Тень и Солнечный свет

Темнота комнаты обволакивала Шикадая, как мягкий кокон. Он лениво барахтался на грани сна и бодрствования, пытаясь утопить настойчивое "тук-тук" в дальних уголках сознания. Стук, словно назойливый комар, кружил рядом, не давая погрузиться в полноценный сон. — Ну, блин... Проворчал Нара мысленно, переворачиваясь на другой бок. Ему совершенно не хотелось вставать. Но стук не прекращался. Напротив, он становился громче, настойчивее, требуя внимания. В конце концов, побежденный, Шикадай с трудом открыл глаза. Комната была залита призрачным светом луны, и сквозь полумрак он различил силуэт окна. С тяжелым вздохом мальчик сел на кровати, потянулся, словно столетний старик, и неохотно направился к источнику беспокойства. Подойдя к окну, Шикадай прищурился, пытаясь разглядеть, кто там ломится посреди ночи. И тут он увидел… Боруто. С тихим щелчком открыв окно, Шикадай пропустил Удзумаки в комнату. Боруто ввалился внутрь, словно раненый зверь, и тут же юркнул в тень, подальше от лунного света. И тут Нара заметил это – огромный, фиолетово-черный синяк, расплывшийся под правым глазом Блондина. Он выглядел так, словно его с силой приложили к сковородке.   Шикадай приподнял бровь. Обычно Боруто возвращался домой раньше, да и не с таким видом... — Обидел Химавари? — саркастично поинтересовался Нара, скрестив руки на груди. Он не удивился бы, если так и было. Боруто иногда действовал, как слон в посудной лавке, совершенно не осознавая последствий своих поступков.   Удзумаки болезненно поморщился, избегая взгляда Шикадая. На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. — Нет… Папа... Мы... Ну... Не важно короче— Отмахнулся Боруто, явно не намереваясь рассказывать что произошло, и в этих словах звучало столько боли и растерянности, что сарказм Шикадая тут же испарился. Он удивлённо нахмурился. Но спрашивать ничего не стал. — Ага... Ты хоть ужинал сегодня? — Спросил брюнет, начиная неловко тереть шею. Именно по этому Боруто пришёл к Шикадаю. Знал, что Нара не из тех людей, которые будут беспардонно лезть в душу и пытаться выведать каждую мелочь, лишь бы уталить своё любопытство. Боруто лишь мотнул головой, отводя взгляд в сторону. Его плечи были напряжены, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, видимо, перевозбудился из за ссоры и пытался подавить это. Шикадай тяжело вздохнул, прошептав что-то под нос о «тупых блондинах, которые не дают спать». Он молча направился к маленькому холодильнику, стояшему на кухне и достал оттуда пару онигири, завернутых в пищевую пленку. Сразу же убегая обратно в комнату, а то мама ругаться будет, что ночью не спит. — На, — протянул он еду Боруто. — Только не разбросай крошки по полу. Мама убьёт. Удзумаки машинально принял еду, но лишь развернул её в руках, не решаясь откусить. Тишина в комнате повисла густая, зыбкая, нарушаемая лишь их негромким дыханием и мерным тиканьем часов на стене. — Он даже не стал слушать, — вдруг прошептал Боруто, сжимая онигири так, что рис начал вылезать из водорослей. Его голос дрогнул, прорвав плотину молчания. — Я просто хотел… Объяснить. А он сразу «не сейчас, Боруто», «у меня срочное совещание», «мы поговорим позже»… Шикадай молча жевал, прислонившись к стене, и слушал. Он не хотел этого, но со временем стал дежурными ушами для бури эмоций Боруто — молчаливыми, неподвижными, но неизменно присутствующими. — А потом я сказал, что ему вообще плевать на всё, кроме работы, и… — голос Боруто сорвался, и он резко провел рукой по глазам, смахивая предательскую влагу. — И он посмотрел на меня так… Как будто я не его сын. Как на какого-то чужака. А потом это… случилось. Он жестом указал на свой синяк, и Шикадай наконец понял. Не удар в бою, а швырок — резкий, отрывистый, полный гнева с обеих сторон. — Дурак, — тихо, но отчетливо произнес Нара, отталкиваясь от стены. — И ты, и Седьмой. Два сапога пара. Один с головой в работе, другой — в своих обидах. Боруто хотел было возмутиться, но Шикадай не дал ему и слова сказать. — Можешь ночевать. Диван свободен. И прими уже ванну, не люблю немытых бомжей дома. С этими словами Нара направился обратно к своей кровати, демонстративно плюхнулся на матрас и натянул одеяло до подбородка. Диалог был окончен. Но через мгновение, уже из-под одеяла, прозвучало тихое, но твердое: — Завтра разберёшься. И в этих трех словах была не просто констатация факта. Это было обещание. Обещание того, что он, Шикадай, будет рядом. Не лезть с советами, не читать нотации, а просто быть рядом, когда его друг будет разгребать последствия семейного урагана. Боруто смотрел на его силуэт в темноте, и ком в горле понемногу начал рассасываться. Он медленно развернул онигири и наконец откусил кусок. Он был чуть черствым, но на удивление вкусным и нежным внутри. Спустя три часа после того, как в комнате установилась тишина, Шикадай лежал с открытыми глазами, уставившись в стену, озаренный призрачным светом луны. Он уже почти проваливался в сон, когда его сознание зацепил странный звук. Тихий, едва уловимый. Не скрип матраса и не шелест одеяла. А прерывистый, влажный звук, который тут же заставил его замереть. Он затаил дыхание, вслушиваясь. Тихий, сдавленный всхлип, тут же приглушенный — Боруто с  силой прижал ладонь к собственному рту, чтобы не выдать себя. Потом еще один. И еще. У Шикадая похолодело внутри. Это не были те громкие, демонстративные истерики, на которые Боруто иногда бывал способен. Это было другое — тихое, одинокое и оттого бесконечно горькое излияние боли. Он плакал так, словно стыдился собственных слез. Дождался, пока Шикадай, по его мнению, уснет, чтобы никто не видел его слабости, чтобы никого не обременять собой. Вся комната вдруг наполнилась этой подавленной болью. Воздух стал густым и колючим. Шикадай лежал, вжавшись в матрас, парализованный. Каждый новый всхлип отзывался в его собственном теле острой, ноющей болью. Сердце сжалось в тугой, тяжелый комок. Он чувствовал себя беспомощным. «Подойти? Сказать что-нибудь?» Мысль пронеслась в голове, горячая и тревожная. Но его тело не слушалось. Он не мог пошевелиться, не мог издать и звука. Он понимал Боруто лучше, чем тот сам себя. Показать слабость перед Шикадаем — еще полбеды. Но быть пойманным на этой слабости, знать, что его видели плачущим, — для гордого Удзумаки это было бы унизительно. Это было бы предательством его доверия, пусть и молчаливого. И тогда Шикадай принял свое, тяжелое решение. Он не шевельнулся. Не подал вида, что проснулся. Он просто лежал и слушал как его лучший друг разваливается на части в нескольких шагах от него, и позволял этому проходить сквозь себя, разделяя ее хотя бы так — безмолвно. Утром Боруто и Шикадай вместе спустились на кухню. Темари и Шикамару даже не удивились, когда в их доме появился ещё один ребёнок. Дети быстро поели и побежали в академию, а взрослые так и остались на кухне. — Так они Действительно настолько сильно поругались с Наруто? — Удивлённо спросила Темари. — Да дело даже не в ссоре, Наруто слишком задела правда, что он плохой отец. Спустя несколько дней Шикадай начал замечать другие, более тревожные перемены. Они подкрадывались постепенно, как тени от солнца, но для внимательного взгляда Нара были очевидны. Прежде всего, это касалось Академии. Его когда-то весёлый и беззаботный друг, который обычно вертелся на месте, строил рожицы на скучных лекциях и с азартом спорил с ребятами, теперь сидел с отсутствующим видом. Его энергия, некогда бьющая через край, куда-то испарилась, оставив после себя лишь вялую, почти физическую апатию. Особенно ярко это проявлялось на письме. Шикадай как-то раз бросил взгляд на конспект Боруто и едва узнал почерк. Вместо привычных, хоть и небрежных, строчек страницу покрывали неровные, дрожащие каракули. Буквы плясали, наезжали друг на друга, некоторые слова и вовсе было невозможно разобрать. Видно было, что Боруто писал через силу, с трудом сжимая в пальцах ручку, будто она весила как кузнечный молот. — Что ты здесь написал? — тихо спросил Шикадай, ткнув пальцем в самое нечитаемое место. Боруто вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и быстро прикрыл тетрадь ладонью. На его щеках выступил легкий румянец. — Это… не знаю, — буркнул он, отводя взгляд. — Не пойму. Шикадай ничего не ответил. Он всё понял. Это был не рисунок. Это было отражение его внутреннего состояния — такая же хаотичная, разрозненная и неузнаваемая боль, которую он пытался скрыть под маской равнодушия. И от этой беспомощности, от вида того, как яркий и стремительный Удзумаки медленно угасал, превращаясь в бледную тень себя прежнего, у Шикадая снова заходилось сердце. Он видел, как трещина проходит не только по жизни, но и по самой сути его друга, и не знал, как её залатать. Боруто стал всё чаще исчезать. Фраза «я в туалет», брошенная через плечо, стала его уже дежурной посреди уроков. Сначала Шикадай списывал это на обычные потребности, но частота и продолжительность этих «походов» вызывали тревогу. Пять минут, десять, порой он пропадал на два урока, возвращаясь бледным, с пустым, отрешенным взглядом, будто физически он здесь, а сам остался где-то там, за дверью класса. В конце концов, любопытство — или, вернее, тревога — перевесила врожденную лень Шикадая. Как-то раз, когда Боруто снова бесшумно скользнул к выходу, Шикадай, пробормотав что-то о несварении желудка, последовал за ним скрывая чакру. — Боруто в последнее время какой-то странный. — Произнесла Сарада поправляя очки. — Да он всегда странный. — Отрезала Чочо. Митсуки лишь повернулся к Сараде, он видел ее обеспокоенный взгляд, сам он старался не влезать в то, что чувствовало сейчас его солнце. Боруто сильный, должен был справиться. Туалет в Академии был пуст и звонко эхом отзывался на каждый его шаг. Шикадай замер, прислушиваясь. Ни звука. Ни плеска воды, ни шаркающих шагов. Тогда он использовал маскировку и заглянул над дверью дальней кабинки и замер. Он увидел знакомые кроссовки Боруто.  Блондин сидел на крышке. Его спина упиралась в стенку кабинки, а голова была запрокинута назад. Глаза, широко открытые, были устремлены в одну точку на потолке, но взгляд был пустым, невидящим. Его руки были плотно обхвачены вокруг собственного тела, ладони с силой впились в плечи, будто он пытался удержать себя от развала на части, собрать воедино рассыпающуюся скорлупу. Он не плакал. Не рыдал. Он просто... сидел. Минуту, пять, десять. Полная тишина, нарушаемая лишь прерывистым, почти неслышным дыханием. Это было не бегство. Это было оцепенение. Единственное место, где он мог позволить себе рассыпаться, не собирая осколки тут же, на глазах у всех. Шикадай осторожно, на цыпочках, отступил и вышел обратно в коридор. Сердце сжалось не от жалости, а от леденящего понимания. Его друг не просто грустил. Его друг исчезал. Прятался в крошечной каменной коробке, потому что больше ему было некуда деться от самого себя. И самое ужасное было в том, что Шикадай не мог придумать ни единого слова, которое смогло бы вытащить его оттуда. Шикадай вернулся в класс раньше Боруто. Он уставился в учебник, но не видел ни единой буквы. Перед глазами стоял тот самый образ: пустой взгляд, белые костяшки пальцев, впившихся в плечи и сбитое дыхание. Когда Боруто бесшумно вернулся на свое место, Шикадай не повернулся к нему. Он не задал ни одного вопроса. Не бросил сочувствующего взгляда. Вместо этого он молча протянул ему свою тетрадь с конспектами — те самые, аккуратные, идеально структурированные записи, которые Боруто теперь был не в силах вести сам. Боруто на секунду замер, потом молча взял тетрадь и принялся механически переписывать пропущенный материал. Его движения были медленными, лишенными энергии. С того дня между ними установился новый, безмолвный ритуал. Шикадай стал вести конспекты в двух экземплярах. Он никогда не комментировал исчезновения Боруто и никогда не встречал его вопросом «всё в порядке?». Вместо этого он находил другие способы быть рядом: Он покупал два сэндвича вместо одного и просто клал второй перед Боруто. Он брал его за локоть и почти силой тащил на тренировочное поле, зная, что тот сам уже не проявит инициативы. Иногда поздно вечером, когда в комнате повисала гнетущая тишина, Шикадай начинал говорить. Не о важном, а о ерунде. О новом скандале с участием Кибы, о глупом анекдоте, который услышал от Чочо. Он заполнял пространство нейтральным шумом, чтобы Боруто не пришлось это делать.    Он не пытался вытащить его из тьмы. Он просто сидел с ним рядом в этой темноте, безмолвно напоминая, что он не один. И что однажды, когда Боруто будет готов, Шикадай все еще будет здесь. С тетрадкой, сэндвичем и готовностью молча принять его обратно.    Это молчаливое ритуальное служение длилось неделями. Оно стало таким же привычным, как утренняя сигарета отца или вечерний сериал матери. Но привычка не означала легкости. Шикадай чувствовал, как его собственная энергия медленно иссякает, словно песок в часах. Он был якорем для тонущего корабля, но вес этого корабля начинал тянуть на дно его самого. — Шикадай... Я наверное наскучил тебе уже тут. Я лучше вернусь домой, да и... Мама волнуется. — Однажды утром произнёс Боруто. "Что задумал? Хочет, что бы я сказал, что это не так и что он может остаться здесь? Но я не хочу, мне и моего личного пространства хочется." — Ну... Боруто. — Взготнул Шикадай. — Можешь если что... Остаться? — Неуверенно произнёс юноша, не веря своим словам. Боруто тоже не поверил. — Ой, я всё понимаю. Я правда уже недели две у тебя сижу... Ну и мама скучает, да и Химавари тоже. — Улыбнулся Удзумаки. Он быстро поцеловал Нара в щеку и скрылся, убегая из дома. А Шикадай потер щеку, ошарашенно смотря вслед. — И что это сейчас было?