Желание любви

Близилась ночь. Тысячи звезд рассеялись по иссиня-черному небосклону. Полная луна ярко освещала комнату, погруженную во мрак. В укромном уголке, огороженном высоким дубовым шкафом, позабыв обо всем на свете, предавались пылким ласкам жених со своей невестою. От распахнутого окна веяло ароматом сосны и вечерней свежестью. — Милая моя! Моя Анна! — шептал Владимир. — Когда думаю о разлуке с тобою, мне кажется, я начинаю сходить с ума, целый мир мне представляется серым, мрачным. Но еще больше боли мне причиняет мысль, что так много времени потрачено впустую. Вместо радости, вместо минут счастливого блаженства, я причинял тебе столько горя! Я нахожу, что недостоин тебя, недостоин твоей любви, которая сделалась для меня дороже жизни. Гляжу в глаза твои, вижу в них печаль, и, поверь, мне более всего на свете хочется… — Анастасия! Что здесь происходит? — как гром среди ясного неба раздался вдруг стариковский возглас. Анна вздрогнула. Корф, едва сохраняя внешне спокойствие, усадил ее в стоящее рядом кресло и одернул китель. Изящным жестом откинул темную прядь, упавшую на лоб и, коротко вздохнув, обернулся к Долгорукому. Тот стоял посреди комнаты с полуоплывшей свечою в руках. Его бледное, преисполненное злобою лицо, казалось, дрожало и сливалось в единое целое с рвавшемся вверх огнем. — Ну-с, объясни мне, дочь, что делает… этот… барон Корф в твоих комнатах? Что позволяет себе с княжной? — задребезжал Долгорукий, и нехорошая улыбка искривила его губы. — Я говорила вам, Петр Мих… п-папенька, и позволю себе повториться: Владимир — честный и порядочный человек! Он — мой жених, а завтра станет законным супругом, и он всего лишь… — Порядочный человек не станет принуждать девушек к исполнению неприличных танцев, — сквозь зубы возразил старый князь. — Ему и в голову-то такое не придет!.. Да-да, я прекрасно, во всех подробностях осведомлен о Саломее! Тьфу, какая мерзость, сущий разврат!.. Благородный дворянин не станет соблазнять княжон, пользуясь их затруднительным положением, как он позволил себе в отношении моей несчастной Лизы! А ты думаешь, на Кавказе Корф будет верен тебе? И там найдется красотка… — Папенька, я прошу вас, — простонала бедняжка, закрыв лицо руками. — Петр Михайлович! Я думаю, что настало время… нам с вами серьезно поговорить! — тихо произнес Владимир, проявляя завидное самообладание, и в упор поглядел на князя. — Без свидетелей! Анна поднялась с кресла. Барон оглянулся на нее. — Без свидетелей! Прости, Анна! — отчеканил он. — Пройдемте в кабинет, — после некоторого колебания пригласил Корфа Долгорукий. *** Мужчины уселись за стол друг напротив друга. Оба были бледны. У старого Долгорукого заметно дрожали руки, когда он потянулся за трубкой. Корфу тоже страсть как хотелось курить, но он лишь стиснул зубы и сел прямее. — Анна — ваша родная дочь, Петр Михайлович, — начал Владимир, тщательно подбирая слова. Расставленные на столе в небрежном порядке письменные принадлежности — пресс-папье, подставка с перьями, чернильницы, серебряный сосуд с песком — казались ему в сумраке комнаты зловещей бесформенной массой. — А завтра мне надлежит стать ее законным супругом. Очевидно, что мы с вами любим Аню и желаем видеть ее счастливой. Благодаря вашему содействию, Петр Михайлович, Анна стала княжной Долгорукой, и сие обстоятельство позволит нам беспрепятственно заключить брак. Я безмерно благодарен вам… — Бросьте разводить сантименты, барон! — поморщился Долгорукий. Он нетерпеливо откинулся в кресле и обвел глазами убранство своего роскошного кабинета. — Вы изволите говорить о счастии Анны? О любви?! А сами не желаете соблюсти приличия, тем самым ставите под угрозу репутацию всей нашей семьи! Вы были в комнате моей дочери и не потрудились даже запереть двери! Я шел по коридору и мое внимание привлекли подглядывающие в замочную скважину слуги! Вообразите, какие теперь слухи будут ходить по округе! «Барон Корф развлекается то с одной княжной Долгорукой, то с другой!» — Слуги, слухи… — Владимир едва сдерживался, чтобы не разразиться гневной тирадой. Тяжело вздохнув, он подался чуть вперед и пристально вгляделся в перекошенное злобой лицо собеседника. — Я прошу вас… Я стремлюсь прийти к взаимопониманию и не имею резона более ссорится с вами. Да, я говорю о счастии вашей дочери и моей будущей супруги. Очевидно же, что счастье возможно лишь в спокойной обстановке, в семье, где человека понимают и уважают, где считаются с его мнением… Что же касается Лизы… я объяснял вам, Петр Михайлович: той ночью всё произошло… случайно. Лиза пришла в мою спальню в слезах, и я… — Порядочный человек доставил бы замужнюю женщину домой к супругу, на тот момент еще законному! Вы же, господин барон, пошли на поводу у своей пошлости, своих гнусных страстей! А нынче вы и с княжной Анастасией позволяете себе такое, что слуги встали на дыбы! Я слышал даже, как они шепчутся: мол, еще одна дочь князя Долгорукого — любовница барона Корфа! — Я не вижу смысла далее обсуждать сию тему! — горячо возразил Корф, чуть было не сорвавшись на крик. — Мы с Анной завтра обвенчаемся, и свадьба наша поставит точку на всевозможных слухах и домыслах! Людская молва и сплетни — это то, что меня менее всего интересует!.. Петр Михайлович, позвольте… поговорим по существу: Анна станет моей женой и должна жить в моем доме! Я особо настаиваю на этом! А во избежание недоразумений и ради Аниной безопасности, с нею поселится моя тетушка. Я уже договорился с нею. Надеюсь на ваше понимание… — Вот как, значит… Вы предложили Анне, родовитой княжне, жить в вашем поместье в компании этой… этой… — Именно так! Моей родной тетушки! — Не бывать этому! Не бывать! — выкрикнул старый князь, тяжело дыша, и схватился за сердце. Лицо его исказила брезгливая гримаса. — Моя дочь, княжна Анастасия Долгорукая, будет жить в порядочной семье, окруженная заботою и любовью отца и сестер, и довольно об этом! Владимир был крайне возмущен словами будущего тестя, но в глубине души признавал, что отчасти тот прав. Кандидатура тетушки в качестве компаньонки Анны и его самого не вполне устраивала. А иных родственников он не имел… Тем не менее, Корф считал, что Анна должна учится жить самостоятельно, должна уметь справляться с трудностями, а не зависеть от очередного каприза папеньки, довлеющего над ее волей! Его Анна или, если угодно, Анастасия Петровна Корф должна быть свободна во всех смыслах этого слова, — слишком долгое время она жила в «золотой клетке», исполняя чужие прихоти. Пристально вглядевшись в лицо старого Долгорукого, Корф обреченно вздохнул. Они никогда не поймут друг друга. Никогда! — Увы… Увы, вы не слышите меня и не желаете услышать, Петр Михайлович! — тихо сказал Владимир, поднявшись, и прошел к двери. Ноги его словно налились свинцом, от нервного напряжения и подавляемого гнева в голове кружилось. У порога он обернулся. — Мне очень-очень жаль! Честь имею кланяться… *** Корф вышел первым, едва не хлопнув дверью. Следом за ним, выждав несколько секунд, кабинет покинул и князь Долгорукий. Анна, заметив в коридоре мужчин, бросилась было за Владимиром и нечаянно задела локтем папеньку. Вскоре троица оказалась в гостиной. Петр Михайлович со стоном схватился за сердце и тяжело опустился на софу. К ним подошла залитая румянцем Лиза. Она только что проводила до крыльца князя Репнина и горячо распрощалась с ним. — Ах, папенька, да что с вами? — Корф… Он… меня довел, — прохрипел Долгорукий, одной рукою держась за сердце, а другой пытаясь ослабить воротник сорочки. — Опять Корф! — нахмурилась Елизавета и бросила полный укора взгляд на застывшего у порога Владимира. — Да, дочь, всё он… Помоги мне перебраться в комнаты… Лиза с Петром Михайловичем удалились. Барон решительно взялся за ручку двери и тут же отпустил ее: что-то все еще держало его в этом доме… — Завтра наша свадьба, — с горечью в голосе проговорил Корф и обернулся к невесте. — Знаменательное событие, самое важное в моей жизни! Событие, о котором я тайно мечтал… всю сознательную жизнь, но… Меня мучает один вопрос, он совершенно не дает мне покоя! Скажите мне, Анна… Анна… почему вы так поступили тогда? Вернули мне кольцо… Это было чудовищно! Больно!.. Я пытался оправдать вас, но до сих пор не понял до конца вашего поступка… — Владимир, я… — А после, — перебил Корф Анну, — я бросился спасать вас, уже ни во что не веря, ни на что не надеясь. Думал: спасу и отпущу… От себя… Анна стояла перед Владимиром, низко опустив голову. Ему казалось, что она вот-вот переломает себе все пальцы: так сильно хрустела ими. Он, желая утешить ее, мягко коснулся покрасневших ладоней, но она отдернула руки и отступила на шаг. Тяжелые воспоминания захлестнули ее. — Я испугалась… того, что вы можете стать прежним: жестоким, непрощающим… Ежели я вдруг когда-либо провинюсь перед вами… Мало ли… Жизнь долгая… Я боялась, что вы так же упрекнете меня, как и Сычиху, как и Петра Михайловича… Я боялась, что когда-нибудь вы снова возненавидите меня… Думала, вы не научились прощать… Это меня не оправдывает, но… — Я не испытывал к вам ненависти, Анна! Я… всегда любил вас, любил… и боялся собственных чувств! Я, поверьте, никогда… никогда не причинил бы вам зла. В эту минуту в гостиную вошла служанка с метелкой в руке, видимо, намереваясь прибраться. Корф грозно зыркнул на нее, и та, трепеща от страха, скрылась за дверями. — Я… я уже все поняла… тогда… в подвале! — Анна в волнении не заметила ни служанки, ни сердитого взгляда барона. — И когда вы спасли меня, взломали эту дверь, я только тогда… п-поняла, что вы способны по-настоящему любить, п-прощать! Я… каюсь, Владимир! Я очень-очень виновата пред тобою… Я не могу подобрать слов, они все неуместны… Прости меня, прости… Анна, судорожно всхлипнув, бросилась Владимиру на шею. — Ну будет, будет, всё, всё… Наворотили мы с тобою дел, а я… я особенно, — торопливо проговорил Корф, прижимая любимую к себе. Он знал, чувствовал, что они еще долго будут просить друг у друга прощения… Месяцы… Годы… Понимал, что им не перечеркнуть сейчас одним словом, нынешним разговором прошлое: не так-то легко отпустить все взаимные обиды. Знал, что еще не раз они коснутся этой болезненной темы. Барон глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Родная моя! Мы многое пережили, и завтра соединим наши судьбы, чтобы быть всегда вместе: и в горе, и в радости, и в разлуке… Понимаешь, Аня? Корф слегка отстранился и принялся покрывать частыми поцелуями ее лицо, брови, щечки. — Анна, я очень беспокоюсь, — прервав ласки, вновь заговорил он. — Как ты тут останешься… С папенькой! Прошу: постарайся не нарываться на конфликты. Нервы дороже. А я, как только вернусь, по праву супруга потребую, чтобы ты жила в поместье. — Меня учишь, а сам… снова повздорил с папенькой! — Анна подняла голову. Глаза ее были влажны и печальны. — Ну такой вот я! А ты — другая… Внешне холодная, спокойная… Умеешь держать себя в руках. А я пытался с ним договориться, прийти хоть к какому-то взаимопониманию, но, увы, тщетно! Бесполезно, Анна! — Я понимаю тебя, Владимир… С ним очень сложно! Очень! Ты прав: когда ты вернешься, мы поселимся в нашем поместье или в Петербурге на Фонтанке, а с Долгорукими будем видеться лишь по праздникам. И все будет прекрасно! Я верю, что мы будем жить долго-долго и очень счастливо! — Анна нежно обняла Владимира и прижалась лицом к его груди. — Скажи… Что нового в поместье? Что Варя? — С Варварой все в полном порядке: хорошеет с каждым днем! Обещала навещать свою принцессу в заточении! — Корф улыбнулся. — Ну а так… Что в поместье?.. Уволил я наконец Карла Модестовича, нашел нового управляющего… э-э некого Мартынова. Он хорошо знает свое дело, приятен во всех отношениях, женат, имеет дочерей. Поместье наше в надежных руках!.. Полину я отправил в театр… — Надежный управляющий — это прекрасно! Полину отправили в театр? К Сергею Степановичу? — Нет, не к Сергею Степановичу! В Михайловский… После всего, что я узнал про Оболенского, как он обошелся с тобою в трудную минуту, я не желаю более иметь с этим человеком никаких дел! — Ах, Владимир, — укоризненно покачала головою Анна. — Именно так! Знаю, что у него был приказ от Бенкендорфа, знаю, что мстили мне! Но уж Сергей Степаныч мог бы что-то придумать для тебя! Мог бы! Если б захотел! Хотя… Господь всё видит, Он и отвратил тебя тогда от пути актрисы! Всё к лучшему, Анна, но Оболенского я более видеть не желаю! Жених с невестой помолчали. У нее на языке вертелись слова о необходимости прощать, а он тем временем мучительно размышлял обо всем, что было так или иначе связано с Оболенским: о Саломее, об обличительной речи князя, о его попытках устроить Анину судьбу… Анна первая нарушила молчание. — Владимир, отчего у нашей любви столько препятствий? Я так устала… — Мне кажется, любовь нужно выстрадать, чтобы в будущем… В нашем совместном будущем… ценить и преумножать наши чувства… Я любил, люблю и всю жизнь буду любить только тебя! — Корф мягко положил руки ей на плечи и поглядел прямо в глаза. — А сейчас… будь что будет! Бежим ко мне… К нам, Аня! В такой момент и застала их Лиза. — М-м-м… Анна, прошу прощения! — пролепетала она. — Папенька зовет… Требует тебя сию же минуту! Корф бросил на Елизавету недобрый взгляд, отпустил Анну и мысленно махнул на все рукою. Апатия и отчаяние вновь овладели им. — Елизавета Петровна, Анастасия Петровна, приятных вам сновидений! — церемонно проговорил он. — И мне пора. Позвольте откланяться! Лиза поспешно присела в книксене и отвела глаза. «А ведь когда-то и меня он… целовал и обнимал, нежно и с любовью, — думала она, терзая дрожащей рукою манжет блузы. — Да… почти с любовью… Ах, какая у нас была волшебная, страстная ночь! Владимир стал моим первым мужчиной… Я никогда не смогу его забыть… С Мишей мне хорошо, спокойно, но не столь волнительно… Я люблю Мишу, он мне приятен, но… Отчего, отчего так? Гляжу на барона, и ноги подкашиваются. Сердце бьется с такой силою, что в груди больно…» Анна медленно подняла голову и прочла в очах Лизы нечто похожее на смятение, зависть и ревность. Едва не задохнулась, представив Владимира и Елизавету в объятиях друг друга. Дело прошлое, но… Прошлое не поддается забвению!.. И так неловко стало Анне, словно она провинилась в чем-то перед сестрою. Она через силу улыбнулась жениху. — Покойной ночи, Владимир! До завтра! При Лизе их прощание вышло сухим и сдержанным. *** В полутемной комнате мерцала лишь лампада в красном углу, да небольшой напольный светильник мягко озарял ложе Петра Михайловича. Дочери предстали перед лежащим на высоких подушках отцом. Он старался не глядеть на Анну; одним словом, вел себя так, словно ее рядом нет. — Как ты полагаешь, Лизонька… Мне вот в голову пришла одна… кхм… кхм… занимательная мысль… Почему Корф, знаток оружия, не заметил, что оно заряжено?.. Он ненавидел меня, а досталось Андрею! — Папенька, мы уже давно выяснили, что Владимир не виноват: маменька зарядила пистолеты… Или вы хотите сказать, папенька, что он с самого начала знал, что они заряжены? — нахмурилась Елизавета. — Вывод напрашивается сам собою, — продолжал упорствовать старый князь, по-прежнему «не замечая» Анны. — Почему пистолет выстрелил именно в Андрея, именно в его руках? — Здесь Анна, папенька! — с укором в голосе напомнила Лиза. — Пусть слушает, да на ус наматывает… И держит ухо востро! Княжна Анастасия начала задыхаться от гнева. — Владимир ни в чем не виноват! Князь Репнин уже всё доказал, — тихо возразила она. — Вам этого мало? Сколько можно?! Я не позволю вам, Петр Михайлович… — Ш-ш-ш, — замахала руками Лиза. — У папеньки сердце… — Лизонька, дочка, оставь нас… Лиза бросила на сестру умоляющий взгляд и покинула комнату. Анна подошла к отцу ближе и остановилась у его изголовья. — Откуда вам известно про Саломею, Петр Михайлович? — спросила она. — Полина рассказала. Мне доподлинно известно, как вы обе перед ним танцевали, а потом он ее… на столе!.. Негодяй! Анна закрыла лицо руками. — Я так больше не могу! — сдавленным голосом проговорила она. — Откуда в вас столько ненависти к моему будущему супругу?! Простите… я п-пойду к себе… Покойной ночи, Петр Михайлович! *** В предсвадебную ночь Анне не спалось, и она вновь предприняла попытку сбежать к жениху, но слуги Петра Михайловича не дремали. Они застали отчаянную княжну возле балкона на первом этаже, когда та, подобрав пышные юбки, уже закинула ногу на балюстраду… А еще через полчаса Анну остановили возле запасного выхода у кухни Долгоруких, куда провела ее сердобольная кухарка. Но едва Анна, удрученная и подавленная, вернулась в свою опочивальню и прикрыла за собою двери, как одна из створок бесшумно отворилась, и на пороге возник запыхавшийся Корф. — Итак, милая… Салоп в руки, на ноги сапожки, и… за мною! Анна лишилась дара речи. — Это… это вы?! — наконец выговорила она. Сапоги барона были мокры от росы, мундир на груди распахнут, темные пряди слегка растрепались и свисали на лоб, на губах играла озорная улыбка. — Ну а, по-вашему, кто ж еще способен на безумства?.. Владимир вывел Анну через потайной ход, о существовании которого она ранее не догадывалась. Минуту спустя они оказались в саду Долгоруких, быстро миновали его и пролезли через небольшую дыру в ограде. — А я уж два раза пыталась бежать, — прошептала Анна, крепко держась за руку Корфа. Она страшно гордилась им: какой он смелый, умный, предприимчивый, настойчивый… Несмотря на авантюру, затеянную ее суженым, она чувствовала себя как никогда защищенной. — И тебя поймали? Да? Так я и знал! Долгоруковские слуги всегда славились особенной хитростью… Погоди… Как ты пыталась? — Через балкон хотела пробраться… через тот, что на первом этаже, возле винтовой лестницы. А во второй раз — через кухню. — Авантюристка! — произнес Корф с нежностью. Любовь к невесте, казалось, переполняла его, сводила с ума, а мысль о скорой разлуке с Анной ввергала в безграничное отчаяние. — Авантюристка… Ровно как и вы, Владимир… Куда мы теперь? В наш дом? «Как же хорошо она сказала: в наш дом», — подумалось ему, и на сердце сделалось легко, радостно. — Уж почти утро, милая! — сдержанно улыбнулся Корф. — Скоро рассвет, нам нет смысла туда идти. Я уеду сегодня, Анна, надолго… А ты останешься… Не стоит обострять отношения с отцом! Но мы погуляем с тобою пару часов, пройдемся вон той дорогой… Гляди-ка, как она светла: луна и звезды освещают нам путь! — Не подозревала я, что вы, Владимир Иванович, такой романтик! — задумчиво проговорила Анна, вглядываясь в сумрак ночи, в изгиб пустынного проселка, озаренного мягким светом небесных светил. Прохладный лесной воздух, наполненный весенними ароматами, дарил чувство умиротворения и покоя, а покрытые молодыми почками ветви деревьев, казалось, медленно покачивались в такт тихой музыке, что звучала теперь в душе Анны. Судьба подарила жениху с невестой незабываемую ночь, полную откровений, веселья и нежности. Анна и Владимир, держась за руки и прогуливаясь неспешно, предавались беспечной беседе, словно вовсе не им предстояла завтра долгая разлука… Многие их реплики начинались со слова: «А помнишь?..» Вспоминая о своих детских проделках, они смеялись до изнеможения, а отсмеявшись, падали друг другу в объятия и вновь продолжали путь. — Мне никогда еще не было так хорошо! — взяв Владимира под руку, тихо призналась Анна. Барон остановился. — Правда? Никогда-никогда? — загадочно спросил он, уже не пряча счастливую улыбку. — Никогда! — А как же твое первое признание на софе в Петербурге? Я тогда не мог поверить, что… тебе со мною вправду хорошо… Анна смущенно отвернулась и закусила губу, вспомнив их первые трепетные поцелуи в петербургской гостиной. Как она тянулась к Владимиру, моля взглядом не отталкивать ее, помочь забыть все ужасы, происшедшие за последние два дня: дом терпимости, госпожу де Воланж, домогательства похотливого графа и побег в никуда… Как щедро тогда Владимир дарил ей свою ласку, стремясь согреть ее душу и сердце, и разрушить ту стену недоверия и холодности, которую так старательно воздвигал долгие годы… — Ах, Владимир! — воскликнула она. — Подумать только: наша жизнь только начинается, и впереди много-много таких вот светлых радостных дней… — Угу… Скажи, когда ты догадалась, что я… кхм… как бы это сказать?.. Что я… неравнодушен к тебе? Анна помолчала немного, остановилась, подняла с земли сосновую ветку и принялась вертеть ею в руках. «Всё-то он желает знать, — улыбнулась она про себя. — И сколько робости в голосе…» — Ну… Этого я вам не скажу-у… — Почему? Быть может, мне нынче так хочется отвлечься от тяжелых дум и поболтать о чем-нибудь милом и романтичном, — помрачнев, проговорил Владимир. — А ты лишаешь меня сего удовольствия! — Простите! Просто… это немного неожиданно для меня… Наш разговор… И я даже не знаю, как от-тветить на ваш вопрос. — Анна посмотрела на залитый лунным светом профиль Корфа и смущенно улыбнулась. Мужчина же казался грустным и напряженным, ждал ответа. — Я всегда знала, чувствовала, что вы весьма и весьма неравнодушны ко мне… — Хорошо, Анна, оставим это! Мне не следовало вас спрашивать, ибо это несколько… бестактно, — тихо сказал он и лицо его сделалось мрачнее прежнего. Сердце болезненно сжалось: воспоминания вновь захлестнули его. О, силы небесные! Каким же мелочным и жалким, должно быть, он казался Анне, когда велел ей «прислуживать и танцевать для господ»! Как смешон он был тогда, как лелеял желание во что бы то ни стало разоблачить перед другом «завравшуюся холопку»! О, да! Он видел перед собою «благую» цель: разлучить Анну с Михаилом, и совершенно не думал о последствиях. Не предполагал даже (а если и предполагал, то старался заглушить голос совести), что Анна могла сломаться, отчаяться, сотворить с собою нечто страшное, непоправимое; что дворовые и музыканты мужеского пола, ставшие нечаянными свидетелями сего безобразного зрелища, потеряют к Анне всяческое уважение и начнут воспринимать ее лишь как объект для любовных своих утех… В последнее время Корф особенно остро ощущал свою вину перед Анной, перед Мишей и искренне дивился их любви, всепрощению и великодушию по отношению к нему. Владимир внезапно переменил тему и признался Анне, что с утра он побывал на могиле Ивана Ивановича. — Ты не поверишь, милая моя, я беседовал с ним, словно с живым, и чувствовал рядом его присутствие. Я надеюсь, что он там… на Небесах… благословил нас с тобою. Я всерьез задумался: а как бы отнесся к нашему браку мой отец, будь он жив? Благословил бы нас? Или тоже всячески чинил нам препятствия, как и Петр Михайлович? Анна печально вздохнула и слегка повела плечами. Какую тему они затронули… На душе стало сумрачно, а минуту назад всё было так хорошо… — Я до сих пор не могу понять, — продолжал размышлять вслух Владимир. — В голове не укладывается! Всю жизнь зная о настоящем твоем происхождении, к чему отец тебя готовил? В актрисы? В вечные содержанки? Дочь друга, князя!.. Разлучил дочь с матерью, записал в крепостные, а чего ради? — Действия вашего батюшки вполне можно понять, оправдать, Владимир! — тихо возразила Анна. — Он опасался, что Марья Алексеевна причинит мне вред… — Отец вполне мог бы сделать тебя свободною, оформить над тобою опекунство, представить всем дальней нашей родственницей. И Марья Алексеевна не смогла б ни о чем догадаться… Разве не так? Спорить Анне совершенно не хотелось, угомонился вскоре и Владимир. Некоторое время они шли молча, держась за руки. Вдалеке вдруг замерцали огни невысокого здания. Это был трактир. Когда они поравнялись с ним, Анна, радуясь, что в сумерках нельзя было разглядеть ее пунцовых щек, предложила зайти внутрь и снять комнату. Корф смутился. Не ожидал он от нее подобного предложения. Между тем, оно показалось ему весьма заманчивым: после свадьбы, скорее всего, не будет никакой возможности остаться с Анной наедине… — Ты молчишь, и, должно быть, очень скверно обо мне думаешь? — полушепотом спросила она, и в ее голосе явственно послышались слезы. — Это вовсе не так, милая! Но сама идея… кхм… не очень хорошая… Ты, конечно же, можешь завернуться в шаль, тебя никто не узнает, а обо мне по всему уезду поползут сплетни. Нет-нет, пойдем отсюда скорее, от греха подальше… Анну очень тронуло смущение жениха: оно явно послышалось ей в его голосе, ставшим внезапно робким и очень мягким. Она ощутила вдруг необъяснимую нежность к этому сильному и властному человеку. Внезапно всколыхнувшее душу чувство заставило Анну приподняться на носочки, осторожно обнять Владимира за шею и коснуться губами его щеки, слегка тронутой щетиною. Владимир сказал Анне полуправду. Его мало тревожили досужие сплетни, но у них в запасе оставалось всего полчаса. А целомудренная неискушенная его невеста не представляет еще, что это значит: ночь любви. Полчаса — так мало, ничтожно мало. К тому же, Анна — пока не жена ему, а он дал себе зарок… Но непокорное тело его и душа, растревоженные робким поцелуем и неосторожными словами невесты, требовали любви… Корф, свернув с Анной на поляну, обрамленную молодыми елями, подвел ее к старому дубу, стоявшему особняком. Слегка отклоненный назад ствол могучего дерева принял Анну в надежные свои объятия, а Владимир, припав к земле, принялся с упоением целовать ей ноги… Она смутилась, запротестовала. Тогда он поднялся с колен, стал осторожно касаться губами ее лица, шеи. И губы его казались ей слаще меда, объятия и ласки — жарче, нежнее прежних. Но он все же старался держать себя в руках, умом понимая, что нужно остановиться и проводить Анну до дому, пока ее не хватились. Где-то вдали журчал ручей, вольный ветерок колыхал простиравшееся между деревьями море пролесок и крокусов, что проросли сквозь покров из прошлогодних листьев. Лес незаметно светлел, гасли на алеющем небе звезды. Лишь луна не желала покидать своего поста — загляделась она на лесную поляну, на два слившихся в поцелуе силуэта, ловя тихие счастливые вздохи, внимая приглушенному любовному шепоту… Но вот Корф легко приподнял Анну над землею, и, сотворив виртуозный поворот, поменялся с нею местами. Приник спиною к дереву и попросил тихо: — Целуй меня… На Кавказе выживу, лишь помня твои ласки, твою любовь… *** Проводив невесту до самой ее спальни, Владимир на верном своем Барсе, что терпеливо дожидался хозяина у опушки леса, воротился домой, где им вновь овладело дурное расположение духа. Несмотря на неимоверную усталость, на ломоту во всех членах, спать барону не хотелось. От нечего делать он заглянул к мирно спящему Репнину. В его комнате на столике возле кровати тускло горела свеча, и Владимир разглядел висевший на дверце гардероба свадебный костюм Михаила, состоящий из белого парадного кителя и светлых брюк. «Миша, как и я, восстановлен в чине, однако, адъютантство ему уже не светит. По моей вине, моей глупости! — вздыхал Корф, глядя на озаренное светом затухающей свечи безмятежное лицо спящего друга. — Что готовит ему Государь, остается неизвестным… Моя вина перед Мишей безмерна! Мне так неловко в обществе Лизы: я всякий раз читаю в ее взгляде упрек и нечто такое… женское, интимное, неподвластное ее разуму…» До самого рассвету бродил Корф по дому, предаваясь воспоминаниям… Вся жизнь, начиная с раннего детства, проносилась перед его мысленным взором. И все родные и близкие, живые и почившие, мерещились ему в полутемных уголках особняка: красивая ласковая маменька, молодая пухленькая Варвара, нянька его… Казавшийся всегда образцом для подражания отец… И Анна, конечно же, Анна… Отцовский кабинет встретил Владимира сырой прохладою: одна из створок окна, выходящего в сад, оказалась распахнутой. Он прикрыл ее, обернулся к столу и тяжело опустился в кресло… Несколько месяцев назад, «насладившись» чувственным танцем Анны, он сидел в этом самом кресле, словно на скамье подсудимых; чувствовал, как его сжимает в тиски страшное отчаяние. Это были, пожалуй, самые тяжелые минуты в его жизни: минуты осознания своей безмерной вины, своей любви, единственной на всю жизнь. «Как же не ко времени мой отъезд, — сокрушался Владимир. Он полулежал в кресле, плотно смежив веки. Его понемногу одолевал сон. — Именно теперь, когда я, как никогда, необходим Анне, когда наши с нею отношения едва наладились, когда мы стали немного понимать друг друга, когда она нуждается в моей опоре и поддержке, — именно теперь мне необходимо ехать!» Связав навсегда свою жизнь с княжной Анастасией, с ее внезапно объявившимися проблемными родственниками: семейством Долгоруких и Аниной матерью Марфой, Владимир понимал, что обрекает себя на трудности гораздо более серьезные, чем если бы он женился на сироте и своей бывшей крепостной Анне Платоновой… Сколько же выдержки и терпения потребуется ему, чтобы, балансируя между любовью к будущей жене и сложностями, исходящими от ее родных, выйти победителем: остаться любящим, не сломленным и раздавленным морально, не озлобленным на жизнь, человеком. С некоторой долей обреченности повторно принимая Присягу, Корф отдавал себе отчет в том, что едет на Кавказ уже не ради военной карьеры, как это было раньше, и не ради того, чтобы забыть Анну или принять смерть, а ради чести, — едет, потому что никак нельзя поступить иначе: разве станет он вновь добиваться аудиенции у Государя и просить отменить Приказ? Он сам напросился на Кавказ, будучи в расстроенных чувствах… Тревожась и мучаясь, предаваясь воспоминаниям, барон так и уснул за столом, уронив голову на руки, а проснулся солнечным утром, когда Варвара принялась будить его. — Уж проснитесь, проснитесь, барин! — ворковала она, едва касаясь рукава хозяйской сорочки. — Нынче ваша свадьба… Корф, морщась от яркого солнечного света, лившегося из окна, приподнял голову, с силой растер ладонями помятое лицо и, едва раскрыв глаза, заметил на пороге кабинета бодрого, выспавшегося Репнина. Тот был уже при полном параде: в белом кителе с аксельбантами, накрахмаленной сорочке и тщательно выутюженных брюках. — Ну что ж, Володя, — проговорил князь, сияя улыбкой. — Распрощаемся с жизнью холостой? Владимир, недовольно щурясь, попытался подняться. Но ощутив болезненную слабость во всем теле, обмяк в кресле. Прикрыл глаза. Более всего на свете ему хотелось спать. — Дарья, квасу барину! Скорее, — шепнула Варвара молоденькой служанке, не сводившей глаз с бледного лица Владимира Ивановича. Та, очнувшись и мотнув русой косою, опрометью бросилась исполнять поручение, едва не сбив с ног Репнина. — Полегче, полегче, — рассеянно пробормотал князь, машинально придержав девицу за локоть. — Да поживее! — прикрикнул он, когда служанка стала пятиться к двери, бормоча извинения. — Ребенок, сущий ребенок! Ей, барин, и пятнадцати нет еще, — тихо пояснила Варя. Князь, неопределенно махнув рукою, подошел к Владимиру. Тот все еще сидел в кресле с закрытыми глазами. — Володя! — негромко позвал Михаил. — Володя, ну что с тобою? Владимир не отвечал. Он снова был в объятиях морфея и во сне ощущал себя счастливым. Видел он перед собою Анну, пляшущую в белом платье. Она порхала по зале словно мотылек в такт негромкой музыке. Картинка мгновенно сменилась, и они с Анной оказались вдруг на живописном берегу озера. На ней был тот же белый наряд, белая накидка. Он привлек ее к себе, поцеловал. Она ответила на его ласку… — Барин, ох, барин, примите-ка квасу! — послышался Владимиру сквозь сон голос Вари. — Пора уж просыпаться! И в церковь ехать…