Желание любви

Анна торопливо складывала вещи в ридикюль и дорожный сундучок. От волнения у нее все валилось из рук. Она присела на краешек кресла и дала волю слезам… Ей так хотелось хотя бы немного побыть с Владимиром наедине в их родном доме, утешить его, вдохнуть в него силы перед предстоящей разлукой, почувствовать себя его женой, любимой женщиной, но… вспомнив угрозы Петра Михайловича, вновь превратилась в комок страха. Раздираемая мучительными противоречиями, Анна подошла к окну и с силой оперлась руками о подоконник, едва не оборвав портьеры. Долго стояла она, уставившись невидящим взором на пейзаж за окном, на выбеленную беседку в центре сада, на покосившийся старый колодец… Потянуло сквозняком, и Аня догадалась, что распахнулись двери. Обернулась: на пороге стоял хмурый Корф. — Анна, что случилось? — глухо спросил он, приблизившись. — Я так не могу… Я никуда не поеду… Простите, Владимир! Простите меня! Барон с искаженным от внутренней боли лицом приобнял Анну за плечи. — Что, что произошло? — Я очень хочу быть с вами, — прошептала она, глядя жениху в глаза и дотрагиваясь рукою до его щеки. — Но… у Петра Михайловича больное сердце, я не хочу стать причиной его смерти… — Анна, я повторяю еще раз: что произошло? — почти сорвался на крик Владимир, но усилием воли сбавил тон и заговорил тихо, но строго: — Князь Долгорукий снова запугал вас? Отвечайте! Вы не доверяете мне? Считаете, что я не способен утрясти ситуацию? — Нет-нет, что вы… Князь не пугал… Он всего лишь беспокоится о репутации семьи… И ежели я уйду сейчас с вами… — А я так хотел поговорить с вами, Анна… наедине, у нас… Нам так много нужно сказать друг другу, — с горечью перебил ее Корф и отступил на шаг. - Владимир... — Но в этом доме я не могу! Не могу! Даже нужные слова не идут на ум! Я здесь сосредоточиться не в силах… Вы наверняка от меня что-то скрываете, вы по-прежнему всего боитесь… А ведь нам необходимо научиться доверять друг другу! Голос мужчины понизился до хрипоты, а его усталый взгляд, блуждая по лицу невесты, казалось, пытался проникнуть за пределы видимого. — Вы правы, Владимир, — прошептала Анна, не отводя от него глаз. — Но… давайте п-попробуем… — Я уже сказал, что не в силах говорить по душам в этом доме… Вы ответьте лишь: чего вы боитесь? Только не говорите мне более о репутации семьи и сердце папеньки! — Но это единственные причины… Я… Долгорукая, и я должна соответствовать… — Вы говорите совершенно не то, что думаете. А мне ясно лишь одно: вы мне не доверяете. Но я вас понимаю! Понимаю… После всего, что я творил, после всего, что было… Корф оборвал себя на полуслове. — Нет, вы снова всё неправильно поняли! — вскричала Анна и кинулась вдогонку покинувшему комнату мужчину. Она выбежала в гостиную, где все еще находились Лиза и Миша. — Владимир пронесся мимо нас как ошпаренный! — недоуменно пожал плечами Репнин. — Его словно ветром сдуло, — вставила Елизавета. Аня бросилась к двери: — Я должна догнать его! Спустя несколько минут она вернулась из передней опустошенная, удрученная. — Я не успела… не успела! А слуга… Дмитрий, кажется… не пускает меня… Я пробовала выбежать через черный ход, а он заперт! — всхлипнула Анна и обессиленно рухнула на софу. Репнин решительно поднялся. — Анна! Вам не стоит рисковать! Я сам поеду к Владимиру в поместье и поговорю с ним! *** Вернулся домой Петр Михайлович, тепло поприветствовал дочек. — Послезавтра венчание… И мне пришла в голову замечательная идея! Что, если накануне свадьбы нам провести семейный вечер? Да, мы в трауре, но в кругу семьи сие вполне позволительно. — Прекрасная мысль, папенька, — обрадовалась Лиза. — Мне домашние посиделки больше по душе, чем нелепые традиционные мальчишники и девичники! *** Поздно вечером Корф после тоскливой прогулки по окрестностям своего поместья передал коня в руки конюху, вошел в дом и направился к кабинету. Встретив в коридоре Григория, бросил: — Меня ни для кого нет! — Да, барин, — поклонился слуга. — Только вот… вам велели передать… От белого конверта в руках крепостного повеяло смутной надеждой, но барон отмахнулся от светлой мысли. Что уж там? Всё предельно ясно… Еще пуще помрачнев, он молча взял письмо и скрылся за дверями. «Дорогой Владимир, — читал он неровные Анины строки, наверняка написанные в сильном волнении и спешке. — Вы напрасно гневаетесь на меня: если Вы могли бы только прочувствовать всю силу моей любви к Вам, Вы были бы самым счастливым человеком… (Мне жаль, что я, всякий раз, глядя в Ваши глаза, теряюсь и не могу открыто выразить все мои чувства). Нынче мы находимся в таких обстоятельствах, в которых мало что от нас зависит… Завтра у Долгоруких семейный ужин. Молю Вас: приходите в три часа пополудни, я буду рада вновь видеть Вас, слышать Ваш голос… Я Вам пишу, а моё сердце замирает в ожидании новой встречи. Я убеждена: у нас будет возможность поговорить. Навеки Ваша. Только Ваша. Анна». Читая, он словно слышал Анин нежный голос и чувствовал, как постепенно его душу и тело обволакивает тепло, в голове проясняется, а сердце бьется ровнее и спокойнее. Он перевел дыхание и перечитал письмо еще раз. — «…Самым счастливым человеком… мое сердце замирает в ожидании… только Ваша»!.. Да, только моя!.. Что же я, в самом деле, взбеленился? Или я забыл, каким подлым и мелочным может быть Петр Михайлович? Может запугать кого угодно, и наверняка шантажировал мою девочку… А она не хочет расстраивать меня и боится, что мы с Долгоруким вновь столкнемся лбами… Совсем скоро венчание и сразу Кавказ! Не сомневаюсь: этому поспособствовал Петр Михайлович… Знаю его мотивы, но клянусь: я вернусь, я останусь в живых! Я заслужу уважение Государя, и вернусь домой раньше положенного срока… Ибо два года — это пропасть, это так жестоко, просто немыслимо…» Барон внезапно замолчал, поймав себя на том, что разговаривает вслух с портретом отца. Корф аккуратно сложил письмо, убрал его в нагрудный карман сюртука и направился… к Варваре. Кто же, как не она, искренне ему улыбнется, усадит за стол в уютной кухне, попотчует ароматным чаем, накормит пирогами?.. А он просто посидит и помолчит, глядя на огонь в печи, отогреваясь в лучиках Вариной, почти материнской, любви. — Ох, барин! — всполошилась кухарка. — Что же вы в дверях-то встали? Проходите, садитесь… Владимир оглядел кухню и грустно усмехнулся… Сколько воспоминаний… Здесь они с маленькой Аней таскали сливки у Варвары для большого рыжего кота… Уплетали за обе щеки рыбник и пирожные… А в дальнем углу на полу по-прежнему стоит корзина с луком, в которой не так давно Полина обнаружила записку Анны для князя Репнина, когда она сбежала из родного дома, от него, от сумасбродного хозяина, пожелавшего посредством ее унижения освободить себя от сердечных мук… А месяц назад он, меланхолично сообщив Варе о своем «отъезде на воды», стоял у пышущей жаром печи, олицетворяющей разрушительную войну на Кавказе. Его тогда не покидали мысли о скорой гибели. Сердобольная кухарка плакала: «На кого вы нас оставите, Владимир Иванович?»… Всё повторяется… Но сейчас ему не так больно. Он чувствовал себя словно возродившимся из пепла, не таким опустошенным, как прежде… — Что там у тебя, Варя? — бодро спросил Корф, усевшись за стол. — Пироги с мясом? Наливочка? Подавай!.. Огурцы в меду? Ты не поверишь: я шел на кухню и мечтал именно об этой закуске! Кухарка довольно заулыбалась. — Эка несправедливость, барин, — горестно вздохнула она, накрывая на стол. — Венчание и тут же разлука! Как же так? А Анечка! Ох, бедная! Как в тюрьме, в чужом доме-то… Что крепостная, что княжна: всё равно невольница! — А замужем за мною, таким вот… неисправимым тираном и деспотом, тоже ведь невольницей будет, а, Варь? Он поднял на неё свои серые в крапинку глаза. — Что вы, что вы, Волод… Владимир Иванович! Как можно? — замахала пухлыми руками кухарка и едва не опрокинула горячий самовар. — Ох, барин, вы только возвращайтеся скорее, не оставьте нас сиротами… Ведь знаем мы: не на воды едете… А в самое пекло! — Всё-то ты знаешь! Варя вгляделась в него пристально. — А то!.. Знаем! Сбежать бы вам с Аннушкой! — Ха-ха-ха-ха… Слышал бы тебя Бенкендорф! — Нет, вы только посмотрите!.. Я объездил все трактиры, побывал даже в цыганском таборе, а он сидит тут и веселится! — раздался за спиной у Корфа голос князя Репнина. …Друзья проговорили на кухне полночи, философствуя и умеренно потребляя бренди. Как Корф и Репнин ни старались не упоминать будущего тестя, их разговор невольно вращался вокруг Петра Михайловича и его прелестных дочках. *** Михаил Репнин пришпорил коня возле крыльца дома Долгоруких и спешился. С тоской оглядев особняк, задержал взор на окнах Лизиной опочивальни… Давно не было так скверно у него на душе. С утра он отправился во Дворец с целью добиться аудиенции у Государя и упросить Его Величество отменить Приказ и отправить на Кавказ его, Михаила Репнина, вместо Владимира Корфа; или же, на худой конец, отсрочить исполнение Приказа на несколько дней. Увы, Государя не оказалось в Петербурге: он отбыл в Гатчину, а Репнина принял один из адъютантов Его Величества — генерал Левашов. Тот, выслушав князя, велел ему забыть о своем великодушном порыве и более не упоминать о бароне. Приказ есть Приказ, и его надобно исполнять. Михаил теперь и сам толком не знал, на что надеялся, когда, не сказав никому ни слова, даже Лизе, отправился во Дворец, проговаривая про себя в сотый раз заученную пламенную речь, которой надеялся умилить Российского Императора. А теперь князю ничего не оставалось, как уповать на то, что барон никогда не узнает о его неудавшейся попытке. «Значит, желая помочь, я только лишь навредил Владимиру, — мысленно сокрушался Михаил. — Генерал Левшов поглядел на меня с таким недоумением… Неужели он решил, что сам Корф подослал меня? Так нет же: генерал Левашов, как и Государь, хорошо осведомлены о гордом и бескомпромиссном нраве барона…» Михаил загрустил пуще прежнего, когда вспомнил, что еще месяц назад Его Величество предельно ясно дал понять: адъютантство при Цесаревиче ему не светит! Он восстановлен в чине, уволен в запас, и с него довольно… *** Петр Михайлович не мог толком объяснить даже самому себе причины лютой ненависти к Корфу. Не так давно он желал, чтобы Владимир стал его зятем, но мужем другой дочери — Елизаветы. А тот предпочел жениться на крепостной, что возмутило старого Долгорукого до глубины души. Барон воспользовался слабостью Лизы, ее влюбленностью, невинностью, заморочил ей голову и соблазнил, а после всего случившегося отказался жениться на его дочери! Подлец он, подлец, каких мало! И не только подлец, но еще и трус: решил позорно избежать дуэли, загодя приготовился к побегу с Анной. Когда Корфа обвинили в убийстве Андрея и арестовали, Петр Михайлович вздохнул с облегчением: «туда ему и дорога». И даже скорбь по усопшему сыну не могла затмить эту радость. «Какая удача, что Маша удалилась в монастырь, а то и находиться рядом с нею страшно: она совершенно непредсказуема и неизвестно, кому бы выпала честь стать следующей жертвой коварной княгини. Вполне возможно, что мне! Хорошо, что и Марфа в тюрьме: мне больше неинтересна эта женщина… Анна на днях молила меня помочь своей матери, вызволить ее из темницы, а мне сие ни к чему… У меня теперь есть, о ком заботиться: о трех прелестных дочках да о будущем внуке от Андрея, об их репутации. Нашему семейству необходимо начать жизнь с чистого листа… Только вот своевольный Корф омрачает мое счастье и не дает покоя… Будем надеяться, что он не вернется с Кавказа: судя по слухам, там идут ожесточенные бои… Барон уедет на войну удрученный, морально раздавленный, поймет, что он — лишний в нашей семье, и наверняка не станет щадить себя. Так и закончит свою жизнь на чужбине». Несмотря на лютую ненависть к Владимиру, у Петра Михайловича были весьма определенные причины не противиться браку своей новоявленной дочери Анастасии с бароном Корфом. Анна, будучи крепостной, долгое время проживала под одной крышей с Владимиром, и по уезду теперь ходили слухи о многолетней связи княжны Анастасии с молодым Корфом… Кому, как не барону, быть ее мужем? Необходимо же «прикрыть грех», забелить пятно на долгоруковской репутации. Но основная причина лояльности к будущему зятю заключалась в нежелании Долгорукого делить наследство между своими законными детьми и незаконнорожденной Анастасией. «Пусть Анна станет женою Корфа и наследницей его немалого состояния, — рассуждал Петр Михайлович. — За те два года, что барон будет вынужден воевать на Кавказе, он может погибнуть… Военная обстановка нынче сложная: говорят, что гибнут на войне в основном офицеры… А у меня скоро родится внук или внучка… от Андрюши… Лучше бы внук! И он наследует большую часть капитала Долгоруких…» Князь пропустил вторую рюмочку столичного коньяка и всерьез задумался об идее, пришедшей вчера ему в голову. Идея была совершенно нелепой и заключалась она в том, чтобы вывести из себя своенравного барона… Долгорукий решил устроить вечером накануне венчания семейную встречу. Он позвал в кабинет Анну с Лизой и напомнил им, что завтра состоится праздничный ужин, на котором должны присутствовать женихи. — Пора сватать и Соню. Думаю, сосед наш князь Золотилов — прекрасная партия. — Папенька, но Золотилов — старик, — ужаснулась Лизавета. Анна стояла рядом с сестрой, опустив глаза, и угрюмо молчала. Мысли ее вращались вокруг барона и были безрадостны. — Он не старик! Ему еще нет и сорока пяти! — упрямился Долгорукий. — Но выглядит он старо! — продолжала настаивать Лиза. — Все лицо в морщинах, борода, усы… Папенька! А не пригласить ли нам князей Ошаниных? Насколько мне известно, они долгое время жили за границей и недавно поселились в Двугорском. Приятные люди. И отец, и сын. — Ошанины… отец и сын? Ах, да-да-да-да… Этак даже лучше, доченька! — Долгорукий довольно заулыбался. — Даже старый князь еще вполне… Превосходно! Прекрасно! Как же я забыл-то о них? Пойду, составлю приглашение и отправлю нынче же! *** — Анна, мне кажется, папенька недалеко ушел от маменьки, — доверительно сказала Елизавета. Сестры расположились напротив друг друга в креслах в ее будуаре, отделанном словно игрушка: лиловая мебель из дуба, такого же оттенка атласные портьеры и толстый ковер с лиловым орнаментом придавали комнате весьма уютный вид. За полупрозрачной шторкой располагалась софа, обложенная разноцветными подушками. Справа от софы помещался изящный секретер со множеством ящичков, а слева — высокое трюмо из позолоченного дерева. Комнаты Анны, выделенные для нее отцом, тоже были хороши, но значительно уступали в роскоши комнатам сводной сестры. — Да, я сама предложила пригласить князей, а papa не удосужился сначала спросить Соню, а по душе ли ей молодой Ошанин? Она же виделась с ним… И особого интереса к Ошанину я у ней не заметила. Хотя он лучше, приятнее, чем этот Золотилов, второй Забалуев! Так что… будем надеяться… — И ты знакома с Ошаниными, Лиза? — Знакома. Они пару месяцев назад наносили визит… п-покойному Андрею… Он был дружен с ними. Князья показались мне вполне приятными и обходительными. Анна понизила голос: — Лиза… скажи мне откровенно… Вот наш папенька печется о репутации семьи, блюдет нашу хм… нравственность. Неужто он не понимает, что из-за смерти Андрея и… того страшного признания твоей маменьки репутация Долгоруких подорвана на долгие-долгие годы? И возможно, князья Ошанины, узнав обо всем этом, будут обходить наш дом стороной, как и прочие Сонины потенциальные женихи… — Я думала об этом, — досадливо поморщилась Елизавета. — Но а вдруг?! Вдруг молодой Ошанин так полюбит нашу Сонечку, что ему будут безразличны все мерзкие слухи, распространяющиеся о нашей семье? Как Мише, как Владимиру… Они же готовы на всё ради нас! — Это совсем иное, — прервала Анна пафосную речь сводной сестры. — Не думаю, что с Соней будет всё так просто… Но Петр Михайлович, видимо, считает иначе… *** Владимир и Михаил раскуривали трубку на балконе и, опираясь на перила из ясеневого дерева, наблюдали за тремя нарядно одетыми барышнями Долгорукими, прогуливавшимися по саду поместья. Яркое весеннее солнце вынудило сестер раскрыть над головами зонтики. Корф с удовлетворением отметил, что его Анна — самая стройная, самая изящная, а походка у ней летящая, стремительная, и вместе с тем какая-то степенная, полная достоинства и грации… Настоящая княжна! Михаил любовался не только своей Лизой: утонченная красота Анны все еще не оставляла равнодушным молодого пылкого князя. Внезапно Репнин помрачнел, покосился на друга… Неужели он никогда не сможет забыть о единственной ночи, связавшей Елизавету и Корфа? Неужели теперь всегда, когда его друг и возлюбленная окажутся в поле его зрения, моменты их близости будут стоять у него перед глазам с такой ослепительной явственностью, словно ему довелось стать нечаянным свидетелем сего тайного действа?.. Да что же это за мука такая? Он всем всё простил, смирился, но… Порывистый апрельский ветер вырвал из рук Лизы зонтик, а Соня резво бросилась за ним, отчего подол ее платья задрался, зацепившись за ветку барбариса. Корф с Репниным невольно рассмеялись: до чего же непосредственна, уморительна и мила младшая княжна! Возле крыльца остановилась карета, из которой вышли два господина: одному на вид было не более двадцати пяти лет, второй же выглядел вдвое старше. Они заметили барышень Долгоруких, остановились, сняли шляпы… Знакомство состоялось. *** Ошаниным казалось, что семейный вечер у Долгоруких удался на славу. Никто из гостей не подозревал ни о боли, таящейся в сердце очаровательной Анастасии Долгорукой; ни о тоске, терзавшей наружно невозмутимого барона, ни о чувстве вины, не дававшем покоя улыбчивому и обходительному князю Михаилу. Корф был крайне разочарован: ему не удавалось ни на минутку уединиться с Анной и переговорить с Долгоруким: тот намеренно избегал его. Не прибавлял Владимиру радости и очевидный всем интерес молодого князя Ошанина к его невесте. Справедливости ради нужно заметить, что Алексей Алексеевич усиленно делал вид, что его занимает лишь Софья Петровна: он любезно улыбался ей, заговаривал с нею о погоде, о музыке, о её увлечении живописью, но взор его, глубокий, проникновенный, по-мужски заинтересованный, часто задерживался на княжне Анастасии… А она была вежлива с гостем и, заметив его увлеченность своей персоной, смущалась, а под стальным взглядом Владимира чувствовала себя весьма неуютно. Старик Ошанин, Алексей Дмитриевич мило беседуя с князем Долгоруким, исподволь поглядывал на трех княжон. «Экий у соседа цветник!» — мысленно вздыхал Ошанин. Ему нравилась тихая Соня, интриговала загадочная Анастасия, умиляла бойкая Елизавета. От пытливого взора Корфа не ускользнула едва заметная усталая улыбка Анны, как играючи она держит вилку, делая вид, будто откусывает кусочек нежной севрюги или пробует на вкус заморский деликатес… У ней совершенно не было аппетита, как, впрочем, и у него. Если бы они оказались сейчас у Варвары, в ее уютной кухне, аппетит явился б непременно, и они с Анной провели бы дивный памятный вечер в обществе доброй кухарки, а уж после… Эх, мечты… мечты… А старый Долгорукий так красноречиво переводил взгляд с молодого Ошанина на Анну, так откровенно любовался ими, а затем, не мигая, в упор глядел на Корфа, что по спине наблюдательно князя Репнина пробегал холодок. Он встретился глазами с другом, и понял, что они думают об одном и том же и догадываются о планах и чаяниях Петра Михайловича. Для Анны не могли остаться незамеченными молчаливые пикировки мужчин. Она едва не прослезилась и в эту же минуту почувствовала, как сердце ее преисполняется любовью к Мише, что любит она его, как брата; ценит и глубоко уважает как самого надежного и верного друга ее будущего супруга. Такой друг никогда не предаст, всегда поможет, не бросит в беде и будет рядом… Ей хотелось подойти к Репнину и обнять его, прошептать слова признательности… Если что-то случится, она знает теперь, к кому обратиться за помощью… Как же это замечательно, что они есть, эти двое мужчин в ее жизни: такие разные, как огонь и вода, как лед и пламень, и они так преданы друг другу… Анна заправила за ушко локон и тепло улыбнулась Владимиру, сидевшему напротив неё за противоположным концом стола: Петр Михайлович распорядился так рассадить их. Погрустнела, поймав строгий печальный взгляд жениха. Они и теперь так далеко друг от друга: ни коснуться будто невзначай, ни шепнуть украдкой ласкового слова. А завтра венчание и разлука… Разве о такой жизни они мечтали? Тихая скромная свадьба в маленькой живописной деревушке — их недосягаемое счастье… *** Когда князья Ошанины наконец распрощались с гостеприимным хозяином, с его дочерьми и покинули дом, Корф улучил удобную минутку, подошел к невесте. — К сожалению, и мне пора, Анна! Но прежде… позвольте, я провожу вас! — проговорил он тихо. Остановившись возле дверей, ведущих в ее комнаты, Анна крепко обняла жениха и, силясь не заплакать, спрятала лицо у него на груди. Он принялся торопливо целовать ее, и они не заметили, как оказались в ее будуаре. Владимир лишь успел ногой прикрыть дверь. Его руки лихорадочно блуждали по ее тонкому стану, сминая складки пышного платья. И она с готовностью откликалась на его ласки. Их губы снова встретились в страстном поцелуе… Владимир старался быть бережным и нежным с Анной, он хотел, чтобы любимая помнила его объятия, в разлуке мечтала о нем, о его поцелуях, знала, каким трепетным и чутким он может быть.