безлюдный коридор . Здесь было тише, пахло старой пылью и сушёными травами. Она хотела лишь на секунду прийти в себя, спрятаться от всеобщего веселья, которое стало для неё пыткой. И тогда из-за угла появились они. Не призраки. Не монстры. Трое однокурсников-когтевранцев, с которыми она делила общую гостиную пять лет. Эдриан Уоррен, самовлюбленный красавец . Терри Бут, всегда казавшийся тихим интеллигентным парнем. Майкл Корнер, острый на язык, сын пострадавшего от Пожирателей чиновника. Их лица были знакомы, но сейчас на них играли странные, неприятные тени. — Ну-ну, кого мы видим, — сказал Майкл, натягивая неприятную ухмылку — Уже упаковала свои… э-э-э… знаменитые серьги-помидоры для светского приёма в Малфой-мэнор? Или твой жених предпочитает что-то посерьёзнее? Луна попыталась пройти мимо, сделать вид, что не слышит, но Эдриан Уоррен легко, почти небрежно шагнул вперёд, преградив путь. Он был крупным, его плечи блокировали свет от факела. — Не спеши, Лавгуд, — произнёс он, и его голос, обычно громкий и весёлый, сейчас звучал приглушённо, угрожающе. — Мы просто поинтересоваться хотели, какое дело Малфоям до тебя? Она почувствовала, как подступает тошнота. Не от страха пока, а от глубины непонимания. — Мне нужно идти , — тихо сказала она, глядя куда-то в пространство между ним и Терри Бутом. — Не спеши, дорогая, — передразнил Терри, и его тихий голосок прозвучал ядовито. — Интересно, о чём? Он тебе рассказывал, как его отец пытал людей? Или ты ему — про своих вымышленных зверюшек? Вы нашли общий язык в… ненормальности? — Она не ненормальная, она — предательница, — вклинился Майкл, и в его глазах горел праведный, острый гнев. — Её отец печатал правду о Том-Кого-Нельзя-Называть, а она спит с сыном его слуги! Либо она дура, которой промыли мозги, либо… Он сделал паузу, оглядел её с ног до головы — худенькую, в простом платье чуть выше колена, с растрёпанными волосами и большими, растерянными глазами. — …либо продажная тварь, которая за защиту и блестящие безделушки готова на всё. Потаскуха. Слово «потаскуха» повисло в воздухе. Оно было не просто оскорблением. Оно было грязной тряпкой, которой вымазали всё, что у неё было: память об отце, её запутанные чувства к Драко, её собственное достоинство. Луна ахнула, как от удара, и отшатнулась, её спина ударилась о холодный камень стены. Внутри всё сжалось в ледяной, болезненный ком. — Пожалуйста, — прошептала она, и её голос дрогнул, выдав всю её беспомощность. — Отстаньте. Мне нужно идти. Но они не отставали. Напротив, её слабость, её попытка уйти, казалось, разожгла в них что-то. Эдриан Уоррен, с лицом, на котором теперь читалось не любопытство, а что-то более тёмное и властное, сделал ещё шаг. — Ещё не всё, — сказал он уже без всякой маскировки. И его рука — большая, сильная рука — вцепилась ей в запястье. Хватка была железной, болезненной. Он не просто взял её — он прижал её руку к стене, а своим телом отрезал путь к отступлению. Он навис над ней, и Луну вдруг накрыл его запах — пота, дешёвого одеколона и чего-то острого, животного. Возбуждения от власти над тем, кто слабее. — Знаешь, что я не понимаю? — прошипел он, его дыхание стало горячим и частым. Он смотрел на неё не как на человека, а как на загадку, которую хочет разгадать . — Что он в тебе нашёл? Ну правда? Ты же… чокнутая. Вечно не в себе. То бусины из пробок, то серьги из стекляшек. Он что, из жалости? Или у него после всего, через что он прошёл, мозги встали набекрень? — Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её лицу, шее, хрупким плечам. В нём вспыхнул нездоровый, грубый интерес. — Может, он такой же тронутый? Или в тебе есть что-то… особенное? Давай проверим. И тогда началось действительное мучение. Он не ударил её. Его вторая рука взметнулась и зажала ей рот. Ладонь была огромной, потной, она не просто закрыла губы — она вдавила их в зубы, пригвоздив её голову к камню. Звук, который она издала, был заглушён, превратился в испуганный, жалобный стон. Паника. Она пришла не волной, а ледяным взрывом во всём теле. Сердце забилось так бешено, что ей показалось, оно вырвется из груди. В ушах зазвенело. Она забилась — отчаянно, бессильно, как птица, попавшая в силок. Она пыталась вырвать запястье, но его пальцы были как стальные тиски. Она попыталась укусить ладонь, но он лишь сильнее нажал, и она почувствовала солёный привкус собственной кожи и его пота. Слёзы — горячие, унизительные, от бессилия и страха — хлынули из её глаз и потекли по его руке. Она метнула взгляд на Терри и Майкла. Они стояли там же. Не ухмылялись. Но и не двигались. На их лицах были растерянность, неловкость, даже отвращение к происходящему. Но их ноги словно приросли к полу. Они были зрителями. Молчаливыми, потрясёнными, но зрителями. И в их бездействии была своя, отдельная жестокость. Эдриан придвинулся ещё ближе. Теперь коленом он грубо прижал её ноги к стене, лишая опоры. Его свободная рука потянулась не к горлу, не для удара. Она потянулась к тонкому кружевному воротнику ее платья и он начал медленно растягивать пуговки. — Тише, тише, полоумная, — бормотал он, и в его голосе была странная, слюнявая нежность, от которой становилось ещё страшнее. — Никто сюда не придёт. Все почти уже разьехались. Никто. Давай же… посмотрим, в чём твой секрет… Что он там такое разглядел… Луна зажмурилась. Мысли метались, отчаянные и бессвязные. Нет. Не это. Папа, прости. Драко… Внутренняя пустота, которая мучила её минуту назад, теперь казалась райским убежищем по сравнению с этим физическим, грубым вторжением, этим ощущением полной, абсолютной беззащитности. Она была не человеком, а вещью, которую изучают, которую пачкают. Это было хуже любого проклятия. Это было осквернение. --- В подземной гостиной Слизерина царил свой, более сдержанный хаос. Теодор Нотт лениво складывал в сундук последние книги, а Пэнси Паркинсон, укутанная в тёплый плед, обсуждала с ним слухи. В камине весело потрескивали поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. Всё было почти идиллически. И вдруг Драко Малфой, сидевший в кресле и безучастно наблюдавший за пламенем, вздрогнул всем телом, как от удара током. Острая, режущая боль пронзила ему грудь, чуть левее сердца. Это было не похоже на боль в сердце. Это было как будто кто-то рванул за невидимую, связанную с самой его душой верёвку, на другом конце которой случилось что-то ужасное. Вслед за болью накатила волна чистого, немого ужаса — такого сильного, что у него перехватило дыхание. Перед глазами на миг помутнело, и он увидел — не глазами, а внутренним взором — искажённое страхом лицо Луны и тёмный силуэт, нависший над ней. — Малфой? — Теодор поднял на него взгляд, отложив книгу. Но Драко уже не слышал. Он вскочил, снося на пути пуфик. Его лицо было обезображено не болью, а паникой — дикой, животной, незнакомой тем, кто его знал. Он не думал. Инстинкт выжёг всё остальное. — Луна, …. Она в опасности — вырвался у него хриплый, сорванный шёпот. И он помчался. Вылетел в коридор, не обращая внимания на оклики Пэнси. Его ноги сами несли его вверх, по лестницам, через знакомые и незнакомые коридоры. Он не знал, куда бежит. Он лишь чувствовал — этот шквал страха в собственной груди был компасом, безошибочно ведущим к ней. Он бежал, и стены замка сливались в серую полосу, а в ушах стоял лишь гул собственной крови и тот внутренний, леденящий крик тишины, который исходил от неё. --- Эдриан Уоррен, его дыхание теперь было хриплым и прерывистым, уже коснулся кончиками пальцев шелковой лямки от бюстгалтера на плече Луны. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели нездоровым блеском. — Да чего ты упираешься, дурочка… сейчас всё… — бормотал он. Луна перестала бороться. Её тело обмякло, повинуясь животному страху и отчаянию. Она просто смотрела перед собой в никуда, по её щекам ручьями текли слезы. Боль в запястье, грубый запах, ощущение холодного камня за спиной — всё это слилось в один кошмар.Сознание Луны начало отступать, готовясь спрятаться в самом тёмном уголке, куда не доберётся эта реальность. И вдруг этот кошмарный вакуум оглушительно разорвал яростный, хриплый крик. — ОТОРВИ ОТ НЕЁ СВОИ ГРЯЗНЫЕ ЛАПЫ! Драко Малфой, бледный от ярости и страха, метнулся вперёд. Его появление было настолько взрывным и неожиданным, что даже Эдриан Уоррен на миг остолбенел. Но прежде чем Драко успел что-либо предпринять, сзади послышались еще шаги. Теодор Нотт и Пэнси Паркинсон, запыхавшиеся от бега по лестницам, врезались в коридор следом. Пэнси, её лицо было искажено негодованием, сразу же бросилась к Луне, вставая между ней и Эдрианом, как живой щит. Её острый взгляд скользнул по растерянным лицам Терри и Майкла. — Вы что, совсем с ума посходили?! — прошипела она, и в её голосе, обычно полном надменности, звучала чистая, неподдельная ярость. — Прочь! Сию же секунду! Уроды! Теодор,встал рядом с Драко, блокируя выход из тупикового коридора. Он не произносил угроз, но его холодный взгляд, скользнувший по каждому из троих, говорил сам за себя: их лица, их имена уже были внесены в его личный чёрный список. Эдриан, увидев, что численное преимущество утеряно, отступил. Его самоуверенность испарилась, он начал паниковать. — Это… это всё было не так… — начал он. — Заткнись, Уоррен, — оборвал его Драко, голос низкий и опасный. Он уже подошёл к Луне, которую Пэнси осторожно поддерживала за плечи, глядя по волосам.Увидев её заплаканное лицо и растегнутый воротник, он снова вздрогнул от ярости. -Грязный недоносок— рявкнул он, и направил волшебную палочку на Эдриана в , заставив того содрогнуться. — Если хоть один из вас когда-нибудь приблизится к ней, — Драко обвёл их взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, — вы пожалеете, что вообще родились. Исчезните, иначе я испробую на вас все, чему меня научила тетя Белла. Они исчезли. Потеряв всю спесь, убегали почти сталкиваясь друг с другом в узком проходе. Как только они скрылись, напряжение спало. Драко повернулся к Луне. Теодор отошёл в сторону, давая им пространство, а Пэнси продолжала обнимать Луну, тихо что-то нашептывая , успокаивая. — Я не хочу оставаться здесь, — прошептала Луна, глядя на Драко. — Но и домой не могу. Драко, всё ещё дыша тяжело, кивнул. Его ум работал молниеносно. Он посмотрел на Теодора и Пэнси. Они кивнули, почти одновременно. — Мы все едем, — сказал он твёрдо, — Ко мне. В Малфой-мэнор. Пэнси на мгновение задумалась, её взгляд перебегал с Луны на Драко. — Конечно, едем, — отрезала она. — Там мы будем вместе, тебе нельзя оставаться одной, я знаю что ты там пережила, Луна …. Но— она бросила взгляд на Луну, — там спокойнее. Решение было принято. --- Малфой-мэнор встретил их не привычной гнетущей тишиной, а запахом хвои и мандаринов. Нарцисса, услышав шум в прихожей, поспешила навстречу. Увидев на пороге не только сына, но и всю его маленькую, потрёпанную компанию, она на мгновение замерла. И сердце Нарциссы Малфой сжалось. Не от недовольства. От внезапной, острой волны материнской нежности к этим четырём юным, израненным войной и несправедливостью душам. Все они, кроме пока Луны, были ей почти как родные дети — она наблюдала за ними годами, зная их семьи, их боли. — Драко… Дорогие мои, — выдохнула она, открывая объятия. Она подошла к Драко, крепко обняла, потом осторожно дотронулась до плеча Пэнси, целуя ту в висок, и подарила материнский поцелуй в щеку Теодору. И наконец, подошла к Луне. — Луна, дитя моё, — сказала Нарцисса, и её голос звучал непривычно мягко. Она взяла её холодные руки в свои тёплые. — Добро пожаловать. Прошу, чувствуй себя… насколько это возможно… как дома. Она обвела взглядом всех четверых. — Я знаю, какие тени живут в этих стенах, — тихо сказала она, обращаясь в первую очередь к Луне, но включая в этот разговор и остальных. — Знаю, какую боль этот дом причинил. И мне бесконечно жаль, что он стал тюрьмой для невинных. Вы все… вы все пережили своё. Но сейчас здесь нет темноты. Только очаг. И я рада, что мой дом может дать вам хоть немного тепла и покоя. Луна смотрела на неё, и впервые за этот вечер на её лице появилось нечто, кроме страха и отчаяния — лёгкое, изумленная улыбка. Пэнси фыркнула, и с улыбкой покачала головой , и потянула Луну за собой вглубь дома. Теодор засеменил за ними. Драко стоял рядом с матерью, наблюдая, как его странная, сплочённая бедой компания входит в гостиную, где уже пылал камин. На душе у него было тяжело, но уже не так пусто. Здесь, под этим проклятым, но теперь защищающим их кровом, они были вместе. И этого пока что было достаточно. Спустя пару часов гостиная Малфой-мэнора, обычно холодная и торжественная, постепенно наполнялась непривычным теплом. Нарцисса распорядилась принести двум единственным эльфам самую пушистую елку из семейного зимнего сада — невысокую с мягкими серебристыми иглами. Теперь она стояла в центре, источая хвойный аромат, смешанный с запахом мандаринов и корицы, который принесли из кухни. Пэнси уже раскопала в кладовой несколько ящиков с елочными украшениями. Она вытащила на свет изящные стеклянные шары в серебряной и зеленой гамме, аккуратные гирлянды из позолоченных бусин . -Боже, как же это все... скучно, — фыркнула она, держа в руках очередной идеально симметричный шар. Теодор, стоявший рядом, позволил себе редкую улыбку. Он взял у нее из рук ящик, пальцы слегка коснулись ее ладони — на долю секунды дольше, чем было необходимо. -Твоя мать, наверное, в ужасе от наших способностей, Драко», — обратился он к другу, но смотрел при этом на Пэнси. - У меня вообще редко украшали елку дома. Не слишком идеально получается. -А у нас, — тихо сказала Луна, которая сидела в глубоком кресле у камина, укутавшись в плед, — папа и я делали украшения из ракушек, перьев и сушеных ягод. Мы вешали их на елку вместе с маленькими колокольчиками, чтобы отпугивать нарглов. Они, знаете ли, не любят звон. Она говорила почти шепотом, глядя в огонь, но ее слова услышали. Нарцисса, входившая в гостиную с подносом горячего шоколада, остановилась. -Перья и ягоды, — произнесла она задумчиво. — Это должно быть очень красиво. У нас в оранжерее растет омела с красными ягодами. И павлин в саду... наверное, недавно линял. Луна медленно подняла на нее глаза. В них промелькнуло что-то похожее на удивление. -Вы бы разрешили? — спросила она. -Я настаиваю, — улыбнулась Нарцисса, и в этой улыбке было меньше привычной холодной вежливости, а больше чего-то настоящего. — Драко, сходи, пожалуйста, в оранжерею. Теодор, поможешь ему с павлином. И принесите... веток, шишек, всего, что покажется подходящим. Мальчики удалились, обмениваясь не совсем приличными шутками насчет погони за павлином. Пэнси тем временем устроилась на полу рядом с креслом Луны, достав коробки несколько простых деревянных фигурок и горсть блесток. -Смотри что я откопала…Давай разукрасим? Луна кивнула и осторожно взяла одну из фигурок — оленя. Ее пальцы, все еще слегка дрожащие, обхватили дерево. Пэнси не давила, не заставляла говорить. Она просто сидела рядом, изредка передавая кисточку или баночку с краской, и болтала о пустяках — о новых нарядах из журналов, о смешном случае на уроках зельеварения, о том, как Блейз Забини однажды перепутал слабительное зелье с отваром от простуды. Постепенно, очень медленно, плечи Луны начали расслабляться. Она не улыбалась, но сосредоточенность, с которой она наносила серебряные точки-звезды на спину деревянного оленя, говорила о том, что она здесь, с ними, а не там, в том темном коридоре. Вернулись Драко и Теодор — слегка растрепанные, с торжествующими видами и целой охапкой «материалов». В руках у Драко болтался изящный пучок павлиньих перьев сине-зеленого отлива, а Теодор нес корзинку с шишками, веточками омелы с алыми ягодами и даже какими-то засушенными цветами. Началось творчество. Нарцисса, к всеобщему изумлению начала перва. Она взяла простую шишку, обмакнула ее в клей, потом в золотую пыль и повесила на видное место. Пэнси и Луна сделали гирлянду из перьев, перевязав их серебряными лентами. Теодор, к удивлению всех, оказался мастером по созданию крошечных бумажных фонариков с помощью заклинания , которое он модифицировал так, чтобы огонек внутри был холодным и безопасным. Драко наблюдал за Луной. Видел, как она сосредоточенно привязывает переливчатые перья к гирлянде, как ее пальцы становятся увереннее. Он не подходил, давая ей пространство, но поймал ее взгляд и просто кивнул, как бы говоря: «Все хорошо. Ты в безопасности». Когда елка была почти готова, Луна вдруг поднялась с пола и подошла к своему маленькому чемоданчику. Она порылась в нем и достала несколько тонких, хрустальных подвесок в форме странных существ — то ли рыб, то ли птиц. Они ловили свет и отбрасывали на стены радужные блики. «Это... погодки », — объяснила она, вешая одну на ветку. — «Они притягивают хорошую погоду. Папа сделал их для меня». Наступила короткая пауза. Драко видел, как по ее лицу пробежала тень боли при упоминании отца. Но Нарцисса, будто не замечая этого, подошла ближе. -Они прекрасны, Луна. Ваш отец был очень талантливым человеком. Я читала «Придиру». Не все в ней понимала, — она сделала небольшую паузу, — но его преданность правде... это достойно уважения. Луна снова посмотрела на нее и улыбнулась, - Спасибо. --- За ужином царила непринужденная атмосфера, которую никто в этих стенах не мог припомнить. Стол ломился от изысканных, но по-домашнему вкусных блюд — запеченный фазан с яблоками, тыквенный крем-суп, теплые булочки с корицей. Нарцисса отменила формальный сервиз и строгий порядок рассадки. Они сидели как придется: Драко рядом с Луной, Пэнси напротив Теодора, их ноги под столом иногда случайно касались, и Пэнси делала вид, что не замечает, но легкий румянец выдавал ее. Разговор тек легко, обходя острые углы. Говорили о планах на каникулы, о книгах, о строгих преподавателях. Теодор рассказал, как его отец пытался научить домового эльфа играть в шахматы, и тот, чудесным образом выиграв, в отчаянии начал биться головой о шахматную доску. -Пришлось срочно спрятать все твердые предметы, старичка Руди нельзя было убедить в том, что хозяин не зол — заключил он, и все рассмеялись, даже Луна — тихо, но искренне. Пэнси, ловя его взгляд через стол, сказала: -А ты такой же — загонишь себя в угол и не даешь шанса на отступление. -Только если противник сногсшибателен — парировал Теодор, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, цепкий огонек. Нарцисса наблюдала за этой парой с легкой, почти незаметной улыбкой. Потом ее взгляд перешел на сына и Луну. Драко не навязывал девушке внимание, но незаметно пододвинул к ней блюдо с десертом — воздушным безе с мятным кремом, которое она раньше лишь робко рассмотрела. Когда Луна взяла маленькую порцию, он удовлетворился этим. -Луна, — осторожно начала Нарцисса, когда разговор на минуту затих. — Я велела приготовить для тебя комнату на восточной стороне. Там утром светит солнце и есть вид на белый павлиний двор. Но если тебе будет неуютно или... если захочется компании, комнаты Пэнси и мальчиков рядом. И моя дверь тоже всегда открыта. Луна перестала водить ложкой по тарелке. -Спасибо, миссис Малфой. Комната прекрасна. И... спасибо за сегодня. -Нарцисса, пожалуйста, дитя», — поправила она мягко. — И благодарить нужно вас. Этот дом... он слишком долго не слышал настоящего смеха, после того как ушел Люциус, вы моя единственная радость. Позже, когда ужин закончился и они вернулись в гостиную к сияющей елке, Луна на минуту остановилась в дверях. Она смотрела на смешение изящных шаров, перьев, шишек и хрустальных погодок. На своих друзей: Пэнси, которая дразнила Теодора, отбирая у него последний шоколадный кекс; Драко, который стоял у камина и смотрел на нее; Нарциссу, поправлявшую чуть криво висящий бумажный фонарик. Это было не идеально. В воздухе все еще висели невысказанные боли, страхи, воспоминания. Но здесь, под этой безумно украшенной елкой, среди этих людей, которые стали ее неожиданным убежищем, Луна почувствовала нечто, чего ждала весь день. Не радость — еще нет. Но тихий, хрупкий покой. И тепло, которое начало потихоньку оттаивать лед внутри. Драко подошел и молча встал рядом, их плечи почти касались. Он не брал ее за руку, не обнимал. Он просто был там. И сейчас этого было достаточно. Огни на елке мерцали, отбрасывая теплые блики на стены, которые помнили совсем другие тени. Но в эту ночь тени отступали, побежденные светом самодельных фонариков, блеском перьев и тихим ропотом голосов, которые, наконец, начали залечивать раны.