Ритуал

Время остановилось. Наверное, это наиболее правильное слово для характеристики того, что сейчас почувствовал Ярослав. Но если бы не одно «но». Время, в прямом смысле, сидело прямо перед ним. На его, черт возьми, крошечной, но уютной кухоньке, с круглым гостеприимным столиком с салфетками и вполне себе удобным диваном. Тут Казьмин просто выпендривался, желая поскорее перебраться в кровать, когда у обоих в секунды сносило крышу при редких встречах, и они заваливались на этот диван, не желая прекращать поцелуи. Классный диван, удобный, Ярослав сам не раз на нем засыпал, свернувшись калачиком, ожидая того же Сашку, что вечно не мог доехать до него без приключений и лишних остановок. Так вот, время. Ярослав моргнул еще раз, желая избавиться от наваждения и увиденного. Но наваждение было слишком уж настоящим, мгновенно прогнало сонливость, а увиденное, к огромному удивлению, подало голос. И в течение следующих бесконечных обрывков фраз, междометий, эмоционального мата и абсолютно бессвязных звуков, выяснилось, что, да, время самым невероятным образом появилось на его кухне, обрело не просто форму, но и тело. И разум. Его, между прочим, тело и разум, только, кажется, если сопоставить все, что сейчас видишь, шестилетней давности. Ну да, определенно. У Ярослава Баярунаса на кухне сидел не кто иной, как Ярослав Баярунас. Только, образца шестилетней давности. Об этом весьма ярко кричала его внешность. В первую очередь, конечно, цвет волос. Он был какой-то фиолетово-буромалиновый. Ага, и в крапинку. Точнее, волосы были измазаны на макушке и спереди чем-то белым. Ярослав не сразу даже сообразил, что это с ним такое. Но копия быстро дала ответы, раз уж у взрослой версии так плохо сейчас работали извилины. И, если честно, все работало. Ярослав едва дышал от увиденного гостя. И тот сильно терялся в мыслях и словах. — Я …это …с концерта…тьма, щелчок…и я здесь. Бессовестный, в Москве. Бессовестный, да. Лишь ритуал свершился, с Сашкой, в смысле, Сашкой. Ну, его рукой. По лбу. И я — тут. Никаких сомнений, прямо с концерта. Вот прямо таким, как и был: в белой «иисусьей» рубахе (господи, она так на мне висела? и такая чистенькая, новенькая совсем), в черных джинсах, облегающих худые ноги, как вторая кожа, весь в гриме, перемазанный после ритуала белым – и волосы, и лоб, на ресницы попало, будто инеем покрылись), в концертных вдруг ботинках высоких на огромной платформе, самом неформальном, что тогда было, наверное, в гардеробе; да еще и с гирляндой на шее. Слава богу, не работающей. А то, если б этот тощий призрак прошлого еще бы и светился, Ярослав, наверное, так на кухне и упал бы без чувств. И не на диван любимый, а просто, на полу у двери. Больно и трагично. Как и весь вид появившегося Бессовестного. Ярослав смотрел на себя неотрывно, глубоко задумавшись, забывшись даже немного. А Ярик же, привычно забрался на диван с ногами, прямо в огромных ботинках – те, вроде, были даже с чистой подошвой. На удачу Баярунаса, потому что помешать хаотично двигающемуся, как ртуть, Ярику, он был не в силах. Даже и не пытался. А юная копия успела уже пару раз стукнуться боком и острыми локтями о стол, зажмуриться от боли, а потом снова задеть край дивана и подлокотник. Но все же, как-то он уселся и тоже стал теперь смотреть на Ярика, теребя края рубахи нервически бледными и подрагивающими пальцами. Он еще постоянно забывал о белой ритуальной штуке и трогал себя за лицо, за волосы, что норовили упасть на глаза – словно стыдливо старались скрыть этот невозможно напуганный голубой взгляд, из-за грима под глазами кажущийся совершенно безумным. И пальцы теперь тоже были все в белом, и оставляли следы не только на джинсах, но и абсолютно везде, до чего успевал дотронуться Ярик. А он успевал дотронуться почти до всего, что было в зоне его досягаемости. Но Ярослав не был сейчас способен это заметить. — А где? Мы? Это…твоя…моя квартира? — Да. Это моя кухня. Моя квартира. Под Питером, кстати. — А почему не в Москве? – выпалил Ярик, а потом резко смутился, глазки потупил. – Ну. Я ж в Москве хочу жить и работать. — Хочешь. Хотел. А денег хватило только на однушку без коридора нормального. Но есть в Москве, где жить, не бойся. И что же мне с тобой таким делать? Зачем ты тут, а? Ярик снова глаза поднял, по кухне за озирался, как напуганный зверек. Но видно было, что уже немного отходить начал. И во взгляде — то самое, очень хорошо знакомое, серьезное, самое важное, болезненное, трагическое и необъяснимое пропадать начало. Внешне — все еще персонаж «Бессовестного», а взгляд стал больше на баярунасовский привычный походить. На тот, разумеется, шестилетней давности. Другой он ведь совсем был. Но на вопрос ответ не прозвучал, хотя тонкие губы будто бы разомкнулись. Но слова не родились. Ярослав очки поправил, щеку слегка небритую почесал, тоже, будто зеркаля самого себя, ногу поджал, на стул усаживаясь. И глубоко вздохнул. — С ума схожу, наверное. Сплю или нет – не ясно. Но какой же ты, то есть, я, настоящий. Я даже ведь концертный драйв и страх от тебя ощущаю. Помню его очень хорошо. Тогда он другой был. Да и я. — Другой. Ты…я…другой. Внешность. Глаза. Очки. А почему… зачем очки? З..зрение упало, да? — А? Нет, не беспокойся. Немного просто в них лучше. Астигматизм легкий. Тебе, вообще, не до этого сейчас, там, в девятнадцатом. — Прическа необычная…у меня. Ну, в смысле, я же длинные люблю. Из-за ролей? Приятно, что Ярик говорить более-менее связно начал. И, надо же, рассмотрел себя. Заинтересовался даже. Но про прическу это он, конечно, зря. Хех. Но разве ж он мог знать? В начале девятнадцатого жизнь казалась невозможно трудной, тернистой, зато с шевелюрой было легко: хочется покрасить в фиолетовый – да пожалуйста. Химию и розовую краску для фотосессии – пожалуйста. Поставить вверх на манер ирокеза все волосы и снова краской забрызгать – раз плюнуть. Да уж. — Да. Так удобнее намного. И на кастингах проще. — Я смотрю на тебя…себя. Неужели я дожил до удачных кастингов? Неужели, вообще, дожил. А сколько мне? Тебе? Ну. Год какой? — Двадцать пятый. Мне тридцать. — Охренеть. Но, ладно, меня это не касается. Все-равно я все забуду. Но …да уж. Квартира. Роли. — Концерты. Много. Не только себе, Ярик. Ну как не порадоваться вместе с собой, себя не порадовать, наблюдая, как загорается взгляд, как даже щеки розовеют под гримом. Как оживают на лице настоящие эмоции, делая его еще привлекательнее. Красивее. От Ярика просто глаз отвести невозможно. Он какой-то, и в правду, инопланетный будто бы. Только слишком дерганный, суетной, неспокойный совсем. Уже раз пять, наверное, ноги на пол опускал и вновь поджимал, а руки, и вовсе, все время в танце хаотичной экспрессии. Мелькают то тут, то там. И всюду белые следы после них – словно метки значимые. Но, нет, всего лишь пятна. Но должны легко оттереться. Наверное. — Вау. Охренеть. А кому еще? Но Ярослав не успевает ответить – телефон оживает от входящего голосового сообщения. Кто может так нагло и дерзко его беспокоить почти в час ночи? Только один человек. Тот, кого он, вообще-то, должен ждать. И кого он правда ждал до того времени, пока не решил сходить за водичкой на кухню, мурча под нос эти же самые приставучие «кухни». И думая о желанном госте, разумеется. — Ой, Саша. И тут по всей кухне разносится знакомый до трепета в сердце и пресловутых бабочек в животе (до сих пор и всегда!) мужской голос. Сейчас – особенно бархатный, немного с вкрадчивыми интонациями, спокойный, буквально переполненный нежностью, светлой, белой, как «иисусья» рубашка на Ярике. «Ярик, я выехал. Чуть задержался – Гордеев, сам понимаешь. Но я уже не в центре точно. Минут через двадцать буду». И второе следом: «Ждешь меня?» — Это? Это Казьмин, что ли? Куда…куда он едет? И тут только Ярослав осознает, что скоро приедет Саша. И тоже будет в шоке. Надо его как-то подготовить, что ли. Он там не за рулем сегодня, на такси, можно и прямо сейчас предупредить о сюрпризе, возникшем буквально из воздуха. — Казьмин. Сюда едет. Ко мне. К нам. «Хорошо, Саш. Но я не один. Так вышло» Ярослав понимает, какую реакцию сейчас вызовут его слова у Казьмина и уже в предвкушении прикрывает глаза. Юная копия и без того сильно впечатлилась услышанным (странно, Сашка же даже на концерте был «Бессовестном». Буквально, только что лба касался), еще больше порозовела, губу закусила, оставила рукава рубашки в покое, но теперь обняла себя за плечи, а потом тут же колени согнутые обхватила. Ярослав чуть не крикнул, чтоб он лбом в них не упирался – совсем испачкает ведь, но Ярик лишь подбородком острым в них уперся. Удивительно. Стоило только Сашкиному голосу зазвучать, как тут же и в испуганном взгляде нежность проснулась. Хотя, чего тут удивляться? Это же Казьмин. «Да в смысле? Кто? Ты говорил, что собаки в Москве. Я поэтому и еду» — Собаки? У меня есть собаки? — Ага. Слушай, а давай Сашке фотку отправим совместную. Я знаю, ты любишь такое. — Давай. И чуть ли не впервые на лице Ярика улыбка появляется, хитренькая. Он тоже предвкушает, похоже, встречу с Казьминым. Вот же какой…Точнее, ничего другого от себя ожидать и не стоило. Фотка улетает в чат, а Ярослав так и оставляет руку на плече юной копии, оказавшейся совсем рядом. Слегка сжимает в знак поддержки даже. Почему-то вдруг совсем не страшно и даже почти совсем не странно оказывается к себе прикасаться. Казалось бы, ну, временной парадокс там и прочие тайми-вайми из фильмов и сериалов, ан нет. Ярик тоже нормально отреагировал. Будто брата-близнеца обнимаешь, дорогого тебе человека. Странно, конечно, если вспомнить, что никаких братьев нет, но так думать намного проще. Раз уж приходится принимать себя из прошлого в данной реальности. — Ну, твои ставки. Что ответит Казьмин? — Фотошоп? – делает предположение Ярик. — Логично. Но Сашка …О, а вот и ответ. И оба залипают на десятки смайлов— скобочек в сообщении. — Саша будто бы…как бы…хорошо настроен. В хорошем настроении. А сейчас ночь. — Точно. Хорошо настроен. Но думает, что я шучу. Отправим ему видео? Или подождем, пусть сам все увидит? Хотя я знаю, что тебе не терпится поделиться. Язык за зубами я научился держать, но не до конца. Кстати, так и продолжаю разбалтывать на служебке всякое, личное. Особенно, про новые роли и премьеры. Разве ж упомнишь, о чем объявили уже. А о чем – еще нет. Не уследишь. Мне пару раз от Сашки прилетало. И ему от меня — тоже, кстати, он любит про концерты свои разбалтывать. Но я не злюсь всерьез, конечно же. — Да как на него злиться… — Отлично. Ты меня понимаешь, — и Ярослав смеется и, наконец-то, отсаживается от Ярика. – Слушай, а давай выпьем, пока Сашку ждем? Чего так сидеть? Без всего? — Выпьем, Ярослав? Зачем? Я не уверен… — А? Ай, блин. Да я про чай. Даже не так. Про ромашку. Чай с травами и ромашкой – такой офигенный напиток. И ты под успокоишься немного. На тебя подействует, я точно знаю. — Ну ладно. Ярослав даже успевает забыть, что уже почти целый час общается на кухне с самим собой. Вот уж удивительно – с собой весьма интересно. Они сидят напротив друг друга, на столе две кружки с чаем и коробка конфет. Ну как же юному да без сладкого. Ярослав, конечно, делится опытом, что иногда потом придется со сладким притормаживать, после двадцати пяти тонко-звонкость и весь этот «героиновый шик» сам собой пропадет, но, в целом, ему повезло. Работы много – все быстро уходить будет. И изящность никуда не денется. — Да, ты, то есть я, хорошо выглядишь. Плечи прямые. Очень красиво линия челюсти и сами черты изменились. — Ну так. Мне ж тридцать. Я – мужчина. Вырастешь и постареешь – никуда от этого не деться. А подбородок, это да, это красиво теперь. И Ярослав заметил, как Ярик будто бы снова смутился и взгляд потупил в кружку. Ручка на кружке уже тоже была вся в белом – ладно, что не так заметно хотя бы. А вот стол рядом с ним и диван изрядно пострадали от нервических танцев рук. Конфеты таяли на глазах, Ярослав съел лишь одну – не особо хотелось. А вот юному они нужны были, похоже, как воздух. Зачем ромашка, когда есть чистый эндорфин? За очередным полу-связным разговором, хотя оба понимали друг друга, конечно же, с первой буквы слова, оба не расслышали, как открылась входная дверь. Но потом вновь появился уже знакомый голос. — Эй, ты на кухне, что ли? Ярослав вскочил мгновенно и кинулся к двери. Надо же как-то встретить гостя. Тем более, что ему предстоит такое увидеть. Сразу обнять, придержать, чтоб не упал, желательно, еще всем собой прижаться, чтоб еще ненароком вдруг не подумал, что выпал из реальности, что настоящего Ярослава тут нет. А он очень даже есть. И соскучился, к тому же. Ярослав успевает возникнуть буквально прямо перед входящим Сашей, сразу обнимает за шею, заставляя смотреть лишь на себя. И срабатывает. Казьмин крепко обнимает за талию, к себе прижимает и целует в губы мягко, долго, пару раз прихватывает своими, готов уже и углубить поцелуй – тоже соскучился, ясное дело, в Питере они вечно не могут друг от друга отлепиться при первой встрече после разлуки; но откровенно сосаться с Сашкой на глазах у своей же юной копии Ярослав пока не готов. Ну, может, чуточку позже. Если он сам себе разрешит, конечно. — Саша, Саш, стой. Лучше вперед посмотри. Ярослав буквально отцепляет от себя Казьмина и делает глубокий вдох. Сейчас что-то будет. — Ух блять! Мама! А! Ой. Мелкий? Ярик? Настоящий, что ли? Ярослав смотрит сначала то на Казьмина, застывшего в удивлении, которое быстро сменилось заинтересованностью, то на Ярика. Всего секунда – и кружка падает из рук Ярика на пол с огромным грохотом, остатки чая тут же разливаются по полу между осколков «озером безнадеги». Мелкая копия в шоке, машет руками. Ни Ярослав, ни Саша крикнуть не успевают, как на пол летит и вторая кружка, в одиночестве красовавшаяся на столе. Из нее пил Ярослав. Больше не попьет. — Ай, моя богиня БДСМ! Сашка тут же собирает с пола осколки и кидает в мусорку. Ярослав помогает, как может, кидает на Ярика резкий взгляд, но без осуждения, скорее, снисходительный. Мол, «пожалуйста, сядь и успокойся, не прыгай и не маши руками, ради бога». Ярик сразу понимает и забирается на диван, чуть ногу не подворачивает, стараясь удобно ботинок пристроить. Все еще напуганный от того, что сотворил буквально за секунду. Но Ярослав замечает, как он на Казьмина пялится неотрывно. Конечно же, Сашка тоже это чувствует, не иначе. Но молчит пока что, осколки важнее. А вот когда пол почти убран – лужица от чая тут бесит явно только Казьмина, но и он ее игнорирует; выпрямляется в полный рост, чуть трет спину по футболке и тоже внимательно смотрит на не званного гостя из прошлого. — Блин, Ярослав. Ну чего он у тебя в обуви-то? Неудобно же. — А? Саш… — Ты боты свои страшные снять не хочешь? И жарко, и неудобно. А Ярослав тебе даже тапочки не предложил. Теперь пришла очередь Ярослава немного в шоках побывать. Чего, тапочки? Себе? Ему, то есть? Блин, себе, все-таки. — Саша…Саш. Да я …ну…да…могу и снять. Мне нормально. Сашка, ты, вообще, такой же. Будто и не изменился. Внешне. На лицо. — Ахахах. Ну прямо уж. Тут просто свет такой, ты всех моих морщин не видишь. А ближе подойду – увидишь. А ты реальный такой. Ярик чуть смущенно пожимает плечами острыми, кивает, смотря на Сашу. Садится, все-таки, нормально, по-человечески, а не по-баярунасовски на диван и наклоняется, чтобы застежки на ботинках расстегнуть. Ярослав и Саша остаются стоять почти напротив, опершись на столешницу. — Охренеть. Два Баярунаса на кухне. Охренеть. Удивлен, как вы тут оба еще квартиру не разнесли, ахахах, с двойным руинизмом, блять. Аххаха. — Ну Сань, — Ярик соскучился, его тянет к Саше, как обычно, он его плеча касается, гладит ласково, пока тот заливисто смеется – нервное, все же, Ярослав понимает, потому и жмется к боку доверчиво. – Пока ты не пришел, мы заруинили, точнее, копия моя, лишь коробку конфет. Это ты так влияешь на меня. Забыл, что ли? Сашка успокаивается, только улыбка нежная остается, и Ярослава в висок целует. А потом прямиком к мелкому направляется, что никак все с застежкой справится не может, так как, то и дело на них поглядывает. — Ай, дай помогу. Не могу на тебя спокойно смотреть. У тебя пальцы ходуном ходят. — Ой. Ярослав спокойно наблюдает, как Казьмин с его ног шестилетней давности, точнее, шестилетней прошлой худобы, ботинки по очереди стаскивает, едва в ладонь не прыскает, наблюдая, как Ярик и смущается, и радуется одновременно. Губы поджимает, но видно, что доверяет беспрекословно. И не сопротивляется даже. Только вот, да, ноги-то босыми оказываются. Ну совсем теперь, как на концерте было. — Что это? А, блять, гирлянда же. Давай тоже снимем, не против? Нахер она тебе тут. — Ну да…мешается. Ярослав с еще большим любопытством наблюдает, как красивые Сашкины пальцы гирлянду с шеи убирают, осторожно, чтобы не задеть и не поцарапать, не придушить. Ярик аж глаза прикрывает и весь будто вытягивается, шею тянет, в первую очередь, чтоб удобнее разматывать было. Ярослав на бледной тонкой коже следы красные отмечает – ну да, помнит, что гирлянда дико мешалась, какой-то там конец перекрутился, давил почти до боли. — Ну вот, так же лучше? – и Саша рубаху на мелком поправляет, чуть воротник задравшийся опускает и приглаживает. — Ага. Спасибо, Сашка. У меня…это…ну…слов как-то даже нет. Ты офигеть какой такой же. Прическа. Глаза. А что с бровью? Для красоты? Саша на Ярослава взгляд бросает, на своего, что у духовки стоит, одну ногу согнув и поджав к себе. Как птичка. Мол, что говорить? Врать не врать? А Ярик мелкий ждет ответа, но нервничает все же, вдруг ногой вновь начинает дергать непроизвольно – Саша так близко сейчас. И на него не насмотреться никак. Видно во взгляде у Ярика, что не просто нравится, но и расспросить о многом хочется. Ну еще бы, после тех поцелуев, что он уже увидел. Тоже ведь почувствовал уже, скорее всего, на себе всю казьминскую невозможную любовь и нежность. Тогда ведь, шесть лет назад, у них еще не так все ласково было. По-другому, пусть и с яркими чувствами. А тут – столько любящего Казьмина свалилось. У любого сердце екнет и дыхание перехватит. А уж тем более, у давно влюбившегося в него Баярунаса. — Да, херня. Забей. И успокойся, эй, — и Саша руку на дергающуюся ногу кладет, ниже колена. И держит. – Ну блин, ну точно, из девятнадцатого. Дерганый. — Именно он. Только, Ярик, ты так и не сказал же мне, ты как тут? Для чего, вообще? И как обратно собираешься? — Ага. Два Баярунаса мир не выдержит, ахахах. А я – вполне. — Фу, Казьмин. — Ахахах. А что? Может, это моя давняя сексуальная фантазия? Ярослав ловит этот бесстыжий зеленый взгляд и по плечу хлопает, несильно. — Ауч! А еще говорил, что соскучился. — Я, конечно, знаю, как уйти. И времени у меня мало совсем осталось. — О? Вот как? — Сколько у тебя осталось? — До пяти. Но я могу и раньше уйти. Надо только, ну, — Ярик теперь с легкостью на диван забирается, ноги поджимает, их почти полностью рубаха скрывает, обнимает себя за колени. Даже Ярославу он жалостливым кажется, худой такой, трогательный, перемазанный все еще – даже странно, что Сашка про белую херню ничего не сказал, помнит, наверно, что сам же и намазал ее на лоб; но глаза голубые, уже не испуганные совсем, но большие, красивые, сверкают от мыслей, будто бы. Знакомо, знакомо. – Ритуал провести. Ярослав должен. — Какой еще ритуал? Ярослава в жертву не отдам, не надейся. Меня забирай. Но не его. Ему еще «Ворона» ставить и для меня мюзикл. И тут Ярик улыбается, смущается вдруг снова. — Нет, Саша, не такой ритуал. Все живы останутся. А Ярослав должен понимать, что за ритуал. Ну, с концерта же. Только, как было в видении. Во сне. — Чего, блять? Во сне? — Сашуль, Саш, успокойся. Я, правда, понимаю, к чему ведет Ярик. — И к чему же? — Кончить ему надо. Нам с ним. Переспать, короче, — Ярослав вздыхает, очки поправляет устало. — Белая херня, эта, ну… — А? Оу. Чего? Ой бля….Да ладно? Уф, не могу. Сашка за живот хватается, дышит часто, падает спиной на диван, прямо почти рядом с мелким, но на него не смотрит. Ярослав лишь глаза закатывает, наблюдая, как же сильно Сашка удивлен. Буквально, поражен в самое сердце. — Да, Сань. Именно то, о чем ты подумал. В этот раз твои пошлые мыслишки верны. — И точно не со мной? Ну, логично было бы со мной ритуал провести, а? Я, если что, Ярик, готов. — Хватит яйца подкатывать к моей мелкой копии, имей совесть, Казьмин! На моей же кухне. При мне, блять! — Ахахахах, — и Сашка снова залился смехом, заваливаясь на бок. Его макушка, волосы растрепанные, почти голых ступней Ярика коснулись. – Ой бля. Не могу. Уф, да. Ну ты-то себя Ярослав, любишь. Никаких сомнений. Ахахах. — Ярик, пока у Сашки истерика, дуй тогда в ванную, умойся, что ли. И в комнате меня жди. — Окей. — Эй, эй. Постой, — Казьмин тут же резко очухался, сел на диване, челку взъерошил, выступившие слезы вытер. – А ты прямо сразу исчезнешь при ритуале, да? — Не знаю. Наверное. — Ярослав, ну дай я его хоть обниму на прощание, поцелую. Можно? — Ты у меня спрашиваешь, Саш? Это же я. Блин, сюрр какой-то, конечно. Это я. Я не против. — А ты? Такой ты, конечно, умильный. Меня сразу ностальгией кроет дико. Ярослав смотрит на них обоих, замечает, что Сашка искренне нежность подарить хочет, что его тоже тянет к этому мелкому чуду из прошлого – все объяснимо, он тоже сразу много чувствует; да и у Ярика в глазах слишком много – он точно захлебывается в том, что ему Сашка транслирует непроизвольно, он не может осознать и поверить до конца, что, да, его любят так сильно, до сих пор, получается. И Ярослав думает, что забавно за всем этим наблюдать. Безумно, конечно, но так греет сердце. — Я могу вас оставить, парни, если хотите. — Нет, нет. Ярослав. Ой, — тушуется мелкий, — я пойду, умываться, — Ярик встает с дивана, смотрит теперь с неким сожалением на Сашу, явно ожидавшего чего-то другого. — Саша, только обнять. Я не могу с тобой…ну…целоваться. У меня же есть ты в прошлом. Он, конечно, не такой. Другой будто бы. Внутри. Ну. Внешне-то почти такой же, хихих. Не стоит нам с тобой. Ну… — Вот это поворот, — выдает Ярослав, явно удивленный не меньше Казьмина. А тот тоже встает с дивана, улыбается и кивает. — Окей, я понял. Ну похвально. Хотя…А ты уже знаком с психологом Анной или еще нет? У Ярослава, кажется, даже мурашки по телу бегут. Сань, ну зачем? А вот мелкий не особо понимает, куда ведут вопросы подобные. — Анной? Психологом? А она тут при чем? — Ха! Да позже узнаешь. Ну иди сюда, обниму тебя хоть за твои косточки. Ярослав спокойно выдыхает – хорошо, что они с Казьминым друг друга с полувзгляда понимают. Он замотал головой – и Саня не стал развивать тему с Гром. Ну нафига сейчас мелкому такие новости и волнения перед ритуалом? Вопросы же посыпятся. А он пока еще, там, у себя, осторожно влюбляется в Сашку, боится, но сопротивляться почти не в силах. Хотя Казьмин, то на кровать заваливает и страстно любит, а то – ворчит и встречи переносит. А на людях, вообще, боится даже дружбу показать во всей красе. А она ведь тоже есть, с трогательной заботой и совместными шутками. Ярик делает шаг навстречу Сашке почти с закрытыми глазами, и тот бережно обнимает его и гладит по спине. Тоже глаза прикрывает. — Рад был повидаться с худым Баярунасом. Не забывай там про меня, мелкий. — Саш, он все забудет все-равно. — Ну и что. Пусть пока об этом думает хотя бы. А то – ритуал, и без меня. Ярик тут же убегает в ванную, а Казьмин тянет к себе на диван Ярослава, ухмыляющегося увиденному. — Ты, главное, кайфани. Пусть малыш получит удовольствие. Ну, ты и сам все знаешь, да? Ты умный, Ярослав. Ярослав улыбается, целует мягко в подставленные губы и кивает. — Уф, странно. Но я весь в предвкушении. А ты что делать будешь, Сань? Ты только не уезжай. Мне потом не хочется одному оставаться. — Никуда я не поеду посреди ночи. У меня наушники и ноут с собой, посмотрю чего-нибудь. Но сначала отмою, блять, твою кухню. Ты видишь, какой тут теперь срач? Твоих ручонок, между прочим, дело. — Ага. Люблю тебя, Сань. Пошел я. Там Ярик уже вышел. И это, ну… — Не буду я заходить. Я ж все понимаю. Пусть мне и очень любопытно. Ярослав смотрит в родные любимые глаза и тоже понимает, что Сашка не врет. И кухню отмоет на пять с плюсом, сверкать все будет, даже то, что и не должно; и мешать не станет. Доверять Сашке он научился уже очень давно. Ярик уже в комнате, смотрит по сторонам, сидя на краю кровати. В фиолетовом освещении логотипа он тут идеально вписывается со своими волосами, кстати, немного влажными спереди – белое он смыл и с лица, и с рук, и с волос. Нашел, видимо, и мицеллярку – от грима под глазами тоже почти ничего не осталось. Хорошенький, чистенький, ну сама невинность. Хотя, Ярослав как никто другой знал, что невинностью там, вообще-то, и не пахнет. Но все-равно, как-то вот так сразу брать и заваливать себя на постель казалось странным немного. Да и Сашка же сказал, чтобы удовольствие получил. А удовольствие – это про другое совсем. Надо только вспомнить, что там нравилось особенно. — А ты как хочешь? Ну… — А? Ярик будто отмирает, в глаза смотрит, а потом – по телу взглядом скользит внимательно, задумчиво немного. Неужели сам себя оценивает? — А рубашка, ну, эта. Она есть у тебя еще? — Рубаха? Слушай, да. Была, вроде. Может быть, она даже здесь, не в Москве. — Поищешь? — Надо? — Надо. — Тогда, конечно. Ярослав быстро находит рубашку на полке в шкафу, мятая немного, но да ладно. Смотрит снова на копию свою – на нем та совсем новая, белоснежная, висит на плечах, но вполне по размеру. А в его руках – он помнит, уже почти вещь, не пригодная для улицы, так только, дома полазить. Сбоку же по шву разошлась как-то, когда он ее надевал неаккуратно, будучи со слегка набравшим вес от чипсиков и дорогого сыра из «Азбуки». Да и все относительно спокойно тогда было, не так много работы. Но раз Ярик просит рубаху – он ее наденет. Но сначала. Ярик следит за ним внимательно, почти пытливо, и теперь, о да, Ярослав очень хорошо знает этот взгляд – с удовольствием и восхищением. Проще говоря, как на любимого Казьмина. Что ж, приятно, что он так нравится сам себе. Ему, кстати, тоже очень приятно смотреть на себя умытого и такого воодушевляющего, моложе на шесть лет и явно стройнее. Эта некая андрогинность и трогательность выглядят вполне себе сексуально. А глаза-то какие, господи. Неужели у него такие глаза? Из-за худобы лица они кажутся еще больше, еще невероятнее. И в данную секунду в этих глазах считывается любовь. Ярослав быстро стягивает футболку и не спешит надевать рубаху. К тому же, ту еще надо вывернуть, немного разгладить, хотя бы руками. И в эти мгновения он буквально кожей чувствует чужой взгляд. — А я в отличной форме. Стройный. Мне нравится линия плеч и шея. А вот талия … — Не поверишь, в нашей с тобой жизни были даже спортзал и накачанный торс. А это так, то, что осталось и уже никуда не исчезнет. Таким, как ты, я уже не стану никогда. — И не надо. Ты…я…красивый. Ярослав не сдерживает легкую ухмылку и застегивает рубаху на пару пуговиц посередине. Все-равно снимать, скорее всего. — Ну? На этом все? Больше никаких особенностей перед сексом? — Все, — отвечает юная копия и облизывает губы, начинает теребить рукава рубахи. Ярослав садится рядом, берет мягко за плечи, чуть разворачивает к себе и смотрит в глаза. Что уж скрывать, ему безумно нравится смотреть в свои глаза. Они завораживают. Они притягивают. Они манят. И человек с такими глазами кажется самым красивым на свете. Они оба начинают дышать чуть чаще, но Ярослав видит, что юная копия волнуется сильнее. Губы постоянно то сжимает, то закусывает. Но позволяет к себе приблизиться почти вплотную. Ярослав прикрывает глаза и делает глубокий вдох. — Ты пахнешь тем самым концертом. Это …интересно. И легко целует в сомкнутые губы, обнимая крепче, скользит ладонями с плеч на шею, держит за голову. И почти сразу переходит на подбородок, линию челюсти – идеально выбрит, а вот сам он, наверняка, слегка колется; затем – очень мягко, на шею, повыше, поцеловать за ухом – и снова по шее. Ощутить, как Ярик подставляется и словно водой перетекает к нему ближе, задевает коленями колени. И Ярослав, не задумываясь, закидывает его ноги себе на колени. Чувствует и подрагивающие пальцы на своих плечах, неловкие поглаживания. И это приятно. Это заводит, черт возьми, когда касаются так осторожно. И так жарко дышат ответно в шею. Ярослав чуть наклоняется и тоже получает мягкий поцелуй в шею. Улыбается. И снова решает увлечь в поцелуй. Так ведь проще всего. Так нравится и всегда нравилось ему самому. С Сашей. Ярослав начинает расстегивать новую «иисусью» рубаху и целует бледную кожу после каждой пуговицы. Доходит практически до живота. Но дальше, ниже – уже неудобно наклоняться. И поэтому он касается обнажившейся груди руками. Ведет нежно ладонями и следит за реакцией. Ловит потемневший взгляд и замечает закушенные губы, Ярик ерзает на кровати и явно хочет тоже насладиться прикосновениями. — Ты тоже можешь меня коснуться. — Да. Я. Я хочу. Я даже не ожидал, что так…будет. — Как? — Сначала – Саша. Он такой…другой немного. Нежный. Теперь – ты. Ну, я, в будущем. Это очень хорошо. Ярослав ласково заправляет прядь волос Ярику за ухо и снова легко и мягко целует в приоткрытые губы. — Мы только начали. Кстати, рубахи снимать-то можно? — Н..нет. — О. Так даже пикантнее. В одежде. Ну? Поцелуешь меня сам? — А ты хочешь? Ярослав, ты такой…красивый. Такой. — Да уж. Поговорить я всегда любил. Знаешь, немного будто себя Казьминым чувствую даже. С тобой. Но мне чертовски нравится. Иди сюда. Ярослав вновь обнимает Ярика и целует, а руками ведет уже по спине под рубахой, по пояснице, оглаживает тонкую талию – «ох, что я потерял», по ребрам. Чувствует легкую ответную дрожь, участившееся дыхание, напряженные мышцы. Ярик в его руках весь, будто оголенный нерв, струны гитары, поддающиеся его игре. Пальцам. Очень приятно вести по нежной коже одними кончиками пальцев, чувствительными подушечками. Притянуть Ярика к себе еще ближе, ощутить и его руки на своем теле. И, внезапно, на бедрах. Его губы и дыхание на шее и ключицах. Отлично, смелеет, распаляется, становится нетерпеливее. Много тактильного контакта, который, оказывается, нравится им обоим. И был необходим. Разговоры разговорами, а касаться – еще приятнее. И целовать. Ласкать. Отдаваться ощущениям. Ярослав отлично помнит, насколько же узкими были эти самые джинсы, что сейчас на Ярике. И, молча, спрашивая одним лишь взглядом, расстегивает до низа рубахи и раздвигает полы, берется за ремень. Ухмыляется концертным цепочкам и пряжкам, немного обмирает от накатывающей волны удовольствия, наблюдая абсолютно плоский, сейчас, даже впалый от напряжения живот и выступающие косточки, аккуратные стройные бедра. И особенно приятно видеть, что Ярик уже возбужден. Надо скорее стянуть с него эти узкие джинсы. Это ему хорошо в свободных домашних шортах. А у мелкого явно уже тесно в этих джинсах. Ярик позволяет, ставит руки на кровать и немного откидывается. Разводит и приподнимает бедра. — Ну давай сам. Избавься уже от этих скинни. Как же хорошо, что сейчас у нас в моде широченные джинсы. Хотя, конечно, такие штаны просто секс. И на мне, на тебе, то есть. И на Сане были. Ярик тоже смеется, явно вспоминая Сашку в узких джинсах, но все же справляется со штанами и кидает их на пол. Снова садится и смотрит на Ярослава, завороженно наблюдавшего за его действиями. — Мы можем, так-то, быстро достигнуть финала. Если я возьму в рот, например. Ты как хочешь? – Ярослав спрашивает и смело кладет горячую ладонь на бедро Ярику, чуть выше колена. – Или медленнее. Руками? Меня от тебя просто уносит, конечно. — А меня – от тебя. А стонать можно в этой квартире? — Слушай, никто пока не приходил и в стенку не стучал. А Казьмин тут не впервые ночует. Так что. — Ну ладно. Я так спросил, на всякий. Ярослав, давай тогда медленно. Вид возбужденного собственного члена, конечно же, не стал открытием. Да и запах смазки Ярик сразу одобрил. А вот то, что прикосновение к самой чувствительной части тела сразу произведет такой эффект, никто не ожидал. Мелкий сразу простонал тихо и шире ноги раздвинул, запрокидывая голову, а у Ярослава пот выступил, да дрожь пробежала. Но он уверенно двинул рукой и чуть сжал пальцы, размазывая смазку, а второй рукой еще и по бедрам напряженным погладил. Красивый он все же. Такой нежный и гладкий, белокожий и тонкокожий, как фарфоровый. Ласкать с нежностью – одно удовольствие. Теперь все казьминские фетиши того времени еще понятнее становятся. И тоже хочется след на этой коже оставить. Легкие поцелуи на бедрах завершились не сильным укусом с внутренней стороны. И Ярик вскрикнул от неожиданности. — Что, нравится? Угадал? — Ох…да тебе и гадать не надо. Я тоже…хочу…к тебе прикоснуться. — Сейчас, погодь. Ярослав, почти не глядя, уже находясь под волной возбуждения, быстро руку от смазки о шорты вытирает и ловко от них избавляется, сразу с трусами – медленно, но они уже лишние явно тут, оставаясь в одной лишь полу расстегнутой рубашке. И с новым витком волнения рядом с Яриком ложится, и тот сам его в поцелуй тянет, льнет к груди, властно в волосы на затылке пальцами зарывается. Надо было, наверно, про накладку сказать, а то этот в порыве страсти может и оторвать, ненароком. Шутка, конечно, но ведь руинизм никто не отменял. А вдруг, именно сейчас? Но целоваться так сладко, так уже привычно. И руки Ярик теперь к паху тянет, но по пути и живот, поджавшийся, оглаживает. И от его касаний по позвоночнику удовольствие льется. Если юный захочет ему отсосать, он против тоже не будет. Опять же, Казьминым из девятнадцатого себя почувствовать, хихих. Ритм оба ловят без труда, взглядами друг друга завораживая. Ладони скользят почти в унисон. И стоны удовольствия тоже не заставляют себя ждать. Кроет тоже быстро и нещадно. От глаз еще этих невозможно оторваться. Магия какая-то. Но Ярослав считывает в них, что не хочет еще исчезать, что ритуал ритуалом, а удовольствия пока слишком мало. И да, Ярик прав. С ним невозможно поспорить. И самому катастрофически мало, хочется больше. А уж в жадных касаниях мелкого, и вовсе, отчаяние чувствуется. Поэтому Ярослав ловко член пережимает у основания, заставляя Ярика громко заскулить даже – ого! – и сам его руку от своего отодвигает. — А? Ооох. Что? — Тише. Тише. Спокойно. Смотри на меня. Дыши. — Ярослав? — Ну Сашка сказал мне – получи удовольствие. И я вдруг осознал, ну, только сейчас, с твоим членом в руке…со своим, точнее. А когда, блин, мне еще представится в этой жизни возможность трахнуть себя самого? А? Смазки у нас навалом. Презервативы нахрен не нужны. Хочешь? Ярик замирает, глазами кукольными хлопает, а потом в каком-то, вдруг возникшем стеснении губу закусывает, – ну что за блядская привычка, это ж невыносимо, надо перед Сашкой так почаще делать наедине, — и на спину укладывается, в потолок смотрит и дышит часто-часто все еще, ноги в коленях сгибает. — Давай. Я охренею. Но, давай. Ничего от такой горячей предстоящей перспективы на ум не идет. И Ярослав давит на пальцы смазку. И выдыхает. — Типа…сам себя растянешь и удовлетворишь, получается. И Ярик смеется. Ну еще бы. Красивый такой. Хрупкий и при этом сильный. Смелый, ага. Расстегнутую рубаху Ярослав комкает и под поясницу запихивает Ярику, чтоб не мешалась. Тот руки над головой задирает, зажмуривается, когда ладонь Ярослава между горячих бедер скользит, пальцы давят, пока не проникая внутрь. — Ух пиздец! – выдают оба, почти одновременно. Ярослава тоже шатать начинает, от возбуждения кроющего. Пальцы подрагивают непривычно, хотя он тут каждый изгиб, что называется, знает. И чувствует, как никто другой, когда притормозить можно, а когда – дальше пальцы двинуть. В полутьме белые Яриковы колени совершенством кажутся, их нельзя не поцеловать, стараясь чуть отвлечь. Но, вроде, мелкий вполне неплохо справляется, дышит часто, бедра приподнимает, скулеж немного сдерживает. А Ярослав не навредить пытается. И смотрит, смотрит на Ярика на постели – запомнить пытается, именно в данную секунду, красивого, изгибающегося, стонущего. Слишком часто стонущего. Ярослав пальцы вынимает и еще пару глубоких вдохов сделать пытается. — Да быстрее же. Ну! Сразу давай. — Я так сам закончусь…. Ярик смеется тихо, дергается весь, ногой по постели сучит. — Нет, справишься. Терпеть, и правда, уже нет сил. Член блестит от смазки и явно требует к себе внимания. Особенного. Ярик за бедра крепко хватается, до боли, но Ярославу это нравится, он это знает, и Ярик это знает. А еще, после пары толчков, когда Ярик и за плечи ухватился, едва не поцарапал, у Ярослава еще одна идея в голове рождается . Конечно, приходится ради ее исполнения, лишить себя, юного и страстного, члена, но оно того точно стоит. Да и к тому же, удовольствие чуть стихнет, продлится невыносимая сладкая пытка. — Эээээй. — Сейчас. Погодь. Наверно, мелкий думает, что руинизм неизлечим, что даже потрахаться нормально не получается. Но это точно только до того момента, как Ярослав ловко смыкает на тонких запястьях черные пушистые наручники. — Охренеть! — Нравится? Хотя, я все знаю и так. Продолжим? Ярик соблазнительно вполне закидывает наверх руки и раздвигает ноги, приподнимая бедра. Ярослав тоже отчаянно скулит и притягивает к себе Ярика, хватая за голень. — А ну ка иди сюда, бессовестный. Сашка отмыл всю кухню, все чертовы белые пятна на полу и на поверхностях. Не выдержал, оттер разводы на раковине, протер столешницу. И заглянул в холодильник, разумеется. Он чай-то выпить не успел. А в коробке нашлась целая одна конфета. Скорее всего, остальное проглотил мелкий. Ему это не составило труда. На полке лежали пара контейнеров с едой и какие-то кексы. Один контейнер Сашка с радостью вытащил наружу. Блинчики с творогом. Кайф. Чай попил, блинчик съел, на диване с ноутом устроился, наушники, как и обещал, нацепил. Ярослав за ним придет, как закончат. И беспощадный виртуальный мир захватил его в свои сети. На второй серии аниме дико захотелось пить. А воду он рядом с собой не поставил. Блин. Придется снимать наушники и вставать. Лень. Еще через десять минут жажда после чая одолела окончательно. И Сашка стянул осторожно наушники. Нет, он не собирался подслушивать, но громкий высокий стон, очень красивый, сразу с двумя сливающимися голосами, нереально было не услышать. И в ту же секунду осознать природу этого стона. И следующего. И след… Сашка хихикнул и напялил наушники, чувствуя, как зарделись скулы. Ладно, он поступит по-другому. Казьмин встал вместе с ноутом, не снимая наушники, глянул на дверь – глубоко выдохнул и налил полную кружку воды, поставил рядом с собой на край стола. Пожалуй, эту серию он еще точно успеет досмотреть, пока Ярослав не освободится. Ярик не исчез, обильно изливаясь себе на живот и выгибаясь над кроватью едва не дугой. То еще зрелище. Навсегда точно останется в памяти у Ярослава. И будет являться во снах. И все эти невероятные ощущения и чувства, что сейчас переполняют его, заставляют грудь сильно вздыматься и пальцы подрагивать. И мыслям не дают собраться. Но Ярик соображает лучше. — Все. Спермой по лбу. И прощай. — Да? А? Да, точно? Странно же как-то. — А разве наши с тобой мысли, идеи, чувства, желания …не странны для многих? — Ты прав. — А чьей? Ну… — Обоих, — кокетливо улыбается самый бессовестный. Ярик садится на кровати, но не спешит даже прикрыться, застегнуться. — И, что? Просто по лбу размазать? — Ты так сейчас похож на меня. Сомневаешься. Боишься. Волнуешься. — Да блин. А вещи твои? — Все исчезнет. — А. Понял. Ярик глаза не закрывает, когда Ярослав к его лбу руку подносит. — Ну…это. Приятно было познакомиться, Ярик. — И мне, Ярослав. Теплое касание до гладкого лба. И …ничего. Ничего. Ярик исчезает. Ярослав от этого мгновения аж рот рукой закрывает, чтоб не вскрикнуть. Но сдерживается. На спину на кровать падает, во весь рост вытягивается и продолжает молчать. Дыхание восстанавливает, силы и мысли. Хорошо. Очень. Но как осознать-то все? Нужен Саша. Точно! Ярослав спешит рубашку кое-как застегнуть снизу, дверь на кухню открывает. — Саша! Саш…Ах ты мой послушный и верный Казьмин. И затихает. Потому что Саша мерно спит на диване, прямо в наушниках с ноутом на животе. С минуту, наверное, Ярослав смотрит на него, по сторонам – кухня в идеальном порядке, сверкает, черт возьми. А за очищенную раковину уже утром, наверное, Сашка чего-нибудь выскажет и попросит. Пусть просит. Любви в Ярославе к нему слишком много. И ничего не жалко. Ноги еще подрагивают после оргазма, потому Ярослав присаживается на самый край дивана и осторожно трогает Сашу за плечо. Лишь бы не напугать. На мониторе ноута какие-то корейцы на сцене танцуют. Ясно, понятно. — Сашуль. Саш. Просыпайся. И наклоняется, мягко к скуле губами прижимается. А потом, и вовсе, почти грудью на Сашку укладывается, обнимает за плечи. И сам глаза непроизвольно закрывает. Накатывает ежесекундно сон. Сколько там уже, почти четыре утра? — О? Ярослав? А вы все? Да. Уже? — Ага. Исчез. Пошли спать, Саш. Я в шоках и в прострации. Мозги в кашу. Ты мне очень нужен. — Пошли. А ты мне расскажешь, как прошло? — Неа. — Ну Яр… — Только после того, как посплю. С тобой. — Принимается. Эх, спина моя. Ярослав помогает Сашке подняться, хотя, больше сам за него держится, и они идут в комнату. Благо, недалеко в этой квартирке. — А что за ночнушка на тебе? — Это рубаха, «иисусья». Нужна была для ритуала. Все, Саш, спать. Я труп. — Давай, ложись уже. В родных и теплых объятиях Ярослав быстро засыпает. А спустя неделю получает в чат весьма необычную фотографию. И первые секунды просто застывает в немом крике, будто бы. Забывая обо всем, тут же орет в голосовом сообщении. «Аааа, Саша! Так нечестно! Я в Питере и не смогу сорваться! Пусть останется с тобой на пару дней, хотя бы! Саша умоляю! И это, кайфани там, конечно! Кайфаните!» На экране в чате над голосовым сообщение красуются двое парней на фото: они явно в машине Казьмина. Светлый дорогой салон Ярослав сразу узнает. И Сашку в розовой футболке и в джинсовке узнает. А рядом, на соседнем сидении, красуется тоже Казьмин, только с прямыми волосами до плеч и в рубашечке в клеточку. Александр, мать его, Казьмин из прошлого. Причем, Ярослав буквально сразу нутром чувствует, что этот Казьмин еще даже не знает о его существовании. И поэтому Ярославу в сто крат сильнее, чем можно представить, хочется с ним встретиться. И обнять, разумеется. Сашка отвечает почти сразу. «Все «ок», Саня сказал, что никуда не торопится. Приезжай, как только сможешь!» Охренеть!