Frostbite

Питер вздохнул, втащив себя в квартиру без четверти девять. То, что Визел узнал про его «подработку», уже само по себе было испытанием, а тут ещё Уэйд вписался в уравнение…

Долгое время никто не произносил ни слова.

Что было тревожно, потому что это означало, что Уэйд уже долгое время молчал. Он просто стоял там с паутиной на маске, с небрежно охваченным запястьем Питера, и тишина в Сестре Маргарет медленно, но верно сгущалась.

И затем.

— Я думал, паутина из жопы выстреливает.

Всё напряжение разом вылетело из Питера, когда он отдернул руку и уперся ладонями в колени.

— … Да, я тоже думал, что это жопный конвейер, — виновато согласился Визел.

— М-мы можем сначала разобраться с этими ребятами? Пожалуйста? — взмолился Питер. Он снова взвалил два тела на плечи, пока Уэйд отдирал синтетическую паутину с глазниц маски. — Я их свяжу и отведу на задний двор, а вы, мистер Визел, сделаете звонок? Уэйд, не дёргай так сильно, ты правда себе что-нибудь повредишь…

Уэйд воспринял всё на удивление хорошо. Он устроил сеанс вопросов, как Нед, спрашивая, откладывает ли Питер яйца, ест ли на завтрак жуков и нет ли у него тайком ещё шести рук — было бы дико круто, если бы они были. Питер был так счастлив, что Уэйд оказался тем, кому можно доверять, что с готовностью согласился на его просьбу повисеть на потолке до открытия бара. Питер закрыл за собой входную дверь, швырнул рюкзак на диван и направился прямиком на кухню. Уэйд, может, и не знал, сколько ему на самом деле лет, но скрыть, насколько он молод, было невозможно — и тем не менее, никакого осуждения. Прямо как с Визелом. Одно это согревало его изнутри сильнее всего. Он покопался в холодильнике. На ужин сегодня будет сэндвич. Или шесть. Не то чтобы он жаловался. Сделав первый, он балансировал ножом для масла на открытой банке майонеза и побрёл обратно в гостиную, в одной руке хлеб, другая засунута в карман толстовки. Мэй вернётся через час, может быть? И сегодня вторник, так что она поужинает с коллегами и не будет голодной, когда придёт. Не то чтобы он умел хорошо готовить, но бабуля Сал иногда загоняла его в подмастерья на самой жаркой кухне, так что он знал кое-что о том, как не дать начос размокнуть. Его взгляд снова скользнул к его совершенно обычным рукам. — Что, чёрт возьми, я сделал той ночью? — пробормотал он. Синеву он не придумал. Нет. Он был смертельно уставшим, и было три часа утра, но он знал, что видел, и знал, что чувствовал. И в тот момент его руки не чувствовали зимнего холода. То, что с ним случилось, не было следствием укуса паука. Пауки — хладнокровные существа, снижающие активность до состояния покоя при падении температуры. И какое-то время это касалось и его. После укуса он стал носить слой за слоем в холодные месяцы, стараясь не оставаться на улице слишком долго, чтобы не отключиться и не впасть в спячку посреди улицы. Питер прищурился. Может быть, всё началось… где-то после истории со Стервятником? С того самого момента на колесе обозрения в его старом костюме, покрытом порезами, шрамами и ожогами, холод уже не так сильно его беспокоил. Так ведь? Три слоя одежды, которые он обычно носил в квартире в леденящие месяцы без отопления, начали казаться ему слишком жаркими, а пять слоёв, в которые он втискивался, выходя на снег, сократились до двух. Или до трёх, если считать футболку под толстовкой. Он прикусил губу, встал, запихнув последний кусок корочки в рот, затем засунул пальцы под мышки и зашагал вдоль журнального столика. Почему он тогда не счёл это странным? Неужели он был так поглощён Человеком-Пауком, школой и работой, что не заметил, как что-то пошло настолько не так, что он перестал даже чувствовать холод? И это был спусковой крючок для всего этого, да? Холод. Не кондиционер и даже не нью-йоркский декабрь, а экстремальный холод? Которому требовался физический контакт с? Нет, это не имело смысла. Если экстремальный холод действует на него теперь, почему не действовал раньше? Может, он вдохнул какой-то химикат во время драки на Кони-Айленде? Если это было воздушно-капельным путём, это распространилось бы по городу, а если что-то ещё в песке или пламени — на Хэппи и другой персонал, сновавший на месте крушения. Взгляд Питера снова метнулся к рамкам. Он подошёл к одной — на фото улыбающиеся Ричард и Мэри в лабораторных халатах держат на руках младенца-него. Может, на него повлиял какой-то внешний фактор, потому что он усилен? Возможно. Но был шанс, что его задела ещё какая-то беда в тот же период. Он стёр пыль со стекла рамки. … Может, это генетическое? Активируется стрессом? Уэйд как-то рассказывал, что люди с геном мутанта могут быть вынуждены проявить его через экстремальные психические и физические переживания, но… — Питер? Дорогой? Ты рано. Он дёрнул головой. Мэй скинула пальто у входа, её добрые глаза выражали беспокойство, когда она увидела его ссутулившиеся плечи и взъерошенные волосы. Питер быстро отдернул руку и обтёр пальцы, усыпанные крошками, о джинсы. — Привет, Мэй. Босс писал, что ему нужна помощь с инвентаризацией до открытия. И заплатил за сверхурочные, так что… Пачка в триста долларов в кармане оттягивала ткань. Придётся потом незаметно подкинуть её в сбережения тёти. — Твой босс, мистер Вестли, да? — Ага. Нет. — Как хорошо, что ты согласился. Смотри-ка, какой ты уже ответственный, — пошутила она. Она зашла на кухню, чтобы сделать свой ночной чёрный чай. — Я думала, ты задержишься, знаешь ли. — Она развернулась и сделала те же движения руками, что и Нед. — Пшш-пшш. — Ох, ты тоже? — Что? Я идеально изобразила, — улыбнулась она. Улыбка сбежала, когда Питер повернулся к стойке делать ещё один сэндвич. Его движения были быстрыми и точными, не то чтобы он был неуклюжим ребёнком, но… — Милый? — Она опустила пакетик в фиолетовую кружку и провела рукой по его волосам. — Что-то случилось? Он намазал полоску майонеза на хлеб. — Нет, просто… мысли роем. — Поделишься? — Это… Я как раз перед твоим приходом думал о генетике. Читал одно исследование пару дней назад — сравнивали различия у детей, воспитанных биологическими и приёмными родителями, — сказал он. Он ненавидел, как легко ложь сходит с его языка в последнее время. Как приходится лгать Мэй даже после того, как он обещал ей больше никаких секретов. — Довольно интересное исследование. Её рука замерла, потянувшись за мёдом, прежде чем она прокашлялась и взяла банку. — Да? И что он сделали? — В первом случае они взяли две группы: дети, воспитанные биологическими родителями, и дети, воспитанные приёмными, — соврал Питер. Давай, Паркер. Если можешь городить чушь в сочинениях по английскому, соврёшь и про исследование. — Они учитывали факторы вроде дохода, истории психических заболеваний, окружения — чтобы уровнять условия. Потом наблюдали за семьями на протяжении жизни и фиксировали вехи вроде смерти в семье или физических изменений, болезней. Что-то вроде того. — Теряешь нить. Выдумай что-нибудь нестандартное. Интересное! — Э-э, если б они проводили повторное исследование, я бы предложил другие варианты. Ч-что, если сосредоточиться на том, как приёмные родители справляются с генетическими нарушениями или предрасположенностями из биологической семьи? — Сбавь обороты! Слишком близко к правде! — Может, посмотреть, как разные семьи в разных ситуациях реагируют на такое. Как думаешь, это было бы интересным экспериментом, Мэй? Он взглянул на неё, ожидая ещё вопроса о статье или о том, правда ли он об этом думал, но на лице тёти было отсутствующее выражение — будто она смотрела на него, а он был где-то очень, очень далеко. Желудок сжался. — … Мэй? Она быстро моргнула и приложила ладонь к его щеке. — Прости, ты напомнил мне кое-что, и я… — Тяжёлый вздох вырвался из её груди, и она отступила на шаг. — Подожди меня на диване, Питер. Мне нужно кое-что принести. Когда она скрылась из виду, он уставился на свой недостроенный сэндвич и жалкий кусок ветчины, который даже не успел положить. Пусть это «кое-что» окажется не так плохо, как посинение. Он не знал, сколько ещё может выдержать. Но он заставил себя вернуться на диван и ждал, пока Мэй не вернётся, всё ещё в бордовых медицинских брюках. В её руках был круглый ящик из старого дерева, искусно вырезанный, со сложным узором. Змеи переплетались по бокам среди стилизованных цветов, волков и лошадей, а когда она присела на край дивана, он разглядел единственное, ветвистое дерево на крышке. — Что… Что ты помнишь о своих родителях? — осторожно начала Мэй. — Я знаю, что они были учёными. Папа — генетик, мама — молекулярный биолог. И всё, что вы с Беном рассказывали, — ответил он. Это плохо, что он больше ничего не помнит? — Но вот что я сам помню из детства? Не так много, п-прости. — Нет, нет, не извиняйся. Ты не виноват, — сказала она, и её пальцы крепче сжали ящик. — Прежде чем мы продолжим, я хочу, чтобы ты знал: Ричард и Мэри любили тебя всем сердцем. — О, да. Я знаю. — Он ни разу не усомнился в любви своих родителей, и всё, что он помнил, — это тёплые объятия, поцелуи в лоб и крепко держанные руки при переходе улицы. — Что-то случилось? То есть, до того, как вы с Беном взяли меня? — Я бы не сказала, что случилось, но… решать тебе, малыш. — Мэй закинула прядь волос за ухо и выдохнула через нос. — Ты не был ребёнком Мэри. Она любила тебя как родного, но Ричард познакомился с кем-то на одной из больших научных конференций до того, как они начали встречаться. Он узнал о тебе, когда тебе было почти восемь месяцев, кажется, а к тому времени они с Мэри уже были женаты. Челюсть Питера так сильно свело, что зубы стукнулись друг о друга; кулаки сжались на коленях, а глаза расширились. Он слышал, как люди болтают на тротуаре внизу, как машины стоят на парковке, и собственное сердцебиение в ушах. Мэй двинулась дальше, отрывая остатки пластыря. — Я ничего не знаю о твоей биологической матери. Думаю, никто не знает. Но когда она объявилась, чтобы представить тебя Ричарду и Мэри, они влюбились в тебя и в итоге договорились о свиданиях. Большую часть времени ты был с матерью, но время от времени она исчезала без слова, а потом возвращалась, ведя себя так, будто и не уходила. Это сводило Ричарда с ума. — Она вздохнула. — Лора. Мы так и не узнали её фамилию. Она была такой скрытной и неразговорчивой — казалось, всё, что она говорила, было загадкой. Питеру наконец удалось разомкнуть челюсть, и знакомый привкус горечи заполз в грудь. Густой, удушающий. — Но она не хотела меня, да? — Нет, малыш, посмотри на меня. Посмотри, пожалуйста? — Он неохотно поднял голову. — Лора любила тебя. Она любила тебя так сильно, что больно было смотреть, как осторожно она тебя держит, как близко прижимает. И когда она смотрела на тебя, Питер? Ты был её звёздами. — Она шмыгнула носом и смахнула сбежавшую слезу. — Я видела её всего несколько раз, но этого хватило, чтобы понять — ты был для неё целым миром. — Тогда почему я узнаю о ней только сейчас?! — Потому что…

— Полная опека? — повторяет Ричард. Питеру, всего за неделю до первого дня рождения, пускающему пузыри из слюней, заворожённо глядят на столовые приборы. Его короткие пальчики тянутся к одному, и Бен быстро убирает их. Он подбрасывает мальчика на колене, чтобы тот не заплакал, глаза мечутся между братом и женщиной у окна. — Я… Ты больше не хочешь его?!

Лора бросает взгляд через плечо, и одного её пронзительного зелёного взгляда достаточно, чтобы пронзить остальных четверых взрослых в комнате ледяным беспокойством. Питер продолжает лепетать, ничего не подозревая.

— Не смей обвинять меня в подобном, — шипит она. Её волосы спадают чуть ниже плеч, как мазок чёрной туши. — Это дитя — дыхание моих лёгких, и если ему суждено погибнуть, я последую за ним.

Мэй сглатывает. Чёрт, почему эта женщина всегда такая напряжённая? Чёрные костюмы, шпильки, способные проткнуть, лицо, никогда не смягчающееся, кроме тех случаев, когда она оставляет отпечатки чёрной помады на мягких прядях Питера.

— М-мы были бы рады взять его, — вмешивается Мэри. — Мы думали о детях и размышляли о Питере, но это… если ты так его любишь, почему отдаёшь? Совместная опека работала так хорошо, разве что—

— Будь у меня иной выбор, я бы осталась, — сухо сообщает Лора. Но один взгляд на Питера — и её непробиваемая маска даёт трещину. — Мой… отец стал интересоваться моими исчезновениями. Он никогда не должен узнать о Питере.

Ричард хмурится.

— Почему?

Лора подходит к Бену, чтобы провести пальцем по пухлым розовым щекам сына. Младенец взвизгивает, смеётся и отмахивается. Отсюда Мэй видит лицо другой женщины чётко, и есть что-то в том, как она смотрит на Питера — так бережно. Так защищающе. Так несчастно.

— Потому что отец убьёт его.

— Ты подумаешь, она преувеличивает, но она сказала это с такой уверенностью, что Бена начало пробирать, — Мэй покачала головой. — Лора исчезла после передачи всех твоих документов и больше не возвращалась. Не оставила номера, способа связи, ничего. Как будто стёрла себя с лица земли. — Она протянула ящик, и её сердце сжалось при виде того, как дрожат руки Питера, принимая его. — Но она оставила тебе это. И сказала открывать только в том случае, если ты когда-нибудь захочешь увидеть её снова. Лёгкий ужас светился в глазах Питера, когда он провёл пальцем по одной из ветвей на резном дереве. — О, Питер, мне так жаль. Я… Я ждала, пока ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять. Любое твоё решение насчёт Лоры — только твоё, и что бы ты ни решил, я поддержу. Боже, мне надо было сказать тебе раньше— — Нет, всё… — Питер прокашлялся, вытер лицо рукавом и поднялся, спотыкаясь. Он ударился коленом о журнальный столик, но руки крепко сжимали ящик. — Всё нормально. Он думал о синих руках, наёмниках, опасных мужчинах в масках, матери, которую никогда не знал, деде, который хотел его смерти. Долгое время никто не произносил ни слова. — М-можно я подумаю над этим в комнате? — голос дрогнул. — Пожалуйста. — Конечно, малыш. После того как он ушёл, после того как она услышала тихий щелчок закрывающейся двери, после того как сделала вид, что не знает, как он выскользнул в окно и забрался на крышу, чтобы разобраться в своей растерянности и горе, она вернулась на кухню за остывшей кружкой чая, села за обеденный стол и попыталась не заплакать. :: За сотни тысяч световых лет отсюда сверкнула пара золотых глаз.