Эпитафия погоревшему идеалу

      Одной из обыкновенных долгих ночей Винсент не спал. Утирая гудящие от работы ладони о скользкий брезент потасканного плаща, он глядел на брата, копошащегося в магазине автозапчастей, словно мотыль вокруг абажура. Около него крутился высокий плечистый афроамериканец в свёрнутой набок бейсболке и кофте с эмблемой какой-то футбольной команды. Брат искал что-то для него, вороша на полках ремни безопасности и перебирая блестящие упаковки с чернявыми прикуривателями.       — Нашёлся бы, — донеслось до ушей Винсента. Гость сосредоточено следил за хозяином всей этой богадельни, неподалёку от которой ему с друзьями не посчастливилось застрять именно в полночь. — Найдётся, сэр! Найдётся, если у Вас при себе вера.       Винсент вздрогнул, будто кто-то провёл по его спине ледяным лезвием. Незамысловатая фраза липкой тягостью обволокла мозг, просочившись меж мыслей и извилин в интимную глубину самых сокровенных воспоминаний, больно кольнув, разбередив, вытащив.       Вера.       Вроде слово, а вроде и имя. Четыре буквы, два слога, вот и кончилось мгновение. Но больше ни к слову этому, ни к имени Винсент не будет равнодушен. Хотя бы на секунду плеч коснутся робкие мурашки, пальцы дрогнут, а память, будь она проклята за свою прямоту, вывернет наизнанку всё. От начала и до конца.

***

      — Блять, это не карта, а какая-то поебота!       Песочно-жёлтые изгибы дорог, напечатанные на ламинированной бумаге, пересёк небрежный изгиб. С этим кусочком, разлинованным направлениями и исписанным названиями мест, в этой жизни обращались и не так жестоко. В левом верхнем углу жирной красной точкой был отмечен и подписан желаемый пункт назначения. Места с таким названием изначально на этой карте даже не предполагалось.       — Живут у чёрта на рогах! Фрики ебаные!       Поворотник размерено зацокал около очередного указателя на изогнутой ножке. Если доверять словам нового знакомого, который эту самую точку на карте и поставил своими объятыми в перстни пальцами, то этот поворот должен быть последним. Беспощадное техасское солнце разъедало тянущиеся на тысячи миль молчаливые прерии. Степеную полуденную тишину разбавляло лишь тихое пение радио, которое время от времени издавало застенчивый шорох помех. День этот сам по себе был сонным и долгим, напоминающий стекающий с чайной ложки рыжий засахаренный мёд, а воздух был вокруг стоячим и пропахшим вязкой ленью, как в душной комнате без единого окна.       — Вот это нихера себе…       Просёлочная дорога пыльными губами лизала колёса. Вдалеке замелькало подобие стоянки, похожее на лоскутное одеяло. Десятки машин самых разных цветов и марок, укутанные пылью и обласканные ржавыми полипами, покоились среди этого поля и безжалостно жарились под лучами мирского светила. Машины стояли то в ряд, то вразнобой, в каких-то на задних сидениях валялись вещи, на самых избранных по паутине битых стёкол были размазаны рубиновые пятна. При более близком взгляде было абсолютно понятно, что все эти автомобили стоят тут уже бог знает сколько, и он же знает, где на самом деле владельцы всех этих колёс и рулей. На крыше жёлтенькой «Импалы» сидела жирная ворона с лоснящимися от падали перьями и надрывно каркала каждый раз, когда мимо пролетали её сородичи. Удручающее и отвратительное зрелище, особенно если знаешь тех, кто живёт в этом огромном доме с крепкими деревянными окнами и обитыми дублёной кожей высокими абажурами.       Парковать машину рядом с бесхозными останками от семейных и студенческих путешествий не особо хотелось. Чёрный пикап с длинным кузовом похожий на огромную черепаху с хищными вытянутыми глазами фар на фоне всей этой мертвой пустыни казался пришельцем из совсем другого мира.       Коим он и был.       Три удара в деревянную дверь в два человеческих роста разбудили огромного пушистого кобеля, сидевшего за железной сеткой. Брызгая слюной и прыгая на хлипкую дверь загона так, что вся она шаталась и скрипела, зверь надрывался, хрипло лая на довольно-таки званного гостя. Наконец за дверью дома раздались тяжёлые шаги. Лязгнула щеколда. Звякнули три больших ржавых замка.       — Здрасьте… Чем могу помочь?       — День добрый. Мне нужна, э-э… — слух резанул шелест разворачивающегося мятого листка с едва разборчиво написанным всё тем же красным маркером именем и номером телефона, — Мне нужна Файрфлай.       — А-а!       На пол из-за спины одного из жильцов дома как бы невзначай упал уже захваченный для удара искусно гравированый финский нож. Его лицо расплылось в доброжелательнейшей улыбке, обнажая кипенно-белые широкие зубы без единого изъяна.       — Синклейр?       — Бо.       — Так нам нужен Синклейр!       — Ну это я.       — А! Ёперный театр! Извини, чувак, башка вообще не алё! Ма-а-ам!.. А ты проходи. Щас за стол усадим.       Бо с довольной улыбкой прошёл в дом. За стол, значит. Неплохо. Видимо, его тут ой как ждали, раз к его визиту даже накрыли. Ступая по ворсистому ковру, похожему на спину большого белого медведя, что разлёгся на древесной льдине досчатого пола, он неспешно осматривался, стараясь не выдать то, как удивлён интерьером дома посреди техасских прерий. Не бедствуют. Судя по вельветовым шторам цвета диких слив, что кокетливо подпоясаны подхватами с серебряными бляшками, и по расшитым шёлковыми нитями сидениям пухлых кресел, стоящих напротив камина из цельного красного дерева, стол для этого гостя будет очень недурственным.       — День добрый! — навстречу Бо вышел Руфус и с энтузиазмом пожал ему руку. Он как-то не вписывался в эту вычурную залу. Небритый, обросший, в красной клетчатой рубашке и засаленных асфальтовых джинсах, он был больше похож на измотанного лесоповальным холодом дровосека, нежели на того, кто бы с удовольствием поговорил с Бо об искусстве, сидя в одном из этих набитых утиным пухом кресел и размерено потягивая терпкое «Роше Нуар».       — Добрый! Бо, очень приятно! — Синклейр сжал ладонь Руфуса. Мозолистая, шершавая, высушенная. Пальцы у него длинные, будто заточены под курок охотничьего ружья.       — Взаимно. Я Руфус. Садись, приятель, — он кивнул в сторону массивного стола, укрытого пурпурной скатертью с изящно вышитыми вензелями. Улыбка Бо едва заметно потускнела. На стол шибко много еды не накрыли. Лишь пара бокалов, тарелка со всевозможными канапэ и длинношеея бутылка «Просекко». Он пожевал губами, окидывая недоумённым взглядом этот скромный натюрморт. А он-то думал! Конечно, так ему тут дичь с чёрной икрой и подали!       — Щас она придёт, — Отис сел в кресло напротив. Его белые волосы скатывались по широким загорелым плечам, обрамляя выразительные и резкие черты лица. Он закинул ногу на ногу, положил угловатый подбородок на испещрённое сеткой фиолетовых вен запястье, и устремил взгляд прямо в глаза Бо. Новые знакомые — редкое явление. Тем более, обладающие таким же спектром интересов, как он сам.       — Да не беда, — Синклейр махнул рукой, едва не смахнув со стола свой бокал на худенькой ножке, — Я ж уже тут. Манал я эту спешку… — он хотел было обратиться к своему визави по имени, но понял, что поступил как невоспитанный мудак, даже не спросив его имени при первой встрече на пороге дома.       — Отис.       — Отис. Очень приятно, — Бо перевёл взгляд на лестницу. Размашистые ступеньки подпирали сводчатый второй этаж, уходящий вглубь дома своей темнотой, шуршащей работающим где-то в дальней комнате телевизором. По стенам спали канделябры, положив на подставки свои кованые головы. Над залом раздались шаги. Кто-то шаркал по комнате, неуклюже ворочая старую мебель, хрюкая и сопя. Отис поднял взгляд к потолку и шумно втянул носом пропахший старыми духами и розмариновыми приправами воздух. Синклейр переводил свой любопытный взгляд с Отиса на Руфуса, с Руфуса на лакированый высоченный сервант, с серванта на разложенные по редким настенным полочкам вещи. Вещи, за которые никто из жильцов дома ни цента не уплатил. Переводил он взгляд и думал, что он и его братья с этой семьёй вроде как в одной лодке, а какого-то хрена в его доме дорблю с форелью на стол не ставят.       — О! Какие люди! Прямиком из лежбища шедевров!       Восклицания и любезности потерялись в скрипе ступенек. На лестнице стояла её величество мамаша Файрфлай в кумачовых восточных туфлях. С её плеч, облизанных всё тем же матовым загаром, ниспадало махровое пончо цвета пыльной фуксии, собираясь узором складок каждый раз, когда она сгибала руки или наклонялась. В пальцах женщины была зажата длинная белая сигарета.       — Бонжур, ма шери! — увидев Файрфлай, Бо натурально засиял от счастья. Он рывком поднялся с кресла, раскинул руки в стороны, будто ожидая, что та бросится на него с объятиями, и заулыбался так, что щёки его едва не разорвались от уха до уха. Глаза Синклейра действительно блестели даже не столько от чувства близкой наживы, сколько от впечатления, которое эта женщина с нещадно накрашенными губами произвела на него. Вот она, хозяйка хаоса. Вот она, золотая жила для дома восковых фигур. Спускается неспешно, отбивая ритм боли и стенаний буковой подошвой туфель, одновременно с этим пристально изучая своими хитрыми искрящимися глазами отпетой хищницы нового знакомого, которого, прямо говоря, подогнал ей один её большой друг.       — Привёз красоту для вашего гнёздышка!       — Да ладно! Серьёзно? — комната наполнилась гомоном приветствий. Хозяйка дома протянула Бо руку. Он удивился, но пожал. Всегда считал, что с женщинами достаточно слова, но не с ней и не в этом доме ему привередничать. Файрфлай села в третье кресло, пододвинув к себе бутылку, обёрнутую в розовую фольгу с золотыми буквами. «Просекко» густой коралловой селью вылилось в два бокала, ударившись о донышки. Женщина откинулась на мягкую спинку, от чего её пончо раскатилось по позолоченным подлокотникам, стекая фламинговым фетром на пол к гладким смуглым ногам. Не стала подавать Бо стакан с шампанским. Сам возьмет. Не гоже ей через весь стол тянуться.       — Спасибо, Файрфлай, — Синклейр учтиво кивнул и забрал свою порцию шампанского. Отису не налили. Видать, он такую ерунду не воспринимает за алкоголь.       — Да можно просто Глория, не ломай язык. Как доехал? — она потушила сигарету о вырезанную из пожелтевшей бедреной кости пепельницу, похожую на длинную ладью.       — Неплохо. Только жарко у вас тут, аж голова кругом идёт, — тот учтиво кивнул, приложив губы к тонкому стеклу бокала. Шампанское обласкало зубы.       — Да-а! Привыкнешь, Бо! Захочешь жить — привыкнешь! — женщина утробно засмеялась. Из-под её густо накрашенной розовой помадой верхней губы показались неестественно белые и ровные зубы, едва ли гармонирующие с тоном кожи. Виниры. Бо прищурился.       — Это, знаешь, ещё прохладненько, — Отис подмигнул гостю, закивав головой так, как будто Синклейр в этом мог засомневаться, — Вот как в июле жарит, вообще туши свет! Все вентиляторы нахер сдыхают.       — Помилует Господь эти места, — он сунул пальцы между пуговицами своей синей хлопковой рубашки и почесал грудь. Оглядывая их ровный стойкий загар и их выжженные белёсые волосы и брови, ему захотелось отпустить более едкий комментарий.       — Значит… — Глория опустила голову, заискивающе смотря на Бо и собраясь переходить к делу, за которым она его сюда и позвала, — Надо нам три вещи, — женщина подняла вверх три длинных пальца с золотыми кольцами в мелких разноцветных камушках, — Цербера восковая фигура… Я тебе потом скажу как сделать, — она загнула большой палец с кокетливой родинкой на первой фаланге, — Портрет семейный полтора на два. Такой, знаешь, нормальный портрет, чтобы не стыдно было. И вот эту стену, вот эту, всю-всю от пола до потолка расписать, — хозяйка дома указала звенящей браслетами рукой на высокий арочный дверной проём, выкрашенный в бордовый цвет, — Основательно расписать. Сделаете?       Синклейр снова заулыбался. В глубине души он знал, что радоваться-то рано — ещё неизвестно, сколько она ему заплатит, но, судя по масштабу работы, на эти деньги Бо точно отремонтирует себе и Лестеру машины чужими руками, а не своими, как он обычно делал. Или свалит отдыхать на далёкие юга в отель с дискотеками и массажным салоном в полутёмном подвале. Или купит новые обои на кухню. А может быть и всё вместе! Брови изогнулись в ласковом лебезейном благоговении. Нет, неужели такие огромные деньги так близко?.. Воздух пропитан криками, «J'adore» и рубленой печенью, поданой к обеденному столу совсем недавно. Если бы Синклейр был сейчас в комнате один, то точно бы вскочил с кресла и запрыгал от этого мимолётного материального счастья.       — У нас есть уже эти, как их, ну! — добавил Отис, крутя пальцем в воздухе, словно пытаясь поймать вылетевшее из головы слово, — То, что мы хотим видеть.       — Референсы! — радостно подсказал Бо и подумал, что такие неординарные личности явно не цветами хотят эту стену расписать.       — Во-во! Референсы.       — Сделаем, конечно сделаем. Смотри, Глория, — Синклейр оправил рубашку и снова сделал большой глоток шампанского, — на восковую фигуру уйдёт где-то неделя. Со стеной, я думаю, брат управится за… — тот прищурил левый глаз, пытаясь сопоставить темп работы брата и размер бетонного холста, — Ну где-то месяц. И я бы взглянул на фото, с которого портрет писать.       — В смысле фото? — та выгнула свою светлую бровь, — Так портрет с натуры.       — А-а!       — Ага! Фото мы, вон, в город съездим и распечатаем в любом торговом центре, а тут! Художник! Придёт! Мы все! Соберёмся!       — Забойщика позовём! — поддакнул Отис. Бо покорно закивал. Значит, лобовое стекло Лестер точно поменяет.       — О! Да всех мы позовём! — Глория подняла бокал, как будто хотела сказать тост, но тосты из её уст звучали в последний раз на дне рождении дочки за столом, полным необглоданных костей. Она влила меж губ шампанское и вздохнула.       — Мы готовы даже сегодня начать. Что стену, что портрет… — Отис откинул назад свои длинные волосы цвета камышиного пуха.       — Это хорошо! Это прекрасно! — сидящий напротив него, ухмыляясь самым краешком рта, чтобы скрыть свой жирный сарказм, провёл пальцем по скатерти, оставив за собой тёмную полосу на привередливом до касаний бархате, — Только это делаю не я, а мой гениальный брат.       — Шикарно, — Глория в последний раз отпила из бокала, — И когда он здесь будет?       — Когда вам угодно, друзья мои. Это деликатное дело, — Бо сложил ладони, словно собирался говорить о чем-то оаннь интимном, — Он — творец, чьи руки и разум поцелованы самим Господом. Поэтому он у меня избранный во всех отношениях. Ну, знаете, люди искусства иногда имеют некие… Когнитивные сложности. Поэтому я предупреждаю сразу…       Отис посмотрел на мать. Та тоже в непонятках окинула взглядом сидящего перед ней мужчину в тёмно-синей рубашке и неуложеными пушистыми волосами. Черты у него красивые. Ей такие не особо нравились, но какой-то свой шарм в этом был. Его руки, как-никак в крови тоже, только у него они в крови по локоть, а у неё — по самые лопатки. На лицах обоих членов семьи читался немой вопрос: «Ну, и дальше что?».       — Это затянет рабочий процесс? — Глория нашлась первой. Всё же, она прекрасно понимала, что такое жить с человеком, имеющим эти самые «сложности». Понимала и ни капельки не жалела.       — Возможно, — сухо ответил Бо. Он думал, что заказчикам это важно знать, но такая реакция его поставила в тупик. Теперь он чувствовал себя так, словно сморозил какую-то глупость, выставив себя в неприглядном свете. Ещё и про сроки так неаккуратно сказал.       — Ну привози его, — Отис пожал плечами, — Познакомимся. Он ж у нас месяц минимум будет батрачить. Хоть пообщаемся с ним, да, мам?       На слове «пообщаемся» Бо усмехнулся. С полуслова они друг друга поймут, ага.       — Да! Гостям мы всегда рады! — женщина хихикнула, подмигнув сыну. Руфус вышел из тени широкого коридора и прислонился к стене. Его голова едва ли не касалась одной из лакированых полок, уставленых стопочкой сложенных один к одному паспортов.       — Только договоритесь на время, ребят, — добавил тот, — Нам ещё освежевать, приготовить и подать надо. Мне, точнее, надо.       — Не по божески таких важных персон за пустой стол садить! — Отис едко усмехнулся. Бо мог бы воспринять эту усмешку на свой счёт, но закрыл на неё глаза. Во всяком случае, накроют обед они Синклейрам размашисто и со вкусом, так ещё и заплатят. Поэтому этот ужимистый приём с канапэ и шампанским можно было бы простить.       Бо ещё немного поговорил с ними, перетирая всякую повседневную лабуду. Условились на завтрашнее утро. Оказывается, тут, у семьи Файрфлай, «гости» бывают не так уж и реже, чем они бывают у Синклейров. Бо почему-то казалось, что в такую глушь ещё надо уметь забрести, а оказывается на эту самую полочку новые паспорта ставятся стабильно каждые две-три недели. И новые вещи дочка Глории из пёстрых чемоданов и нейлоновых спортивных сумок выбирает себе с такой же периодичностью, и Отис с Руфусом играют в гостеприимных автомехаников с возможностью позвонить и переночевать ровно в эти же лакомые дни. Дом у них большой, добротный, всегда в уголках его или играет радио, или включён телевизор. У каждого — по личной комнате с большими вымытыми окнами, обставленной в изобилии, на кухне холодильник всегда забит свежей, ароматной, но чуть остывшей едой, досчатые полы подметены, тканые салфетки на комодах и трюмо выстираны, хоть кое-где и затаились в искусно расшитых каёмках буро-рыжие пятна.       Бо вернулся в родные пенаты. Прошёлся по пустынным улицам, пропахшим воском и печалью, смахнул пыль с подоконников посеревших от времени толстых витрин, вошёл в прихожую своего дома и пренебрежительно обтёр подошвы наскоро вычищенных перед визитом к семье Файрфлай ботинок о плетёный коврик в зелёную полосочку. На кухне шкворчало масло в разогретой докрасна коричневой сковородке.       — Они все белые! Зубы у них белые! У мамаши виниры — во!       Бо стоял посреди кухни и эмоционально, чтобы не упустить никакую, даже самую мизерную деталь его впечатлений от пребывания во владениях Глории Тисдейл, пересказывал обстоятельства своего визита, размахивая руками с растопыренными пальцами. В глазах его — зависть. Самая человеческая, непомерная зависть, присущая каждому нормальному человеку, который хочет дорваться до роскоши и устриц на завтрак. Его плечи прыгали каждый раз, когда он задирал руки, чтобы показать масштаб комнат, высоту потолков или стоимость обивки их мебели.       — Они эти машины один хер не считают уже! — Бо несколько раз ткнул пальцем в воздух, — Да там деталей, там запчастей теперь гниёт столько, сколько ни на одной свалке нету!       — Прям так и кидают около дома? — Лестер подался вперёд. Только что перевёрнутое филе карпа истекало жиром, блестя хрустящей подрумяненой корочкой.       — Да! Да, мать их! — воскликнул Бо, едва ли не прыгая по кухне от бьющих ключом эмоций, — Это тебе не падаль по полянам собирать! Лестер! — он сделал шаг по направлению к брату, вплотную подойдя к нему, и, нарочито чётко выговаривая каждое слово, сказал ему прямо в лицо, — Шпажки с форелью! С рокфором и форелью!       Лестер поджал нижнюю губу и перевёл взгляд на рыбу. На неё и то приятнее смотреть, чем на Бо, который неожиданно легко повёлся на всякую галимую показуху.       — Тю! Нашёл, чему восторгаться! — он снова перевернул карпа, из-за чего масло под ним зашипело с новой силой, — Ещё скажи, что у них ковёр на полу лежал и фрукты на столе стояли. Да я этот рокфор хоть щас поеду да куплю в ближайшей лавке!       — Так хер ли ты не поехал и не купил, раз такой бравый? — Бо развернулся на сто восемьдесят градусов и грузно прошагал к небольшому старому столу на куцых деревянных ножках. Ему не понравилось, что брат его восторга не разделяет. Конечно, ему в этой жизни вообще мало для счастья надо. Лестер в свою очередь молча закатил глаза. Надо же было так возбудиться из-за рыбы с сыром!       — А где гвоздь программы? — Бо сел на табуретку, укрытую вязаной красной накидкой, которая от времени уже стала бордовой.       — У себя сидит, — Лестер кивнул в сторону коридора и усмехнулся. Гвоздь программы. Карп был уже почти готов.       — Винсент!       Горячая рыба оставляла на беленьких тарелках, что расписаны тоненькими васильками, золотистый след. Лестер кинул на стол три вилки и три ножа, даже не удосужившись разложить их к каждому блюду.       — Че такое-то? — Бо резко встал со стула, уперевшись руками в колени, прошёл через всю кухню, высунул голову в дверной проём и позвал снова, но уже голосом, полным раздражения и нетерпения, — Винсент!       Коридорная тишь заполнилась скрипом половиц и стуком пыльных шнурованых ботинок. Бо сматерился одними губами и вернулся на своё место, пристально смотря на дверные косяки с паутинкой потрескавшейся побелки. В последний раз их белила покойная мать.       Вошёл Винсент. Его волосы, укрывая собой тонкое кожистое кружево шрамов, волнистыми прядями цвета дегтярной смолы стекали по серо-бежевому свитеру в котором, как ему казалось, работалось всегда лучше. Свитер весь во въевшихся восковых подтёках, которые никогда уже от него ничем не отстирать, рукава в следах от масляных красок самых разных оттенков. Оглядев без пяти минут ужинающих братьев, Винсент робко отнял от лица восковую маску, взявшись за неё двумя руками так, словно она — самое ценное, что у него есть.       Может оно и так?       — Родной, — Бо, даже не взглянув на вошедшего брата, отщипнул от карпа добрый кусок поджаренной рыбьей плоти прямо пальцами и положил себе в рот, — ты знаешь, что твои творения нынче нарасхват?       Винсент прошёл к столу, отодвинул стул, сел, положив маску рядом со своей тарелкой. На этом месте он сидел всю свою жизнь. Его законный край стола напротив входа в комнату раньше занимал высокий стульчик с пластмассовым голубым столиком, который позже сменился самой обыкновенной грубо сколоченной табуреткой. Кончилось нежное молочное детство.       — Я ж знал, что висеть он будет в каждом доме! — хрипло хихикнул Лестер, указав в сторону Винсента вилкой, — Вот первый! Глядишь и поползёт слава.       — Да-а, слава славой… — Бо обтёр руки о салфетку и опустил взгляд вниз, будто очень сильно сожалел о чём-то, — И придут к нам сюдыть заказчики в костюмах, а у нас обои со стен отваливаются вместе с тараканами!       Винсент посмотрел на стену. Под потолком, будто шершавый бирюзовый язык, провисал треугольный кусок старых моющихся обоев, обнажая под собой коричневую от плесени, что водится в каждом доме, провисшую балку. Не так уж и заметно, если не поднимать взгляд. Он знал, что после смерти матери этот дом и подавно не был никому нужен кроме него самого, но в его руках просто не хватало сил поправлять абсолютно всё… Прекрасного тоже не может быть много.       — Пиздец какой-то, — насмешливо бросил Лестер, обсасывая длинные острые кости. Винсент убрал с рыбы лишний жир, что скопился вокруг, оттеснив его тупым ножом на тарелку. Янтарно-охряные ручейки осели на тарелку. Он никогда не любил слишком жирную еду.       — Глория ждёт нас всех в полном составе завтра в десять, — объявил Бо после долгой паузы, заполненной ужином. Его ладони были полностью в рыбе. Стекало на скатерть. Винсент недовольно фыркнул, видя, как гроздья жирных капель распадаются по прошитому тесьмой полотну и остаются там навсегда. Это его любимая.       — В десять? — Лестер едва не поперхнулся, — Это ж во сколько мы встать должны? Ты б ещё на семь утра назначил!       — Это не я назначил, а она, — отрезал Бо. Вечно он всем недоволен.       — У нас вроде один брат немой, — хихикнул Лестер, отодвигая от себя пустую тарелку и пристально глядя на оппонента, — Или она на тебя впечатление произвела? — он сделал акцент на предпоследнем слове, и в голосе его змеей проползла издёвка. Винсент едва слышно вздохнул. Ему тоже не хотелось вставать рано. Это означало, что сегодняшнюю работу нужно было буквально бросить.       — Немой один и тупой один. Вот и думай кто ты, — абсолютно спокойно ответил Бо. Он всё же взял для себя маленькую салфетку из розовой салфетницы в центре стола, испачкав в жиру несколько других бумажных платочков. Лестер пожал плечами, переведя взгляд на Винсента. Тот криво улыбнулся, отчего его шрамы на щеке съехали вправо, будто отдёрнутые занавески, что расшиты искусными руками судьбы.       — Короче, — подытожил Бо, — завтра мы к ним едем. Будьте в адеквате, пожалуйста.       — Они нас хоть покормят? — Лестер небрежно обтёр руки о махровое полотенце с нарисованными толстыми коровками, пасущимися на ядрёно-зелёном лугу, и откинулся на спинку стула, чувствуя, как после приёма пищи по телу разливается заветная истома.       — Фуршет организуют. Хотя тебе на кой он? Вот тебе, — тот кивнул в сторону Винсента, который скромно отдирал куски карпа от костей, выбирая самые пресные, самые подсушеные, — тебе у них надо всё сожрать. Ешь — работай, мёрзни… Что-то там. В общем, Винни, завтра при параде. Надень самое нормальное, волосы в порядок приведи, — Бо с грохотом встал со стула, бросив на брата насмешливый взгляд, и стал собирать грязную посуду, — Помойся, не знаю, побрей чё-нибудь, — он язвительно усмехнулся, увидев, как Винсент нарочно отвёл взгляд, всё так же медленно ковыряясь в рыбе, — И маску с собой не бери. Пожалеют — больше дадут, — буднично подметил он.       — Надо в чемоданах покопаться, братья мои, — Лестер потянулся, от чего его бордовая футболка поползла вверх, обнажая потёртый ремень с серебристой солдатской пряжкой, хотя к армии он никакого отношения никогда не имел, — Щас все с собой хорошие шмотки берут.       — Да-а, хорошие шмотки, — его брат достал из кармана белую пачку сигарет с посеревшей прозрачной плёнкой и выудил оттуда одну, сразу же подкурив её оранжево-голубым овалом пламени зажигалки, — Прикиньте, кто-то майки по десять баксов покупает. Вот денег куры не клюют!       Винсент даже вздыхать не стал. У него уже в кишках сидели эти пустые разговоры Бо о том, что все вокруг живут лучше него, и что в этом мире он самый несчастный и самый обделённый человек, которого сам бог избрал быть страдальцем. Была бы у Винсента возможность, он бы в лицо брату выкрикнул что-то наподобие «ну и вали отсюда в свою лучшую жизнь», но всё что ему оставалось — молча ворошить чемоданы в затхлой кладовке, пахнущей мышами и керосином. Такая старая, но такая родная. Всё, что любил Винсент, было старым, спокойным, помнившим мягкие руки матери. Он сам жил и дышал её памятью.       Он бы никуда отсюда не уехал. Даже за тысячи тысяч лучших жизней и за миллионы миллионов светлых дней. Зачем ему это лучшее и светлое, если всё, что ему дорого, стояло и ходило по этой забытой Господом земле и полегло в неё же? Зачем ему заветные золотые горы, когда его душа полна спокойствия лишь среди знакомых до боли улиц, по которым он может уже ходить с закрытыми глазами?       Винсент, встав на кашляющий скрипами стул, стащил с самого верха стены из пузатых цветастых чемоданов один из её прямоугольных кирпичиков. Этот был совсем новый, даже вещи в нём не успели слежаться. Его обладатель сейчас счастлив. По крайней мере, улыбается он широко и от всей души, застыв за прилавком в книжном магазине и указывая таким же неподвижным покупателям на уставленные шершавыми книгами высокие полки. Замок заедал. С неторопливым жужжанием молния разошлась в разные стороны, явив взору самые разные предметы. Винсент вытащил из чемодана всё, что его не интересовало — помятые банки пива, блестящие блоки сигарет, какие-то кабели, два фонарика и сиротливо завёрнутую в бежевую футболку синюю пачку презервативов. Две книги он оставил себе, положив их на полку рядом с другими чемоданами. Рубашка. Он хотел найти себе рубашку. Выбрасывая из кожаных недр разномастные тряпки одну за другой, Винсент представлял, как завтра он поедет в гости такой важный, с отглаженым воротником и затянутыми на ремень атласными брюками. Поедет в гости! В другой дом! В гостях он не был уже года три точно, с тех пор как Бо поругался с семейкой Сойеров, которые иногда приглашали Синклейров на ужин и на всякие календарные праздники.       Вот она!       Винсент взглянул на этикетку. Эмка. Значит должна сесть на плечи хорошо. В противном случае, он переживёт, если рубашка будет чуть свободнее. За то она была красивая — беленькая, лёгкая, с небольшой вышивкой на нагрудном кармане с левой стороны. Он спешно сбросил с себя мягкий свитер, оставшись с голым торсом в кладовочной сырой темноте. Вязаный любимец остался на полу. Талия у Винсента аккуратная, стройная. Простроченая вдоль рубашка и правда хорошо сидела. Хлопок щекотал лопатки, но в целом абсолютно приемлемо. Ему захотелось выбежать и посмотреться в большое зеркало в зале, но он не стал. Там теперь сидит Бо. Улыбка тронула потрескавшиеся тонкие губы, заставив единственный видящий глаз засиять от мимолётной радости.       Винсент всё-таки вышел. В полурасстёгнутой рубашке, с двумя книгами в руках и зажатым между плечом и предплечьем свитером, он демонстративно уверено прошёлся перед сидящими в зале у телевизора братьями и поднялся наверх. Его комната. По правде говоря, больше времени он проводил в подвале, чем тут, но своё личное пространство нужно каждому. Винсент кинул свитер на кровать, оставил книги на тумбочке и подошёл к высокому, но узкому красно-коричневому шкафу. На внутренней стороне двери — маленькое зеркало. Можно встать напротив так, чтобы плечи и голова идеально вписывались в его стеклянные грани, и представлять, что это не дешёвое пыльное стекло, а твой собственный портрет, только висит он почему-то в шкафу. Винсент снова улыбнулся. Этот воротник так безупречно подчёркивал линии его ключиц, похожие на покатые склоны пересохшего водопада, что внимания на его зацелованное шрамами лицо совсем будто не оставалось. А если бы он ещё и был в маске…       Тогда ему могли бы даже улыбнуться в ответ.       Винсент заботливо повесил обновку в шкаф, украсив ею плечики худенькой проволочной вешалки. Надо будет ещё отутюжить это чудо швейной фабрики, но позже. Сейчас он сел на застеленую кровать, откинул спутавшиеся за день волосы назад и взял с тумбочки одну из найденных книг. Страницы цвета опавшей октябрьской листвы, сами собой перелистываясь под собственной тяжестью, явили совершенно случайные строки:       »… а бёдра её метались,       Как пойманые форели…»       Краснота. Винсент уже давно не мальчик, чтобы смущаться от таких строк. Но книгу отложил. Взял другую.       «С самого раннего детства я больше всего на свете любил море. Я завидовал каждому матросу, отправлявшемуся в дальнее плавание. По целым часам я простаивал на морском берегу и не отрывая глаз рассматривал корабли, проходившие мимо.»       Это уже намного лучше. Пожалуй, даже перед сном можно почитать. А лечь сегодня надо будет рано. Даже до того, когда растущий месяц поцелует шифер низеньких крыш с ресницами антенн и прядями проводов.       Раздевшись в своём обычном темпе и нырнув под цветастое одеяло, Винсент уронил голову на взбитую подушку в гладкой наволочке. Ладони накрыли высохшее за день работы в подвале лицо.       Работать в найм! Какая мерзость! Бо грезит деньгами, боготворит их так, как идолопоклонники не боготворили своих деревянных божков. В последнее время он целыми днями гоняет с Лестером одну и ту же тему — как бы заработать? Как бы сделать из этого музея восковых фигур, на создание которого мать положила всю свою жизнь, очередной объект для сбора бабла, в котором зевающие после часового сна в машине или автобусе туристы будут щёлкать вспышками камер и отсчитывать купюры за экскурсии со скидкой?..       Винсент повернулся на бок и сомкнул свою единственную пару век, скомкав одеяло между ног. Со стен на него тысячами малюсеньких зрачков глазели цветочные ромбики.       Разве это благородно?       Разве это любовь к своему делу, к искусству, к тем, кто стоял у истоков этого великого и фундаментального творения? Разве можно вот так вот брать и смешивать с грязью жажды наживы благородное и кропотливое ремесло, как это в последнее время делает Бо?       Видит бог, Винсент всеми фибрами души не хотел даже переступать порог дома Файрфлай.       С утра сгустился туман.       С утра тосты подгорали. Неумолимо чернея, хлебные бока разносили едкий запах гари по всему дому.       — Ещё мне кухню, блять, спалите!       Бо бегал как укушеный олень от двери к двери, нося в машину вещи и между этим пытаясь собраться самому. Его чёрный пиджак несколько раз едва не защемила дверь пикапа, когда он, считая минуты до отъезда, нарочно громко хлопал этой самой дверью, дабы поторопить остальных членов того, что осталось от семьи.       — Винсент, где подрамник полтора на два?       Винсент стоял в ванной. Его чёрные волосы ласкали красные зубцы тонкого гребешка, нежно распутывая смоляные волны. Он никогда не собирал волосы на ночь. Повернулся боком, переложил пряди с плеч на грудь, улыбнулся сам себе. Пуговки белой рубашки ровной линией стелились по животу, стремясь вниз к отутюженым коричневым брюкам из лёгкого льна, что так приятно целует кожу, давая ей дышать.       — Винсент, где подрамник?       Винсент расстегнул верхнюю пуговицу. Яремная ямка робко выглянула из-под хлопкового полотна. Может, надеть на шею что-нибудь? Он провёл пальцами по сонной артерии. В подушечки врезался размереный спокойный пульс. От скул до плеч, от скул до плеч, и так ещё несколько раз. Иногда погладить себя очень полезно.       — Винсент! Где, блять, ты есть?       Бо с размаху открыл дверь в ванную, едва не заехав брату по спине. На его выбритом лице читалось пылающее негодование. Ему казалось, что они вот-вот опоздают к Файрфлай, а в нарастающей спешке всегда рождаются скандалы.       — Подрамник ты куда засунул, кретин? Время не резиновое, нам ехать херову тучу миль, а ты ерундой страдаешь!       Радио скрежетало, шипело, выводя заунывную песню о разлуке с какой-то местной радиостанции. На переднем сидении, высунув локоть в окно и упираясь коленями в щёлкающий на каждой кочке бардачок, сидел Лестер и беззаботно грыз семечки, щедро выплёвывая шелуху на обочину. День был такой же, как и вчера. Солнце также глядело на поля со своей недосягаемой высоты, медным ореолом восседая на троне из пушистых щёк и губ облаков. Утром было чуть прохладнее — жара ещё сама не успела проснуться. Винсент тоже не спешил. Прикрыв глаза, он откинулся на подголовник, а мысли его путались в невнятном бормотании радио и звоне нутра кузова пикапа. В его плечо упирался тот самый несчастный подрамник, который теперь занимал почётное место на заднем сидении прямо за спиной Бо. Даже ремень через него перекинули, чтобы не шатался.       — Слушай, а сколько ей лет? — Лестер клацнул зубами и подсолнечная семечка оказалась раздета догола.       — Кому? — Бо, изредка беря в руки карту, сверлил взглядом горизонт. Он без конца прокручивал в голове возможные сценарии знакомства его братьев с Глорией и её семьёй. Вот они приехали, вот припарковали машину у ржавых пикапов и догнивающих седанов, вот неспешно вышел к ним Отис… А если выйдет Руфус? Ну пожмут они руки, ну пожалуются друг другу на погоду, Бо представит своих братьев, а дальше о чём с ним говорить? А если сама мать семьи выйдет встречать Синклейров? Тогда каждый миг, вплоть до угла, под которым Лестер будет переступать порог машины, должен быть выверен до миллиметра, должен быть идеален!       — Ну не мне же!       — Файрфлай? Я не знаю… Судя по количеству детей… Немало ей лет. Но выглядит нормально. Не старая.       — Главное чтобы не стерва, — Лестер высунул лицо в окно. Вымученный смертоносной жарой ветер прерий обдал кожу, мгновенно высушив глазные яблоки. Веки пришлось сомкнуть.       — Отис нормальный чувак. Сын её, — Бо сунул в рот сигарету, задумчиво пожевав губами, — Он тебе понравится. На счёт тебя, Винни, не знаю…       — Он спит! — шикнул Лестер, обернувшись через плечо. Винсент действительно мирно дремал, забывшись в размышлениях, которые обычно приходят в голову только в очень дальней дороге, когда занятья больше нечем, кроме как бесконечно думать обо всём. Лестер прокрутил ребристый кружочек магнитолы, убавив громкость радио. Всё равно там нормального ничего не поют — одна только тоска. А тоска им всем сейчас ни к чему.       Вскоре показался заветный автопарк из автомобилей с самыми разными номерами. Видно, катаются тут не только коренные жители штата имени ранчо и ковбоев, не совсем еще забыл господь бог про это место. Лестер и впрямь не поверил своим глазам. Его челюсть отпала, едва ли не касаясь грудины, когда он увидел эти «Вольво», «Тойоты» и «Ниссаны», сгрудившиеся под боком большого дома, и доживающие свой недолгий век под куполом ясной голубизны американского небосвода.       — Еба-а-ать…       Лестер проводил глазами серенький невзрачный минивэн, оставшийся от любителей кемпинга из близлежащего городка. В его широком багажнике, наверное, до сих пор протухает мясо для барбекю.       Бо припарковал машину недалеко от этого самого минивэна, встроившись в ряды металлических зомби. Заглушив двигатель, он ещё с минуту сидел молча, сжимая руль в руках. Ну вот он, момент истины. Главное не облажаться самому и не дать братьям облажаться… Левую скулу Бо перечеркнула длинная царапина — брился в спешке.       — Так, пошли, — тяжело выдохнул он, переведя взгляд на зеркало заднего вида. Винсент его послушал — оделся как член интеллигентного общества, а не как пришибленый маньяк-отшельник. Бо открыл дверь,       — А вот и вы! Чё там затаились?       Отис появился как будто бы из ниоткуда, хлопнув по бензобаку пикапа Синклейров. На нём расстегнутая цветастая рубашка смотрелась так, словно эта гавайка, на которой не застегнута ни одна пуговица, и должна на нём быть.        Всё в этот день происходило донельзя вовремя.       Раскинув руки в добродушном привественном жесте, который от него видеть было крайне странно, он приближался к приезжим, как судный день приближается ко всем согрешившим — стремительно и вожделённо.       — Здорóво, потомки Да Винчи!       — О-о! Какие люди! — Бо со смаком пожал руку Дрифтвуда, обхватив его мясистую ладонь, — Явление Христа народу!       Винсент вылез из машины вслед за Лестером, который тут же расплылся в приветливой улыбке, увидев, какими связями успел обзавестись его брат, который аж одёрнул мятое бежевое поло. Без маски, как и было сказано. Он зажмурился от солнца, отражавшегося, казалось, отовсюду в этом месте — от присыпаной песком дороги, от намытых оконных стёкол, от выгоревших волос и бровей Отиса, который, всё ещё улыбаясь, ждал, пока Бо представит всех своих братьев.       — Отис, это Лестер и Винсент. Лестер, Винсент, это Отис, — Бо с восторгом наблюдал за тем, как новый знакомый жмёт руку его брату, тряся её так, как будто это взбесившаяся бензопила.       — Рад знакомству, чувак! — Отис даже наклонился вперёд, а глаза его заблестели двумя неогранёнными алмазами с хищной искрой при осознании того, что стоящий напротив регулярно касается мертвечины этими самыми руками, которые он сейчас ему пожимает, — Как сам?       — Порядок! — Лестер выпрямился, давая понять, что приветсвенное слово его окончено на этом, — Добротный у вас минивэн!       — Да эт не наш, — Дрифтвуд кивнул в сторону приглянувшемуся Синклейру автомобиля, — Ну теперь уже наш…       — Чьи права, того и тачка!       Винсент робко подошёл к Бо сзади. Его волосы ласкал суховей, раскладывая по белой рубашке волнистые пряди в причудливые узоры. Очередной порыв ветра ласково забрался под хлопковую ткань, застенчиво трогая тёплую после дремоты кожу.       — Рад встрече! Я Отис, — Отис обошёл Бо и подошёл к Винсенту. Тот с радостью ответил на его приветствие скромной улыбкой и протянул ему ладонь. Их взгляды встретились. У Винсента — всеобъемлющая искренность. У Отиса — выжидающее любопытство.       — Да не стесняйся, ты чё, — Отис бодро хлопнул нового знакомого по плечу, но не рассчитал. Винсент не ожидал такого радушного приёма, от чего пошатнулся и едва не упал. Выражение лица Дрифтвуда переменилось. Обычно если собеседник ему не отвечает, то он заставляет того кричать от боли, проворачивая нож в ране раз за разом. Но его собеседник чаще всего изувечен и привязан к чему-нибудь, а тут… Вполне презентабельный, с акцентом в виде расписанной шрамом правой половины лица, что хочется рассматривать, не отрывая глаз, и каждый раз находить в этих переплетениях увечий новые образы, линии, послания.       — Он не разговаривает, — сухо подметил Бо, глядя, как Отис рассматривает его брата как музейную диковинку. Его светлые пронзительные глаза бегали по всему телу Винсента, не задерживаясь по долгу нигде. Словно этот образ немого художника хотелось впитать, растворить в своей памяти, как краски растворяются в чистой воде, и остаться с ним на всю жизнь, беспокойно прокручивая в голове перед сном или за любой монотонной работой.       — Бля-я, прости! — брови Отиса сползли вниз в гримасе взаправдашнего сожаления, — Не дошло до меня, идиота.       Винсент пару раз помахал ладонями в воздухе, мол, ничего страшного. — Он всё понимает, но ничего не говорит, — Лестер сделал для себя вывод, что Отис точно хороший по меркам общества, в котором они все варятся, раз так уверено перекидывает руку через плечи молчаливого и слепого на один глаз, притягивая того к себе. Бо едва слышно фыркнул. Классно Отис контакт с его братом устанавливает.       — А я думал ты у нас стесняшка! — блондин осторожно обхватил нос Винсента костяшками среднего и указательного пальца и тут же отпустил, — Что, молчание — знак согласия, да? Да?       В груди расцветает смущение. Вроде бы Винсенту нравилось то, как Дрифтвуд к нему прикасается — смело и безболезненно, а вроде бы это было так странно… Чем он заслужил такую ласку? В картине мира Синклейра ничего не бывает просто так. Особенно человеческое отношение.       Чем сильнее любишь, тем больнее будет.       — Чё уж, ты, выходит, главный рисовальщик? — Отис выпустил Винсента из своих хищных лап и сделал шаг назад, давая тому заслуженное личное пространство. Художник поёжился, будто бы пытаясь смахнуть с щёк розовую пелену и стряхнуть с губ кроткую, но широкую улыбку. Плечи и шею всё ещё жгло чужое тепло, словно Отис оставил на Винсенте частичку себя.       — Если бы гениальность ходила по земле, у неё были бы его ноги, — произнёс Бо с гордостью. Ему ли не знать.       — Нормальные такие были бы, — Дрифтвуд опустил глаза вниз. На Винсенте сегодня брюки со стрелками, подпоясанные на талии широким чёрным ремнём. Синклейру не понравился этот взгляд. Захотелось схватиться руками за коленки. Как будто после таких смотрин последуют негативные действия, после которых восстановиться будет очень сложно.       Окно на первом этаже приоткрылось. Жёлто-цветочные занавески вздохнули в такт влетевшему в кухню суховею.       — Отис, стол накрыт!       Лестер рефлекторно повернулся на громкий женский голос, а Бо задумался, насупив брови. У Глории голос был не такой. У неё хрипловатый, прокуренный и помотанный жизнью. А этот звонкий, будто бы и не крикнула а просто сказала, но так громко, что слышно во всем Техасе было.       Гости прошли в дом вслед за Отисом, который тут же исчез в голодном полумраке коридора, откуда тянуло густым и пряным ароматом только что приготовленной дичи, усыпанной кунжутом и куркумой. Бо, уже переживший первое впечатление от вхождения в эти врата плотских пороков, прошёл вслед за Дрифтвудом, утянув за собой Лестера, а Винсент так и остался стоять на самом пороге. Его глаза болезненно заныли от изобилия образов, деталей, нос изнутри ущипнули яркие резкие запахи. Одеколон, сено, отчаяние… Шлейф ароматов, которые по выходным носит сам Люцифер, тянулся сладостной патокой среди стен, полок, штор, скрывавших входы в комнаты с высокими потолками. Сводчатые проёмы пооткрывали свои увенчаные альфрейными молдингами рты, будто бы желая проглотить и сожрать с потрохами каждого вошедшего. Винсент вдруг почувствовал себя таким маленьким, таким жалким и презренным в этом антураже безграничной вседозволенности и скрытого от посторонних глаз триумфа кровавой жатвы, словно вся эта мощь, этот авторитет, который обитатели этого дома носили как парфюм, давил и очаровывал одновременно. Он снова стал маленьким мальчиком, стал тем беспомощным немым ребёнком, который прятался от жестокого и несправедливого мира в тёплых объятиях матери. У неё тоже рукава были в краске, и пахло от неё воском, как от самого Винсента сейчас.       Где же ты, мама?..       На полке около закрытой двери в одну из комнат стояла керамическая девочка с рыжим котёнком на руках. Точно такая же девочка всегда стояла у Труди Синклейр на столе. Она говорила Винсенту, что эта статуэтка досталась ей от её матери, его бабушки, и играть с ней нужно осторожно — девочка может выронить котёнка.       Захотелось плакать.        Как они добились этого? Как смогли жить именно так? Откуда у них все эти фарфоровые чашечки, откуда накрахмаленные кружева скатертей и занавесок? Удивлённый, застигнутый врасплох величием разбойничьего пристанища, Винсент медленно ступал по ковру, и чем дальше он проходил, тем больше понимал.       Как же им хорошо!       Господи, как же им всем тут хорошо!       Да если бы у Винсента был такой дом, да такая семья, да такой ковёр под ногами, ему в разы бы лучше работалось! И пальцы бы ложились на воск лучше, и картины бы писались одна за другой, и воздух был бы свежее. Искушённый, полностью провалившийся в фантазии о том, как ходил бы среди этих комнат и сидел бы на этих диванах со скрипучей кожей, он будто бы забыл, зачем он сюда приехал.       Да, лучшая жизнь она такая. Вроде бы и не бежишь за ней, не грезишь ею, но хотя бы разок сунешь нос в эти шёлковые объятия изобилия…       Синклейр взглянул на одну из стен в коридоре. Под небольшим настенным светильником в виде искажённой криком гримасы, которой в рот засунули энергесберегающую лампочку, висела не то фотография, не то афиша. С чуть помятого и пожелтевшего от времени листа во все тридцать два улыбался пышнощёкий мужчина с ярко раскрашенным в клоунский грим лицом. Он расставил руки в стороны, словно хотел обнять каждого смотрящего на эту картинку, от чего пуговицы на его фиолетовом полосатом пиджаке расходились в стороны, являя взору овальные прогалины белой рубашки.       Винсент склонил голову. Его волосы упали с плеча на локоть.       А что если?..       — Знакомься, Глория! Это мои братья, — донеслось из кухни. Винсент появился на пороге как раз в тот момент, когда Бо назвал его имя. Всё сидящие по обе стороны длинного деревянного стола, застеленного скатертью цвета слоновой кости и уставленного бесчисленным, на первый взгляд, количеством тарелок, развернулись в его сторону. Пронзительные взгляды, любопытные улыбки, коварный прищур. Винсент почувствовал себя на месте одного из тех авторских искуссных блюд, которые вносят в столовые в самый разгар пышных банкетов и роскошных вечеров. Такой же уязвимый, готовый для растерзания на мелкие порции, и в какой-то степени желающий этого растерзания. Было три пустых стула. Один между Бо и Лестером, которых Файрфлай усадила на другой край стола напротив своей семьи, другой по правую руку от неё самой, совсем рядом, третий — на противоположном конце во главе. В центре стола стояло огромное овальное блюдо с краями в виде вздымающихся синих волн, на котором возлежал начинённый шампиньонами и сыром мясной рулет.       — О, какой экземпляр! — Глория без стеснения указала пальцем на Синклейра, который даже пройти к уготованному ему месту не мог. Стеснялся. Их так много, они — незнакомцы. Прежде он никогда не встречал столько незнакомцев одновременно, и никогда не встречал их таких… Расположенных к нему. Руфус почему-то заапплодировал, и, вторя восторгу матери, горячо воскликнул:       — Прошу к завтраку! Прошу!       — Глория, спешу представить тебе и твоей семье, — Бо учтиво кивнул, встав из-за стола, — Талантливейший художник, одарённый скульптор, прекрасный человек и по совместительству мой брат Винсент!       Рука брата на плече сквозь тоненький лоскут рубашки ощущалась так же ясно, как ходьба босиком по сухой тёплой листве. Бо подошёл к Винсенту и буквально отвёл его к гостям, как матери отводят плачущих детей в кабинет к врачу.       — Заправь волосы за уши… — пронеслось в воздухе зловещим свистом. Винсент послушался. Его пальцы скользнули по прядям около лица, убрав те за округлые хрящики ушей.       — Мама миа! — Глория ахнула, приложив свою длинную ладонь к груди, — Какова красота! — её жемчужные серьги будто бы ахнули ей в унисон, подпрыгнув и звякнув своими перламутровыми боками.       — Надо Доктору Сатане показать, — Руфус, наблюдая, как Бо усаживает Винсента за стол, облокотился локтем прямо на пустую тарелку с розово-синей окантовкой, — Он как увидит такой триумф генетики, так под стол и упадёт! — он шлёпнул ладонью по колену, от чего Винсент непроизвольно дёрнулся. Он никогда не любил резкие звуки.       — Упадёт и не встанет, — закивал Отис и обвёл взглядом всех присутствующих, — Это ж хватай и суй в формалин, такую моську!       Винсент криво улыбнулся и опустил взгляд под скатерть. С пола на него смотрело размашистое кирпично-красное пятно. Синклейр не знал, как реагировать на такой комплимент и было ли это комплиментом вообще. Закатать его в формалиновые консервы ему ещё никто не предлагал. Бо и Лестер переглянулись, но ничего друг другу не сказали.       — Точно! — сказала Глория. Ей лишь бы кого-то прикончить!       — Так-так! — Лестер с нервной усмешкой отодвинулся от Файрфлай, которая сидела совсем рядом с ним, и всё, что их разделяло — затупленный угол семейного стола, — Давайте, пожалуйста, без формалинов и докторов! Нам наш брат ещё нужен, — тот посмотрел на Бо, ожидая от него словесной поддержки его мнения, но тот даже бровью не повёл. Тут его брата хотят на препараты разобрать, а он сидит и смотрит на Глорию, как молящийся на чудотворный образ.       — Да-а, без докторов сейчас нельзя, — протянул Отис, одёрнув вниз свою цветастую рубашку, из-под которой торчала пахнущая стиральным порошком белая футболка, — У меня вот на днях зуб прихватило, так я весь спирт дома выжрал, чтобы хоть как-то улеглось.       — Боже мой, эти зубы! — Бо состроил максимально сострадающее лицо и посмотрел на сидящего напротив, подняв брови и положив раскрытые ладони на стол, — Их даже и не видно особо, а как заболят так туши свет!       — И стоят как три новых «Приуса»! — Лестер улыбнулся, ясно представив себе три этих самых новых «Приуса» и забвышись в мечтах, отчего все увидели, что верхние его резцы раскрошились, как хрупкая необожжённая глина, и остались от них только полуразрушенные обломки у самых дёсен, воспалённых и обезвоженных. Файрфлай на мгновение поджала верхнюю губу, но не поморщилась.       — Ну что, давайте подождём Тайни и Малышку и приступим! — Руфус чиркнул вилкой по тарелке, изображая, как сейчас бы впился этими гранёными зубцами и мясной рулет.       — Он сейчас спустится. А она… Не знаю где.       — Опять теперь свои турецкие сериалы смотрит! — усмехнулся Дрифтвуд.       — Давайте я пока вам положу, — Файрфлай потянулась к тарелкам Синклейров, от чего рукава её платья-футляра цвета тянущейся к солнцу гортензии подтянулись вверх, давая всем разглядеть выдающие её возраст высохщие локти.       — Что ты, Глория! Сиди-сиди! Мы сами о себе позаботимся, — Бо показательно взял в руки тупой тонкий столовый нож, но Тисдейл уже успела оказать этот маленький жест снисхождения. От толщи рулета отделился жирный ароматный кусок, тягучий сыр протянулся едва ли не через весь стол, как слюни протягиваются между губами после долгого поцелуя.       — Угощайся, дорогой! — брызнув соком и жиром, овальный кусок плюхнулся на тарелку перед Винсентом.       — Всё для гостей! Чтоб всё съел, Винни, понял? — лицо Отиса расколола опасная ухмылка, а Руфус грациозно, что было совсем ему не свойсвтенно, уложил подбородок на сложенные руки, словно ожидая зрелища.       Лестер прищурился, желая рассмотреть гравировку на часиках на запястье Глории. Глаза Бо расширились, когда он увидел, как этот первый, самый сочный, самый горячий и свежий кусок главного блюда ушёл не ему, который вертелся перед этой женщиной вчера как уж на сковородке, а его дефективному братцу, которого эта бывшая проститутка в первый раз видит. Бо пожал плечами. Ну, может её и тянет на инвалидов, раз она так приоритеты расставляет. Хотя, по её детям так не скажешь.       — Берите-берите! — Глория разложила рулет на круглые тарелки остальных присутствующих за столом. Отис жадно облизнулся, когда перед ним оказался исходящий приправой и сыром кусок. Руфус искусно перевернул вилку меж пальцев с редкими чёрными волосками. Лестеру и Бо положили последним.       — Ох, как же хорошо пойдёт! — Руфус закинул ноги друг на друга, нахваливая стряпню собственного производства. Ему было приятно видеть, как желанен этот рулет в сегодняшнее утро и как Винсент, аккуратно беря в руку нож, словно боясь им кого-нибудь случайно ударить, отрезает себе мизерный кусочек с тонким ломтиком шампиньона и кладёт себе в рот. Горячо. Неприлично вкусно. Но жирновато.       Его губы подёрнулись радостной кроткой улыбкой, когда столовые приборы прозвенели, прорезав насквозь толщу рулета. Ещё никто не подавал за обедом блюдо ему в первую очередь. Это было настолько привилегировано в том обществе, где он привык находиться, что на секунду Синклейр почувствовал себя не просто художничком, которого оценивают по метру в час, а особо важным гостем, которого сама её высочество Медленная-И-Мучительная-Смерть кормит с рук.       Над кухней заскрипела лестница. Спустя несколько мгновений после этого тяжёлого звука, словно кто-то неудобный и грузный с трудом преодолевает ступени, из полумрака дверного проёма вылезла широкоплечая фигура, отбросив тень едва ли не на всю комнату. Вошедший был таким высоким, что с лёгкостью мог бы коснуться кончиком носа макушки Винсента, если бы захотел. Одетый в поношенную рыже-кирпичную свободную рубаху, он медленно, будто бы каждое движение отнимает у него ужасно много сил, прошёл к свободному стулу на другом конце стола напротив Файрфлай.       — Знакомьтесь, это Тайни, наш самый старший… — Глория с блаженной гордостью взглянула на старшего сына. Их тарелки стояли на одной линии, до жути ровно. Лицо его было похоже на сшитые внахлёст лоскуты кожи, из-за чего вокруг его глаз, рта и узких деформированных дыр, оставшихся от ноздрей, шли зарубцованые тяжи, которые подёргивались каждый раз, когда он открывал рот или моргал. Зрачки Тайни, округлые и широкие, торчащие из-под перепончатых век, завертелись во все стороны, оглядывая всех сидящих за торжественным обедом, словно вспоминая, кто есть кто. Увидев троих незнакомцев, Тайни медленно, как если бы разминал заржавевшие суставы, поднял руку и с размеренностью механической куклы помахал им два раза.       — Тайни не слышит, — осведомил Отис, видя, что Бо уже собрался поздороваться. Винсент, нисколько не растерявшись от гротескного вида жильца дома Файрфлай, энергично помахал тому в ответ. Зрачки Тайни прицелились прямо на Синклейра. Тоже изувечен.       — Какое совпадение! — Лестер повернулся к Винсенту, — Вы, ребята, прекрасно дополните друг друга!       Тот даже не обратил на брата внимания. Казалось, что чем больше жителей этого дома он видит, тем больше его они очаровывают. Высокий и вечно улыбающийся Отис, громкая и суетливая Файрфлай, пугающий своими спокойствием и неторопливостью Руфус, а теперь ещё и двухметровый глухой калека, который, как казалось Винсенту, сразу приметил его. Тайни не вызывал у него беспокойства, даже не смотря на двухметровый рост и ладони, больше похожие на костистые лапы неизвестного науке зверя. Была бы возможность, Синклейр подсел бы к нему поближе. Или к Отису бы подсел. Тот тоже почему-то сразу расположил его к себе. Пусть слишком смелый, слишком наглый и берущий на себя слишком много… Во всяком случае, он не причинит Винсенту вреда, раз так пялится на него. Синклейр перевёл взгляд на Отиса. Он всё ещё не менял фокуса — его голубые глаза, обрамлённые такими же белыми, как и его волосы, ресницами, беспрестанно смотрели прямо на художника. Тот внезапно для себя понял, что его это никак не напрягает, хотя лишнее внимание к своей персоне Винсент никогда не любил.       Если хочет, то пусть смотрит.       — Ладно. Наша принцесса поест, когда захочет, — Файрфлай дёрнула плечами, а всё её лицо выражало всепрощающую нежность. Сегодня она была без своего термоядерного пончо, что позволяло разглядеть её круглые блестящие плечи. Рукава её платья походили на очень высокие перчатки.       — Сходить? — Руфус кинул взгляд в сторону выхода из кухни.       — Нет, сиди, — Глория налила для себя лимонада из глиняного кувшина, на толстых боках которого были вылеплены глазастые коричневые папуасы, — Не беспокой её. Кушайте, друзья мои.       Бо, словно по команде, взялся за нож и воткнул в рулет вилку. В его голове пронеслась мысль — если они называют это завтраком, каков же у них обед? Лестер, уже успевший порезать блюдо, утёр салфеткой руку — столовые ножи он не любил. Всю жизнь придерживал разрезаемое пальцами, и сейчас по привычке тоже влез указательным и средним в сочную грибную начинку. Над столом повис трапезный шум из семи жующих ртов, шкрябающих по посуде столовых приборов, льющегося в стаканы лимонада. Для Винсента было удивительно, что такая колоритная семья трапезничает в той же тишине, в которой это делает он со своими братьями. Тайни, беспорядочно стуча мослистыми пальцами по столу, засовывал себе меж зубов рулет кусок за куском, пачкая то, что осталось от тонких губ. Он жевал с открытым ртом. Видимо, с височно-нижнечелюстным суставом у него тоже немало проблем. Нельзя было не заметить, как тяжело ему давалось смыкать зубы, и как при любом неаккуратном движении его нижняя челюсть вылетала туда, куда ей вздумается — влево, вправо, вперёд. Тайни фыркал и с хрустом запихивал её на место.       — Великолепный рулет! — Бо с непритворной сытостью откинулся на спинку стула, от чего тот откачнулся, балансируя на двух резных ножках, — Поделитесь рецептом, а?       — Для тебя ничего не жалко, — отрешённо бросил Отис и снова перевёл взгляд на Винсента, жеманно подмигнув ему, — Как тебе, дорогой?       Бо аж чуть не поперхнулся, а Лестер в моменте перестал жевать и ошарашенно взглянул на Дрифтвуда. Дорогой? Это с какой это радости? Бо посмотрел на Файрфлай и Руфуса, думая, что им тоже такая, мягко говоря, любезность, показалась странной, но они, коротко перехихикнувшись между собой, продолжили завтракать. Тайни его спокойствие было простительно. В неведении счастье.       Винсент едва ли не спрятал лицо в ладони от захлестнувшей жгуче-трепетной волны смущения. Не зная, куда себя деть, он украдкой взглянул на Отиса, который, в свою очередь, смотрел на него всё так же нагло и неотрывно, и кивнул так, что подбородок коснулся груди. Волосы Синклейра рассыпались по белой рубашке, как нити рассыпаются по покрывалам. Дрифтвуд удовлетворённо прищурился.       Отис растянул губы ещё шире.       — Это значит да, — перевёл для остальных Лестер, но никто не удостоил его своим вниманием.       — Тем не менее… — теперь перед Глорией стояла абсолютно пустая тарелка, — Сегодня начнёшь работу, Винсент? — тот снова кивнул, — Отлично! Просто отлично! Если тебе будет что-то нужно — не стесняйся, говор… — женщина осеклась и тут же кашлянула, словно пытаясь сплюнуть эту связавшую рот неловкость, — Дай мне знать.       — Думаю, сегодня можно было бы обсудить детали восковой фигуры, — Бо учтиво сложил руки на столе, показывая, что он настроен на серьёзный разговор, — Мы ещё привезли подрамник — примерно такого же размера, каков будет портрет.       — Если хотите, сегодня Винсент вам его набросает, — добавил Лестер, — Это, на самом деле, недолго.       — И стену, стену тоже надо бы обсудить, — вспомнил Бо, чувствуя на себе пристальнейший взгляд каждого присутствующего, — Винсент, знаете ли, любит, когда всё понятно.       — Классно, — прервала его Файрфлай, — а Винсент что сегодня хочет делать? — она терпеливо посмотрела на Синклейра, — Может сегодня посмотрим подрамник и поговорим про фигуру?.. М, художник, что думаешь?       Если бы Бо не зависел сейчас от денег Глории Тисдейл так, как зависит, он бы долбанул кулаками по столу чтоб люстра затряслась, а затем бы встал и вышел, даже не зовя за собой братьев. Что же это Бо накрыли еду на тарелки, а не бросили в угол, как помойному псу, а его немого брата не положили в одну постель с виновницей исчезновения целых групп людей в иссохших прериях Техаса? По крайней мере, ощущалось её отношение именно так.       Он ей! А она ему!       Сердце Винсента не могло перестать бешано колотиться от возбуждённого восторга и смиренного восхищения. Будто бы это и не было реально вовсе. Будто бы Винсент, как в детской сказке, магическим образом очутился на страницах романа с причудливым слогом о семейке маньяков-психопатов, живущих среди брошенных автомобилей и награбленных вещей. Если так подумать, то Сойеры, которых Винсент и его братья знали довольно давно, касаемо уклада жизни и добычи средств к существованию особо ничем не отличались от семьи, с кем он только что познакомился. Хотя нет! Это были совсем другие люди! Они-то не живут среди сваяных из горного хрусталя ваз и фаянсовых панелей, не нарабрасывают гавайские рубашки поверх белых футболок. Они приземлённые, обыкновенные каннибалы, коих до них было миллион и после них ещё миллион будет. А эти… Вот взять хотя бы Файрфлай. Она сейчас сидит на шершавом диване рядом с Винсентом, разложив вокруг себя вырезанные из газет фотографии внушительных псов и содранные со столбов объявления о пропаже собак с ними же. На Глории атласное лёгкое платье, собирающееся в лиловые волны складок на груди, талии и вокруг бёдер, на ногах — сандалии из плотного кожзама. Во всём — в позе, взгляде, тоне разговора — расслабленность, но в то же время стальная, непоколебимая уверенность. Жемчуг ей к лицу, как никому другому.       — Смотри, стоять он будет так-то, — Тисдейл передала Винсенту чёрно-белое и чуть мятое фото добермана, передние лапы которого зависли в воздухе, а пасть раскрылась в злостном лае. Всё, что его удерживало на месте — толстая длинная цепь. Синклейр взял его, покрутил в руках и сделал пару пометок заточенным карандашом с маркировкой «IKEA», уже мысленно прикидывая конструкцию каркаса. Всё, что побывало в руках Файрфлай, ощущалось иначе. Будто бы частички её выбеленной улыбки и пылинки серебряных теней для век оставались на этих вещах. Отис раскачивался в лакированом кресле-качалке напротив, вальяжно закинув левую лодыжку на правое колено, а сзади него, загораживая собой свет из широкого окна, стоял Тайни и внимательно наблюдал за процессом выбора позы для будущего обитателя гостиной — воскового Цербера. На всём его обезображенном лице читался искренний интерес.       — Винсент у нас и не такое отливал! — Бо, который устроился на мягком стуле около Дрифтвуда, погладил свой выбритый подбородок. Никогда ему не приходилось видеть Винсента таким… Живым? У Синклейра порой складывалось впечатление, что после того, как матери не стало, жизнь его брата остановилась, как механизм, в шестерёнках которого застряла утрата. Он продолжал писать картины, делать восковые скульптуры, ухаживать за городом, который им с братьями фактически завещала покойная мать, но что-то поменялось в Винсенте. Словно все его вдохновение и энергия полегли в древесный гроб вместе с. Остались там, в стенах восковой церкви с восковыми прихожанами.       Лестер и Руфус свалили куда-то на улицу в направлении брошенных машин.       — Пусть он будет вылитый дьявол! — в глазах Файрфлай сверкнула подлинная страсть, когда она представила, как стоящий на дыбах трёхглавый сторож царства мёртвых будет украшать именно её гостиную. Винсент закивал, положив фото собаки на стеклянный столик. Всё тем же карандашом, который когда-то забрал из известного магазина мебели, он стал схематично дорисовывать доберману ещё две головы. Осёкся — третья башка не вписывалась в композицию. Ластика не было.       — Да-да, вот так, — Глория склонилась над наброском. Концы её длинных волос соскользнули с плеч на прозрачную панель столика, словно молочные реки. Тайни выгнулся вперёд.       Винсент жирно обвёл грифелем те линии, которые считал нужными. Получилось что-то вроде белого шума, в который вплетались десятки штрихов. Который ярче, тот и важнее.       — Рога дорисуй, творец. Что за демон без рогов? — Отис усмехнулся, наблюдая за тем, как Синклейр старательно выводит извилистые рога между острых ушей на одной из голов добермана.       — Ты — демон без рогов! — Файрфлай подмигнула сыну.       Тайни шагнул ближе. Его узловатая квадратная фигура на мгновение загородила льющийся из окна дневной свет, а затем переместилась прямо напротив дивана, где сидели Винсент и Глория. Старший склонил голову над столом, и его тело стало похоже на ржавую покрытую сажей кочергу. Винсент, заметив это, приветливо отодвинулся, чтобы Тайни мог рассмотреть рисунок. Несмотря на то, что тот был глух, как толпа к чужим рыданиям, уши его торчали в разные стороны двумя хрящистыми оглоблями. Месиво губ тронула любопытная улыбка.       — Опа! А ты ему понравился, — Отис усмехнулся в ладонь, наблюдая за тем, как Тайни вниматкльнейшим изучает карандашные линии, затем переводит взгляд на Винсента, затем снова на посеревший лист бумаги. Бо с презрением оглядел эту картину. Со стороны было похоже на мастер-класс в интернате для людей с ограниченными возможностями — глухой чудом уцелевший при пожаре переросток внимательно наблюдает за тем, как немой и слепой на один глаз художник со шрамами вместе левой щёки выводит на бумаге грифельного пса. Между тремя пальцами всегда есть святость, и сейчас эта святость в наброске — в том, с чего начинались каждый шедевр, каждое чудо света, и каждый порыв души, жаждущей прекрасного.       Бо посмотрел в окно. Лестер и Руфус куда-то делись. Может уже ушли в гараж, а может по направлению к магазинчику ужасов.       — Вот-вот, — Глория довольно кивнула, а затем взглянула на Бо, — Шикарный у тебя брат. Береги его.       — Ага, а не то уже я с тобой буду разговаривать! — Отис вдруг громко рассмеялся. Настолько громко, что, казалось, вся гостиная встряхнулась от этого раскатистого мужского смеха. Дрифтвуд выудил из-под кресла-качалки затаившуюся винтовку и, вскинув её себе на плечо, с усмешкой направил её на Бо. Тот вздрогнул. Такие себе у него шутки…       — Так, убрал! — Файрфлай махнула руками, словно разгоняя дым, и Отис послушно опустил оружие. На мгновение на его лице даже промелькнуло давно уже забытое им (да и вообще в этом доме) чувство вины, и в эту секунду он был похож на маленького шебутного мальчишку, у которого мать отобрала самодельную рогатку.       — Да, давайте, пожалуйста, мирно как-то, — Синклейр неловко хихикнул, вжав пальцы в потёртые джинсы. Видимо, его первое впечатление от персоны этого быдловатого техассца было настолько обманчиво, что даже не похоже на правду. А Винсент и Тайни даже не обратили внимание на эту профессию. Увлечённый доселе неведомым воплощением озарения, снизошедшего на творческую личность, старший сын Файрфлай едва мог дышать, видя, как эти искусные руки рождают истинную красоту. Художник протянул Глории лист с готовым Цербером. Тайни озабоченно рыкнул.       — Слушайте, ну вообще шик! — Тисдейл подняла грандиозное карандашное творение в воздух, примеряя образ разъярённого пса к разным уголкам гостиной и соображая, куда лучше его поставить. Винсент гордо оглядывал свой рисунок. Только подумать — его творения заслужили место в чьём-то доме, его руки вылепят украшение для этой гротескной огромной комнаты, где души жертв этой семейки находят свой покой. Искренне радуясь, Синклейр тихо похлопал в ладоши, как маленький ребёнок, едва отрывая их друг от друга. Бо присвиснул.       — Думаю, неплохо бы данный экспонат смотрелся там, — он без всякого стеснения указал пальцем на угол дивана со стороны Глории. Женщина покачала головой. Её серьги перламутровыми маятниками закачались в такт.       — Нагромождение, — отрезала она, — Диван аляпистый, покрывала цветочные. Потеряется.       — Верно. Хрен найдём потом эту махину, — Отис всё ещё крутил в руках винтовку, время от времени шутки ради суя палец в дуло, — Можно поставить рядом с портретом. Это будет наш маленький алтарь прекрасного…       — Хорошая идея, — кивнул Бо и поймал себя на мысли, что зачем-то старается понравиться Дрифтвуду, — Алтарь нужен каждому дому.       Винсент с улыбкой наблюдал за этим ленивым спором. Он вспомнил, как будучи совсем маленьким наблюдал за отцом, который выбирал, куда поставить новое восковое изваяние своей жены, а мать стояла чуть поодаль. Её голубое платье, по цвету такое же, как лоферы на ногах Глории Тисдейл, подметало дощатый пол, а полные восторга глаза глядели на Виктора, примерявшего восковую Афину к интерьеру спальни. Винсент сидел на колком джутовом ковре, напоминающем корабельные канаты, и думал, что когда-нибудь он тоже будет так расставлять свои шедевры по этому дому.       Так и случилось.       Тайни выпрямился. Его сгоревшая шея, покрытая струпьями и затянувшимися мясистыми ранами, напоминала стекающую с вулкана застывшую лаву.       — Тогда надо картину сначала пристроить, — Файрфлай встала, оставив художника сидеть одного, и прошлась вдоль гостиной. Её шаги раскатились эхом по дымоходу старого камина. Винсент обратил внимание на то, какие красивые у неё лопатки, выглядывающие из-под двух широких бретелек её платья. Женщина прошла к несущей стене около кресла, на котором раскачивался Отис, и встала посередине, касаясь спиной старых виниловых обоев.       — Смотрюсь? — она убрала руки за спину и выпрямилась, словно придворный паж. У Файрфлай была поразительно красивая фигура, которую она обожала подчёркивать, а особенно внимание на себя обращали её длинные рельефные ноги. Казалось, что при любом освещении и в любое время суток кожа её едва заметно маслянисто блестела, будто бы вместо костей у этой невероятной, по мнению Винсента, и слишком уж независимой, по мнению Бо, женщины были золотые слитки, просвечивающиеся через загорелый покров.       — Мгм-м… — протянул Синклейр и подумал, какая же она всё-таки единоличница. Позвала бы сыновей и кто там у неё ещё есть и уже тогда бы оценивала, смотрится семья на фоне этой конкретной стены или нет. Бо не покидало ощущение, что этот дом кишит людьми.       Отис поднялся с кресла и прошёл на середину квадратной гостиной, чтобы встать напротив матери. Их носы разделяло футов пять.       — Смотришься, — Дрифтвуд прищурился, и его белые ресницы соприкоснулись, как снежинки в зимнем вихре, — Ты прям как с музея!       — А что же! В нашем музее ещё таких экземпляров не было, — Бо весело вскинул брови, уловив повод для приглашения семьи Файрфлай в их обитель восковых трупов. Ну и хрен с ними, с обоями! Где они ещё увидят такое изобилие мертвецов, закованых в вечную прекрасную глазурь? Винсент согласно кивнул и тоже встал с дивана. Тайни протянул ему руку, будто бы он не смог встать сам.       — Я такая одна в своём роде! — зубы Глории сверкнули в рыжеватом потоке торшерного света, — Надо бы примерить сюда рамку. Вы нам рамы привезёте, господа творцы?       — Как не привезти! — Бо пронаблюдал за тем, как Винсент как-то слишком быстро оказался около плеча Отиса. Стоит, смотрит, примеряется к рыхлым обоям на высокой стене. Или делает вид, что примеряется? Или просто решил подойти к блондину поближе?       — У нас есть и айвори, и красное дерево, и карельская сосна, — продолжил Синклейр, размашисто загибая пальцы, а его запястье ходило туда-суда, словно маятник, — Тебе, кстати, айвори будет прям к лицу! Под цвет волос.       Глория улыбнулась Винсенту. Тот заметил, что от каждой хотя бы сколько-нибудь выражаемой эмоции на её лице плясали мелкие морщинки. Он нашёл это очень милым и одарил её своей кривоватой из-за шрамов улыбкой, решив, что если он сможет запасть ей в душу (если она есть), то она поделится с ним хотя бы толикой своих уверенности и силы, которые обволакивают её незримым гало.       — Винни, — произнёс Отис, неосознанно скомкав все согласные, — чё думаешь? Вползёт сюда наш портрет композиционно? — последнее слово он специально выговорил слишком манерно, будто пытаясь показать, что ему вся эта высокопарная чепуха безразлична, но Винсент даже бровью не повёл. Его сознание впало в сладостный ступор.       Винни.       Да где же это он такое в последний раз о себе слышал?..       Он закивал, покачнувшись на носках. Стрелки на его брюках поползли вперёд, а костяшки пальцев робко коснулись внешней стороны ладони Дрифтвуда. Винсент с каждой минутой влюблялся в этот дом всё больше и больше. Если есть где-то в этом мире место, где сливаются воедино, то это определённо здесь. По крайней мере, для Винсента.       — Винсент, — заговорила Файрфлай, всё ещё стоя у стены, и фигура её из-за того, что двигался один лишь рот с мазками яркой помады, напоминала ожившую статую, — не привёз ли ты с собой макет или что у тебя там есть, дружище? Вот эта приблуда, — она очертила прямоугольник указательными пальцами в воздухе.       — Точно! Подрамник! — Бо хлопнул себя по лбу — как можно было забыть про такую махину, занимающую половину заднего сидения? — А как же! Мы эту хреновину еле довезли!       — Ой, как хорошо. Несите его сюда, заодно прикинем, куда повесить, — скомандовал Отис. Винсент развернулся, бросил на стену последний взгляд и направился к выходу на задний двор, где Бо припарковал машину. Ему подумалось, что в его отсутствие Дрифтвуд скажет его брату пару ласковых, но его это не особо остановило. Пусть Бо поймёт, что «урод хренов» — не та форма имени, которая нравится Винсенту. Интересно, — он задумался — как Отис его бы называл? Просто Винсент? Винни? Винни Пух? В голове рисовались непозволительные картины. Вот Дрифтвуд садится рядом, на соседний табурет, пока Синклейр работает над семейным портретом его семьи. Его волосы убраны назад и стелятся по широкой загорелой спине ровной блондинистой гладью. Молча смотрит, улыбается так же, как сегодня за обедом. Вот он касается плеч Винсента, как бы обозначая сврё присутствие. Вокруг растекается запах табака и дезодоранта «Old spice».       — Талантливый… — слышится сзади, и, судя по сжатым зубам Отиса, у него во рту прямо сейчас одна из этих ароматизированых пахучих сигарет. Бо хоть раз к брату так подходил? Длинные коридоры извивались, как сломанные палки, комнаты сменяли одна другую, как и мысли в голове Синклейра. Его часто так заносило, причём настолько сильно, что он мог выпасть из реальности наглухо и не слышать, что происходит вокруг.       Выдуманный диалог прервал скрип откинувшейся наружу двери. Душный техасский сквозняк ударил в лицо Винсенту. На сотни миль — ни души, только жёлтые полумёртвые прерии и огромное белое солнце на аквамариновом полотне небосвода. Багажник, как обычно, не открывался с первого раза, ещё и действовать приходилось аккуратнее, чем обычно — белая рубашка была слишком маркая. С трудом распахнув машинный зад, Винсент вытащил оттуда несколько реек разной длины на случай, если нужно будет подкорректировать размер рамы, и коричневый мебельный степлер, похожий на револьвер. Страшная вещь. Однажды Бо случайно нажал на стальной курок инструмента невовремя, и слава богу, что на нём тогда были грубые кожаные ботинки. Винсент вздохнул. Свободная рука теперь была всего одна. Кое-как открыв заднюю дверь пикапа, он резким движением вытянул подрамник. Он был лёгкий, но громоздкий, а два раза ходить не хотелось. Можно было бы позвать Бо или Лестера…       … или Отиса.       …но для этого всё равно нужно было бы вернуться в дом. Рейки, зажатые под мышкой, будто бы ожили, так и норовя выскользнуть и свалиться на землю. Винсент раздражённо фыркнул, попытавшись локтем захлопнуть дверь машины и стараясь вместе с этим не поцарапать её подрамником. Бо ведь точно его в этом обвинит. Вот сын собаки, даже помощь свою не предложил! Одновременно с тем, как Синклейр кое-как расправился с дверью и стал пытаться сделать хотя бы шаг так, чтобы не выронить ничего из рук, случилось страшное — вместе с двумя рейками по скользкой ткани рубашки, как слизняк по оцинкованному ведру, начал сползлать степлер. Ловить его или пытаться удержать Винсент не стал. Ещё чего доброго всадит себе здоровенную скобу в ладонь или в единственный глаз. Поэтому жалкая пародия револьвера, как и заляпанные восковыми разводами рейки, благополучно оказалась на земле, ускакав далеко под машину.       Твою мать.       Винсент обиженно вздохнул. Если бы в его горле не сидело вечное молчание, он бы выругался так грязно, как только могут ругаться трезвые мужчины его возраста. Облокотив подрамник и оставшиеся длинные рейки о плотную шину, похожую на свернувшегося в клубок ежа с квадратными иголками протекторов, Синклейр задрал штаны до бёдер, чтобы не измазать их в земле, и опустился на колени. Пригнулся, уперевшись посеревшими от пыли и опилок ладонями в почву. Мебельный степлер валялся в равной удалённости от всех сторон, с которых можно было бы подтянуть его к себе, прямо под серединой машинного дна. Сначала Винсент попытался достать его рукой, стараясь не касаться рубашкой земли и грязной подножки автомобиля, что заняло прилично времени и лишь дало понять, что одними руками тут не обойтись. Небрежно заправив волосы за уши, он взял самую ближайшую к нему рейку. Это было похоже на какое-то проклятье, потому что степлер, вместо того, чтобы поддаться, ускользал всё дальше и дальше — рейкой тоже не получалось, Винсент взял слишком короткую. Пришлось тянуться за другой и пытаться снова. О чудо! — мебельный уродец, наконец, сдался, выскочив из-под пикапа, только чуть дальше места, где Синклейр его уронил. Радостно ахнув, он взял степлер, решив позже отнести в дом подрамник и часть реек. Всё же, два раза придётся сходить. Ну и не страшно. Может, хоть так кто-то из обитателей дома вйдет ему на помощь.       Перед глазами всё ещё была растрескавшаяся обезвоженная почва. Винсент в последнее время не мог вставать резко со стульев и кровати или распрямляться после нахождения в подобном положении. Почему-то в глазах начинало темнеть, в ушах звенеть, а на корень языка давила липкая тошнота, поэтому ему приходилось подниматься постепенно, медленно выпрямляя спину, затем запрокидывать голову, и потом уже выпрмляться. Поэтому он осторожно, будто ожидая, что позвонки вот-вот хруснут и раскрошатся, как песочное печенье, Синклейр начал неспешно переносить вес тела с колен на пяточные кости. Так вставать намного легче.       Скрипучая тетива натянулась до предела, утянув за собой мощные литые плечи с квадратной колодкой.       Винсент запрокинул голову, зажмурившись. Лучи южного солнца хлеснули глаза. Ему показалось, что на секунду его будто бы ослепило, но это не страшно — главное не потерять равновесие. Чуть прикрыв веки, художник медленно выпрямился. Колени хруснули, брюки сползли вниз.       Заточенный наконечник стрелы злобно сверкнул, оттянувшись назад.       Синклейр втянул воздух сквозь зубы, отчего во рту тут же пересохло. Надо дать телу пару секунд привыкнуть к вертикальному положению. В последнее время такое состояние настигало ещё всё чаще и чаще. Может, стоит побольше есть? Хотя Винсент себя никогда в этом не ограничивает. А вот и заветные мошки перед глазами — пляшут, размываясь в фиолетово-зелёно-серые пятна, не давая смотреть перед собой. Винсент закрыл глаза.       Взведённый смертоносный аппарат щёлкнул спусковым крючком. Вощёная стрела с заточенным длинным клювом с чудовищной силой вылетела в воздух, рассекая густую жару.       Мошки разлетелись, освободив горизонт. Синклейр открыл глаза, посмотрел на свои брюки. Вроде бы не испачкал. Вот не мог а него пролезть под машину Отис или Руфус! Они по этим каменистым прериям ползают каждый день, а он, человек высокого искусства, обязан лезть под машину, чтобы достать степлер для холста, который, вообще-то им нужен! Винсент стоял вполоборота к машине, и от входной двери его отделяло где-то двадцать шагов. По идее, он сейчас должен подобрать рейки, дойти до дома Файрфлай, положить их в прихожей, оставив там же мебельный, будь он проклят, степлер, и вернуться за подрамником. Художник открыл глаза, уже намереваясь повернуться лицом на запад, в сторону дома...       Размозжив утреннюю тишину бескрайних пустошей, прямо над головой Винсента раздался оглушительный треск, будто бы кто-то со всей силы вбил гвоздь в металлический каркас стоящего позади серого минивэна.

      Хрясь.

      Винсент зажмурился, почуяв опасность. Ладони похолодели, а ноги тут же обмякли, словно кости в них размылись и стали податливыми, как поролон.       Выстрел?       Нож для метания?       Где-то неподалёку однозначно затаился убийца...       Неужели в этих краях настолько опасно, что даже на дом семьи Файрфлай местные преступники не гнушаются совершать нападения?! Да ещё и начинать с того, кто к их семье вообще никак не относится! Синклейру показалось, что его ранили в лоб и сейчас он будет долго и мучительно умирать, истекая густой рубиновой кровью. На бесконечные мгновения всё тело напряглось, сжалось в комок от ужаса. Опасность... А если за первым выстрелом последует и второй?..       Но ничего не происходило. По лицу не потекло, боль не стиснула виски и не разлилась по организму предсмертной жаждой. Винсент открыл свой единственный глаз и, не задирая головы, поднял взгляд. В миллиметре от его черепа в минивэн впилась длинная заточенная стрела с зазубренным расширяющимся телом, на которое были нанизаны три мумифицированных пальца с жёлтыми ногтями, как мясо на шампур. Чуть ниже — и в восковой церкви стоял бы ещё один гроб. Синклейр беззвучно выдохнул, всё ещё стоя на месте, не в силах даже броситься бежать, чтобы не получить вторую стрелу уже точно в сердце.       Дверь в дом была открыта настежь, но теперь на пороге вырисовывался чей-то незнакомый силуэт.