Спасти... любой ценою...

Поначалу все складывалось самым прекрасным образом. Базаров и Одинцова виделись каждую неделю, совершали пешие прогулки по Никольскому, строили планы. Хмурым августовским утром 1860 года состоялось их обручение. Евгений Васильевич был безоговорочно счастлив, а Анну Сергеевну порою посещали сомнения. Впрочем, они никак не отражались на ее красивом, всегда спокойном и приветливом лице. Однако она ловила себя на мысли, что стала чересчур задумчивой, не пускалась с Базаровым в горячие споры и не позволяла ему, как прежде, себя целовать. А за месяц до намеченного венчания Одинцову посетила дальняя родственница — госпожа Сорокина, пятидесятидвухлетняя вдова, почти безвыездно жившая в своей усадьбе под названием Маковка, что отстояла в тридцати верстах от Никольского. Вера Львовна (так звали Сорокину) приходилась двоюродной сестрою покойного Локтева, отца Анны Сергеевны. Виделась Одинцова и Сорокина нечасто. Последняя немногим более года назад в течение двух недель гостила в Никольском. Анна Сергеевна и Вера Львовна всегда были довольно откровенны друг с другом. Как читателю уже известно, Одинцову потрясло знакомство с Базаровым, он не на шутку растревожил ее спокойствие, и она отвергла его. Ей в ту пору требовалось с кем-нибудь поделиться, испросить совету, удостовериться в правильности своего поступка. Вера Львовна была несчастлива в замужестве и, подобно Одинцовой, считала мужчин неопрятными, тяжелыми и вялыми, докучливыми существами. — Мужчины очень скоро пресыщаются женами, в особенности молодые, — вздохнула Сорокина, когда узнала о состоявшемся обручении Базарова и Одинцовой. — Отсутствуют целыми днями, а жены смирненько дожидаются их дома. Неужто и ты стремишься к подобной пресной и безотрадной жизни, моя дорогая Анна? Одинцова не отвечала. Она напряженно думала. — Отправимся с тобою в путешествие, развеемся, — подытожила Сорокина. — А там, глядишь, и забудешь ты своего Базарова. На что он тебе, право слово, этот неотесанный мужлан, уездный лекарь… С ним хлопот не оберешься, он лишь омрачит тебе жизнь. Ни вздохнуть свободно не позволит, ни шагу ступить! Разговор с родственницей еще пуще растревожил Анну Сергеевну. Как вообразила она себя в том ужасном положении, когда Базаров вдруг «пресытиться ею», а она, униженная, жалкая, станет хиреть от неразделенной мужниной любви, от унижения; как будет, подобно иным женам, терзаемая ревностию, ожидать, уж не едет ли он… Одинцовой некстати вспомнился бал, восхищенные взоры молодых дам, устремленные на Евгения Васильевича, и она совсем приуныла. Сильнейшее искушение овладело Одинцовой, червь сомнения прочно поселился в ее душе. Она провела ужасную ночь. А наутро служанка известила Анну Сергеевну о приезде Базарова. Одинцова хотела поначалу сказаться больною, что, впрочем, было не так далеко от истины, но Базаров по праву доктора мог совершенно беспрепятственно войти к ней в комнаты. И Анна Сергеевна предпочла спуститься в гостиную. *** Базаров, ни о чем дурном не подозревавший, в прекрасном расположении духа вошел в залу, в которой Анна Сергеевна первый раз принимала их с Аркадием, где их так неприятно поразил висевший над столом грозный портрет покойного Одинцова. Анна Сергеевна сидела в креслах, под тем самым портретом. При приближении Базарова она как будто сжалась, еще пуще побледнела. Губы ее едва заметно подрагивали, словно она силилась что-то сказать и не решалась. Базаров остановился, не дойдя до хозяйки дома двух шагов. — Что с вами, Анна Сергеевна? — нарочито ровным голосом спросил он. Она молча подняла на Евгения Васильевича глаза, и он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как в один короткий миг рушится счастье. — Простите меня, Евгений Васильич… Бога ради, простите меня, — едва слышно простонала она, не меняя положения и глядя куда-то мимо него. — За что мне следует простить вас? Я решительно ничего не понимаю! — Голос подвел Базарова, он сорвался на фальцет. — Объясните мне, прошу вас, Анна Сергеевна, что… у вас… стряслось? — уже чуточку спокойнее спросил он, хотя внутри у него все клокотало. — У меня был… доктор. Я… я не вполне здорова, мне требуются лечение, покой. Необходимо время отдохнуть... поразмыслить, — тихим голосом промолвила Одинцова и решительно встала с кресел. — Все, что мы с вами затеяли... не вполне…своевременно. Решение было принято нами под влиянием сильных эмоций… Простите меня, Евгений Васильевич! Дайте, прошу вас, мне год... полгода... Базаров хотел было бросится перед ней на колени, и не смог — тело его одеревенело. Стоящая перед ним молодая женщина была уже не той, что прежде; не той, которой он, казалось, стал дорог. — Полгода? Год?! Одинцова отступила на шаг. — Вы забудете… забудете меня, — с болью проговорила она, опустив голову. — Как вам будет угодно, Анна Сергеевна! Базаров вынес для себя, что все кончено. Он с полминуты постоял возле Одинцовой, как громом пораженный, хватая ртом воздух, и бросился вон из гостиной. *** Прошла неделя. Базаров чувствовал себя так, словно у него душу вырвали. С корнем, с кровью. На днях он послал все же Егорку разузнать, как обстоят дела в Никольском. Верный мальчишка довольно скоро воротился с докладом: Анна Сергеевна в сопровождении родственницы Сорокиной Веры Львовны в минувшую субботу отбыла во Флоренцию… А жизнь не стояла на месте. Возле флигеля всё так же толпились мужики и бабы, жаловались на болезни, на нелегкую свою долю. Но Базарова все это нисколько не трогало. Он как будто окаменел. Между тем слегла с тяжелой простудой Арина Власьевна, а следом за нею начал хворать и Василий Иванович. На Базарова все это действовало крайне удручающе. Он только засобирался в Петербург в надежде развеяться немного, но болезнь матери не позволила ему этого сделать. Евгений Васильевич взялся лечить матушку. Всякий раз, когда Арине Власьевне становилось чуточку легче, она приподымала голову и просила засветить лампу. — Вижу, вижу совсем худо тебе, Енюшенька! — сипло вздыхала она и брала сына за руку. Приподымалась на постели и щурила глаза, чтобы получше разглядеть его лицо. — Что же Анна Сергеевна? Неужто расстроилась твоя свадьба с нею? Базаров осторожно высвобождал свою руку, придерживал мать за плечо и качал головой, принужденно улыбаясь. — Все хорошо, матушка. Приболела она немного, уехала на воды, — отвечал он, протягивая ей пилюлю. — Вот, прими и поспи. Поспи…