Желание любви

Анна спала беспокойно, просыпалась, начинала молиться и задремывала снова. А рано поутру ее разбудила служанка. Анне приснилась маменька Марфа, и по пробуждении она явственно ощутила прикосновение влажной от слез щеки маменьки к своему лицу. Оборвав щебет суетливой служанки, Анна велела в течение получаса ее не беспокоить и, не вставая с теплой постели, предалась воспоминаниям… С маменькой Анна успела повидаться лишь однажды, когда Владимир находился под стражей, а она в сопровождении Миши и Лизы добралась до острога, где Марфа томилась в заточении. Лизавета в тот день посоветовала Анне надеть светлое праздничное платье с пышными рукавами и скромным вырезом. Михаил, застыв на месте от восхищения, долго не мог отвести от нее глаз. В его лучистых зелено-карих очах читалась сложная гамма чувств: и смущение, и мольба о прощении, и затаенная грусть… Спасла будущего супруга от окончательного замешательства Лиза, подкравшись к нему сзади и прикрыв ладонями его лицо. … Острог. Холодный простор одиночной камеры с низким потолком. Недоумение в глазах кутающейся в цветастый платок Марфы… Как? Анна, та самая Анна, воспитанница покойного барона Корфа — ее родная дочь?! Князь Репнин и Лиза, стоявшие позади Анны, подтверждают: да, сомнений нет — дочь, кровная дочь. Марфа медленно подходит к Анне и некоторое время молчит, подслеповато щурясь. Долго вглядывается она в столь знакомые черты, трепетно водит рукою по лицу дочери, и наконец обнимает крепко, целует свою «крошку». Миша и Лиза, переглянувшись, выходят из камеры. — Как ты красива, дочь, как изящна, мила! — бессвязно лепечет Марфа. Сумятица мыслей не дает ей сосредоточиться. — Не плачь, только не плачь, милая Анна! Надеюсь, меня освободят, и я окружу тебя заботой и любовью, которой ты была лишена… Только не бросай меня, дочь, не оставляй меня одну в этом унылом страшном месте! О, как же долго я жила без тебя! Едва не лишилась рассудка, когда тебя потеряла… Анна тихо рыдает, лаская маменьку, шепчет, что ей непременно помогут, не бросят на произвол судьбы. — Ты — нежная, добрая и совсем еще молодая, ты еще будешь счастлива, маменька! А я… я… скоро выхожу замуж… Кто мой жених? Владимир Корф! Ах, ты знаешь, мама… он какой?.. Такой… Непредсказуемый, сложный, но добрый, родной и бесконечно любимый мною! Маменька, когда ты узнаешь его ближе, ты все поймешь… С тех пор, как не стало Ивана Ивановича, многое изменилось… Да что с тобою, маменька? При упоминании сего имени у Марфы еще пуще мутится в голове, и перед глазами тотчас возникает образ ее покойного хозяина, Корфа-старшего, что прикрывал связь Петеньки Долгорукого с нею, крепостной девкой. — Владимир Иванович? Твой жених? — испуганно переспрашивает Марфа. — Да, маменька, и я теперь… княжна! Петр Михайлович признал меня дочерью! Лицо Марфы покрывается багровыми пятнами, затем заметно бледнеет. Она садится на деревянную скамью, тянет руку к сердцу. Впалые щеки ее приобретают землистый оттенок. Анна встает перед маменькой на колени и, обняв ноги ее, горячо уверяет, что все будет хорошо: она непременно что-нибудь придумает. Сычиха-то жива, и это обстоятельство существенно смягчает ее, Марфы, вину. — А Петенька… Петр Михайлович… он… он поможет? Вызволит меня отсюда? Анна встает, протягивает матери руки, побуждая подняться со скамьи, и крепко сжимает ее подрагивающие плечи… Щелкает затвор, слышится скрип двери, в проеме которой возникает жандарм, и несчастная женщина приходит в чувство: до нее доходит, что свидание с дочерью окончено! А они так мало успели сказать друг другу! Свидятся ли они еще когда-нибудь? — Будь счастлива, Настенька, — поспешно крестя дочь дрожащей рукою, лепечет Марфа. *** …О встрече с маменькой Анна поведала Владимиру, когда тот провожал ее ночью до поместья Долгоруких. Он старался внимательно слушать невесту, но ощущая непомерную усталость, с трудом поддерживал разговор. — Я пытался разузнать, где она теперь?.. В том остроге ее уже не оказалось: мы с Репниным давеча наведывались туда. Но, увы, не успел я довести дело до конца… — признался Корф. Он не стал посвящать невесту в неприятные подробности: начальник острога проговорился о том, что не так давно в темнице побывали люди Петра Михайловича Долгорукого, после чего Марфа исчезла в неизвестном направлении. — Миша пообещал помочь. Не волнуйся, всё наладится, Анна! Последняя фраза была произнесена с таким чувством, с такою нежностью, что Анна едва не заплакала… С трудом сдержалась и долго глядела в родные глаза, казавшиеся темными в предрассветных апрельских сумерках. — Спасибо, спасибо, Владимир… Я не смела заговорить с тобой об этом раньше… На тебя и так столько всего свалилось. Но ты… сам… догадался… Я очень-очень тронута! А Миша… он для нас с тобою как брат, правда? — Я в нем уверен! — отвечал Корф и споткнулся о кочку. Он успел вовремя подобраться — оперся о руку Анны и удержался от падения. Сконфузился. Так не хотелось ему признаваться невесте, что он смертельно устал и валится с ног… *** Долгорукие и Репнины из-за траура по Андрею не планировали пышных многолюдных церемоний. Корф, конечно же, был солидарен с ними. Он и сам давно мечтал о тихом празднике в малоизвестной деревушке. Венчание было намечено на Красную горку, на первое воскресенье после православной Пасхи в Воскресенском Смольном соборе, в одном из старейших храмов Петербурга. Возле собора собрались желающие поздравить молодых. Это были близкие и дальние родственники, друзья и знакомые Репниных и Долгоруких. Со стороны Корфа приглашены лишь Варвара, Сычиха и несколько его приятелей по кадетскому корпусу. Михаил и Елизавета, Владимир и Анна в сопровождении свидетелей и шаферов медленно прошли вглубь храма и встали перед алтарем. Вскоре показался и священник, высокий и грузный, с длинной черной бородою. Он внимательно оглядел женихов и невест, будто желая убедиться, что по сердцу они выбрали себе суженных, не по принуждению. Минуту спустя, удовлетворенно кивнув, батюшка огладил бороду, осенил всех широким крестом и звучно, на весь храм, произнес: — Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Анна подняла глаза на Владимира. «Как же я люблю… люблю тебя!» — говорил ее теплый лучистый взгляд. Он ответил ей грустной, еле заметной улыбкой: «Любовь моя и печаль… Вся моя жизнь… принадлежит только тебе… Лишь бы ты была рядом…» Лиза пламенным взором окинула своего суженного. «Милый, милый Миша… У нас так много общего! — казалось, хотела сказать она. — Я буду счастлива с тобою!» Репнин значительно переглянулся с невестой. «С этой минуты начнется новая жизнь… с чистого листа! — думал он. — К прошлому нет возврата! Все будет хорошо. Я восстановлен в чине. А там, глядишь, Государь назначит меня…» Мечты его о будущей блестящей карьере прервал голос батюшки: — Господи, Боже наш, славою и честию венчай их! Слова священника, подобные раскату грома, отозвались в сердцах будущих супругов и их гостей. Десятки пар глаз устремились к алтарю, и в этот самый миг почудилось всем присутствие Божие… Шаферы чинно стояли за новобрачными и держали над ними венцы, символизирующие долгую супружескую жизнь… Венцы, означающие шествие мужа и жены на протяжении многих лет рука об руку — и в горе, и в радости. — А ты говорила, что Корф с Лизой повенчаются, — послышался вдруг громкий шепот. Барон обернулся — так он и знал: его кухарка с его теткой шушукаются! Ох уж эта тетушка с ее нелепыми видениями! Хорошо, что Аня не верит в этот бред! Или верит?.. Он пристально поглядел на свою невесту: она спокойна, задумчива, словно ушла в себя, в одной руке держит свечу, другою крестится. Нежный ее профиль хорошо различим под свадебным убором из тончайшего тюля, глаза блестят… Корф перевел взгляд на Елизавету, стоявшую по левую руку от князя Репнина. Тонкая, понимающая, поистине женская улыбка освятила ее лицо. Владимир едва заметно кивнул ей и прикрыл веки, словно сказать желая: «Все будет хорошо, Лиза…» Михаил переглянулся с другом. Его глаза выражали преданность, некоторую виноватость и… сочувствие. Владимир поджал губы и устремил взор к иконам. — Грустит наш барин… А что ж радоваться-то? Вместо медового месяца… Кавказ, — вновь послышался за его спиною Варин шепот. — Я видела… дорогу дальнюю, серые глаза печальные… — начала Сычиха. Гости взволновались, зашикали, и она умолкла. Между тем венчание шло своим чередом. — Венчается раб Божий Владимир рабе Божией Анастасии… Барон невольно напрягся. Анастасия?.. Рядом с ним стояла его любимая Аня, Анна Платонова, его крепостная, по его воле получившая свободу. Его всё вполне устраивало, пока смерч по имени Петр Михайлович не вмешался в их жизнь: сначала едва не разлучил их навсегда, поставив нелепый ультиматум, а после признал Анну своею дочерью, княжной Анастасией Долгорукой… Свершилось! Самая очаровательная, смелая, умная и непредсказуемая женщина на свете всё же стала его женой! А когда-то Корф не смел даже мечтать об этом… *** Барон с баронессой под благодатный перезвон колоколов вышли из храма, миновали паперть. Корф задержался у ступеней, залюбовавшись любимой супругой. Ему хотелось запечатлеть в памяти каждую черточку ее утонченно-красивого лица, на котором читалось умиротворение. Казалось, она преодолела путь длиною в тысячи верст и наконец обрела покой. Пестрая толпа перед молодоженами расступилась, и Корфа толкнула в бок невесть откуда взявшаяся старая цыганка. На ней было черное платье, подол которого волочился по земле. Образ дополнял ветхий цветастый платок с кистями, небрежно накинутый на плечи. — Желаешь знать свое будущее, барин? — бесцеремонно спросила она, приняв червонцы, протянутые Анной. Монеты моментально исчезли в складках юбки. — Нет! — отрезал Корф, стиснув руку жены, и отступил назад, чтобы обойти цыганку. — Десять детей жена родит, — голосом прокурора изрекла старуха. Она надвигалась на супругов своим грузным телом и не позволяла им пройти. — Десять? Неужели?! — Голос барона был полон сарказма. — Умерь свою спесь! Анна испуганно ахнула и с силой сжала локоть мужа, дабы отвлечь его от резких слов пожилой женщины. Спросила тихо: — Это п-правда? Десять детей? Цыганка загадочно молчала, буравя мужа и жену своими черными очами. Корф с досады поморщился и нетерпеливо потянул супругу за руку. — Анна, пойдем скорее! Нас ждут! — Да, Владимир… Но она сказала… — Бред, бред полнейший! — Но почему, Владимир? Разве у нас не может быть десять детей? — хитро улыбнулась баронесса. — Помнишь, когда ты делал мне предложение, ты сказал, что хочешь видеть нас женатыми, счастливыми, с кучей маленьких детишек? Кажется, с этой минуты твое желание начинает сбываться… Анна, ведомая недовольным супругом, украдкой обернулась в сторону нищенки, но той уже след простыл… — Мои желания тебе и так известны, милая моя, безо всякого предсказательного вздора! — По правде говоря, я хотела узнать у цыганки о маменьке… о Марфе. Владимир тяжело вздохнул. — Примите мои поздравления… — Это Петр Михайлович подошел к ним. Он был сильно бледен, явно не здоров, а во взгляде его промелькнуло нечто вроде… раскаяния. И все же старый князь не очень-то желал уступать минутному своему порыву, тому покаянному чувству, испытанному им в церкви во время венчания дочерей, и просить прощения у барона. Долгорукий усилием воли отогнал рой назойливых мыслей и отчеканил: — Дети! Будьте счастливы! Он расцеловался с дочерью, сухо и неловко поклонился Владимиру и поспешно отошел к счастливо улыбающимся Елизавете и Михаилу. — Подумать только… папенька… Петр Михайлович… он вроде бы понял что-то, смягчился… Тебе не показалось? — шепнула Анна мужу. — Возможно… — отвечал Корф сквозь зубы и неопределенно взмахнул рукой. — Но… Владимир… — Что? Не успела Анна ответить, как со всех сторон послышалось: — Горько! Горько! Вновь раздался колокольный звон, на сей раз показавшийся Владимиру пронзительно громким. Непривычной казалась ему и тяжесть обручального кольца на безымянном пальце правой руки, и осознание того, что любимая прелестная Анна стала законной его супругой… Белоснежная ее фата колыхалась от пляски весеннего ветерка, длинные пышные юбки ее подвенечного платья касались его ног. — Горько! — не унималась толпа. — Горько! Михаил и Елизавета, синхронно выпустив в синее апрельское небо пару белых голубей, стояли на паперти, крепко держась за руки. Они наблюдали за парящими в воздухе птицами и счастливо улыбались. Чета Репниных являла собою воплощение всего лучшего, прекрасного, светлого; однако взоры гостей были прикованы к поручику Корфу да к его прелестной жене. Не пройдет и дня, как новость о женитьбе барона Корфа на «крепостной-княжне» облетит Петербург, и в городских салонах и на балах падкие на слухи аристократы со смаком обсудят молодоженов и вынесут «приговор». А пока гости, затаив дыхание, глядят на необыкновенно красивую пару, на их преисполненные необычайной теплоты лица, их печальные улыбки и ждут первых проявлений супружеских нежностей. В последние месяцы красота Анны достигла совершенства, полного расцвета. Она была очень хороша, и всякий, случайно взглянув на нее, невольно замирал, заглядывался. Анна же не особо ценила свою красоту, совершенно не кичилась ею. С прелестного лица ее не сходило выражение душевной мягкости, смирения, непорочности, достоинства и необыкновенной доброты. В неприглядном прошлом Владимир против своего желания всегда любовался ею — не мог он противиться обаянию этой красоты и чувствовал умиление в душе своей, чувствовал, как жаждет очищения, умиротворения, как жаждет быть причастным к иной жизни, далекой от той, которую он вёл с юности. — Десять детей! — весело пожелал молодоженам кто-то из толпы. По всей видимости, о «пророчествах» старой цыганки прознали все гости. И они тотчас дружно подхватили: — Десять детей! Счастия молодым! Горько! Горько! Анна ждет, когда супруг поцелует ее. Первый раз прилюдно, потому что… так надо… Владимир глядит на жену значительно, ласково, осторожно притягивает ее к себе, обнимает крепко. Она слышит шелест ткани своего платья, чувствует на талии горячий обруч мужниных рук. — Люблю… люблю, Аня… Легкий поцелуй в уголок рта, еще один. — Горько! Горько! — не унимаются гости. И вправду, горько… Барон незаметно потянул за край фаты и скрыл лицо Анны от посторонних глаз. На сей раз он целовал жену смело, чувственно, крепко прижимая к себе ее стан, не позволяя вырваться. Анне казалось, что они с мужем одни, — так хорошо ей было, так уютно и тепло в его объятиях. *** Корф был пьян, пьян от любви. Он легко подхватил жену на руки, миновал церковную ограду и зашагал к скверу, где молодоженам предстояло позировать перед рисовальщиком. Тот обещался в течение часа запечатлеть их на холсте, на фоне нежной апрельской зелени. — Благодарю, — шепнула Анна мужу и обняла его за шею. Улыбнулась, заметив, как пыхтит, едва поспевая за всеми, от натуги Михаил, а Лиза, словно королева, восседает у него на руках. — Мои ноги в тонких сапожках вмиг промокли бы… Какой ливень хлестал с утра! — Всегда к вашим услугам, баронесса! Вы оказали мне милость: не лишили меня удовольствия лишний раз прикоснуться к вам… По просьбе рисовальщика, который отрекомендовался как мсье Конте, Анна и Елизавета сели на стулья, а их мужья расположились справа и слева от жен. Мсье Конте немного отошел в сторону, пригляделся… Ему что-то не понравилось… Он велел мужчинам занять стулья, а девушек — встать рядом и положить руки супругам на плечи. — Вот теперь гармонично! — воскликнул Конте. Он весьма недурно говорил по-русски, но с сильным акцентом. — Прекрасно! Улыбочку… Расслабьтесь… Глядите все на меня, но между тем немного вдаль… Э-э-э… Елизавета Петровна! Будьте добры, опустите-ка слегка вашу руку… Да-да… Вот так… Мсье… Мсье… Господин барон, очень вас прошу: смотрите на меня. И если можно, чуточку повеселее… *** — Как только всё это безобразие закончится, сбежим, Аня?.. У нас есть немного времени, — подняв голову, прошептал Владимир. Он улучил момент, когда художник замешкался с красками. — До пяти ты свободен?.. Сбежим?.. Куда? — одними губами спросила Анна, стряхнув с кителя мужа пылинки. — Гостиница здесь неподалеку… Прости, родная моя, это все, что я могу тебе предложить… К обеду явимся. А после… я уеду. Юная баронесса залилась нежным румянцем. — Бежим…