петля для еретика

На вершине исполинского ствола священного Древа Размышлений тихий ветер разносит по укрытым в тени ветвям едкий запах крови и последние стоны умирающих. Ядро титана разума, игнорируя царящий вокруг хаос, невозмутимо проливает мягкий золотой свет на деревянные шпили трона своей бывшей хозяйки. Уцелевшие зелёные листики съеживаются, скручиваются, падают на землю истлевшими — от близости к всепоглощающему чёрному течению некогда великое древо гниёт с самых корней. Новые обитатели Рощи, укутанные в непроглядную тьму, рыщут повсюду, уничтожая всё живое, до чего они только могут дотянуться — учёные, растения, случайные гости — неважно. Пощады не стоит ждать никому. Анаксагор, с трудом распрямившись, дотаскивает своё бренное тело к выжидающему ядру пламени, шаг вслед за мучительным шагом. Его руки — пропитаны кровью одного из полюбившихся ему коллег, ныне — неподвижного трупа на третьем этаже библиотеки; его тело — давно превзошло границы разумного и возможного; он сам, преследуемый призраками павших соратников — почти что отчаянно волочится вперёд. «Почему ты делаешь это? Ты умрёшь», тихо, почти шёпотом подсказывает сознание, советует — нет, умоляет его бежать прочь, от трона, от Рощи, куда угодно — но он не собирается отступать. Глухой, неразличимый и неумолимый голос давно издохшего Титана тоже грозит ему, приказывая повернуть назад — о, но разве она не знает? — еретики известны своим упрямством, не так ли? Изловчившись, он криво ухмыляется, отбрасывая последние сомнения, и оскверняет священную землю ещё одним слабым шагом. Ноги подрагивают от напряжения. Перед ним: один лишь выбор — жизнь одного смертного еретика в обмен на дальнейшее процветание Рощи Муз, и выбор этот очевиден. Нежно-голубые соцветия хрустят под ботинками, склоняют свои венчики и вдавливаются в землю кровавым отпечатком; оставшиеся в живых покачиваются, теряя урывками тонкие лепестки, уносимые ветром; иные же гибнут прямо с корнем, обращаясь в шершавый пепел на изумрудной траве. Голос Титана становится громче. Она продолжает протестовать, пока Анаксагор, хромая, еле-еле дотаскивает себя по ступенькам всё ближе к трону. Его тело онемело, его голос надломлен и откликается почти рычащим эхом. Он приказывает Титану умереть вместе с собой. Ради всего Амфореуса. Пожалуй, почти без колебаний он совершает самый благородный поступок, на который вообще способен какой-либо мудрец из Рощи: обхватывает ядро пламени пальцами, сжимает его до треска и совершает немыслимое чудо. За считанную секунду ядро взрывается. От тела, разума и души не остаётся ровным счётом ничего — сокрушительное пламя буквально раздирает его в клочья. Наступает боль. Наступает тишина. Наступает сладкое осознание, перетекающее в спокойное, чёрное море небытия. Ни один паромщик за столь изуродованной душой не придёт, и поэтому она останется там, где ей самое и место.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

Анаксагор судорожно втягивает ледяной воздух — он кажется настолько пыльным и чужеродным, будто бы насквозь пропитанным жжёным, горьким прахом. Учёный сухо откашливается, потом — снова, от возникшего в горле раздражения, пытается прикрыть рот, но окоченевшие и зажатые мышцы челюсти ему в этом отказывают. Первобытный инстинкт талдычит по черепной коробке — найди воды, найди хоть что-нибудь, чем можно освежиться — даже кроха жидкости стала бы для него настоящим благословением. Его тело фактически лишено ощущений, кроме одного-единственного: в нём действительно находится ядро пламени. Великий Фокусник чувствует его внутри — мерцающим и разгорающимся заместо некогда бьющегося сердца. Свою эрзацную роль ядро титана выполняет приемлемо: постепенно отогревает ослабевшие конечности, но не пускает кровь течь по жилам — ощущение, надо сказать, весьма и весьма странное. Именно в этот момент он понимает, что он, должно быть, мёртв. Он помнит ослепляющий и мучительный жар от треснувшей оболочки ядра пламени, помнит смерть каждого из своих отважных коллег, помнит, как Иоаннис резко вскрикнул, когда учёный попытался помочь ему и остановить кровотечение собственным руками; помнит, как старик оттолкнул его, умоляя бежать прочь; помнит, как пожилой Титус до самого конца не расставался со своими исследованиями; как Каллиникус, сжав копьё в кулаке, бросился навстречу чёрному течению, задыхаясь в яростном боевом вскрике, что угас и рассеялся в тишине его собственных отступающих шагов — слишком много смертей, чтобы думать обо всех них сразу, но Анаксагор все равно перебирает в памяти каждое знакомое ему лицо из Рощи. Киана и Артакама, сестрёнки — должно быть, тоже мертвы. Последнее, что осталось в его воспоминаниях — то, как они заблокировали один из входов в библиотеку, слёзно приказывая остальным бежать. Его суставы отдают визгливым скрипом, как заржавевшие дверные петли, когда ему наконец удаётся примоститься на улице города и присесть — желудок заворачивается в болезненной, всасывающей в себя внутренности пустоте. Когда руки наконец начинают хоть немного слушаться, он вытирает со лба холодный пот и мельком оглядывает помертвевшие пальцы. Чувствительности в них нет. Всё происходящее кажется ему неправильным. Всё в его теле кажется ему чужеродным. Огромная, древняя, хтоническая тяжесть начинает вдавливаться в черепную коробку, повсюду и нигде одновременно, внутри и вокруг; не поддающаяся рациональному осмыслению сила распирает его голову ещё несколько мгновений, и, наконец, мягким и мелодичным тоном пропевает: — Ах. Вот ты и здесь. Верно. Титан, ради которого он пожертвовал собой, сейчас не иначе, как по соседству с его собственным сознанием. — Признаюсь, я надеялся, что мы умрём вместе, — пропустив лишние церемонии, сообщает Анаксагор, взглядом проверяя кисти, сжимающиеся в подрагивающие, слабые кулаки, неспособные провести, наверное, и один мало-мальски достойный удар — каждое движение натянутое, наигранное и почти механическое, словно на заевших шестерёнках. — Дитя человечества, — вдавливает свой голос в его голову Керкес, не проявляя и доли эмпатии, — ты знаешь, что то было невозможно. Она издаёт сухой смешок. — Признаться, я удивлена тому, что тебе удалось проделать подобное, маленький еретик. Ты осознаёшь цену содеянного? — Как мило с твоей стороны, — бросает он, обессилено отказавшись от попыток подняться. Если бы только ядро пламени приживалось чуть побыстрее и чуть поохотнее работало, напитывая тело нужными ему силами, он бы обязательно… — И, разумеется, я — — Дитя моё, — останавливает его Керкес. — Боюсь, ты не до конца понима- — Не смей — меня — перебивать. Каким бы бесплотным ни был смех Титана, звучит он на удивление человечно. — Ты всё такой же упрямец, Анакса. Я всегда ценила человеческие души по достоинству, но состояние твоей… Нам нужно будет обсудить этот вопрос детально, раз уж ты носишь в себе моё ядро — однако, боюсь, перед этим мне придётся одолжить твоё тело ещё на один раз, чтобы сдержать чёрное течение. Ситуация не терпит отлагательств. Мыслями всё ещё застряв на ощущении того, первого, окостеневшего и стылого вдоха, Анаксагор даже не успевает сформулировать едкий вопрос, прежде чем —

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

— он возвращается в себя с очередным глотком иссохшего воздуха, но на этот раз — в пределах крепостных стен священного города. Примечательно: ныне он стоит на ногах, и его тело окрепло в достаточной мере для того, чтобы удерживаться в вертикальном положении. С трудом, однако… Боль пульсирует в висках, он определённо дезориентирован, но не настолько, насколько, вероятно, должен был бы быть, учитывая все нюансы, и он убеждает себя в том, что происходящее — не более, чем очередной эксперимент. Анаксагор стоит посреди зелёной площади, в которой почти сразу же узнаёт Сад жизни, одну из веточек, оторванных от Рощи и подаренных щедрым титаном — очередное громоздкое древо спасает его макушку от вечного солнца. Можно сказать, что царящие здесь тишина и спокойствие — всё равно слишком шумные для его искорёженного восприятия. Заметка: его физические увечья достаточно критичны. Конечности кажутся свинцовыми отростками, правое плечо раздирает кусачками боль, которой не было прежде — что бы ни проделывал Титан с его телом, осторожности в Керкес, судя по всему, заложено не было. Или же, будучи божеством, та просто не различила, какие из мясных обрубков стоит сберечь, пока перетаскиваешь останки философа с места на место. Иного объяснения у него нет. Воспоминания о том, как Керкес сдерживала чёрное течение, впечатываются в сознание проясняющимися оттисками, хотя, судя по всем данным, его собственное сознание в этом бою задействовано не был — или, возможно, временами он приходил в себя во время сражения?.. Это неважно. Память напоминает болотистый, грязный омут. Голос Керкес вновь материализуется в голове, втекая в его разум. Снова становится шумно. — Хах, — почти улыбчиво роняет бестелесное нечто. — Я слышу все твои мысли, глупое дитя. — Прекрасно, — бормочет он, бесплодно сглатывая слюну в мучительно пересохшее горло. — Дитя человечества, пойми: использование твоего тела в качестве сосуда было продиктовано состоянием крайней необходимости, как я уже упоминала. Раз уж Титан читает его мысли, нет смысла утруждаться и раскрывать рот. «Разумеется. Ты использовала моё тело, чтобы сдержать чёрное течение — я помню об этом». Стоит сделать шаг вперёд, туда, к каменному фонтану в самом центре сада — как его тело отзывается, чувствуя режущее натяжение золотых нитей Ткача. Ощущение настолько сильное, словно бы его физически почти что сбили с ног, до отвратительного неприятное чувство — будто бы Аглая соткала пряжу из собственного к нему презрения, и оно сочилось, стоило лишь нитям коснуться его кожи, но сейчас — сейчас нити ощущаются — иначе. Совсем иначе. С ещё одним шагом они каким-то неведомым ему образом натягиваются ещё сильнее, словно вот-вот лопнут, и ему кажется, что звук трескающейся материи почти что бьет по перепонкам; ядро пламени, ненастоящее сердце, ноет, подражая оригиналу, бьётся стремительней — на сей раз не от отвращения, а от тоски, бесконечного желания и… Любви. Любви к женщине на том конце золотой нити. — Керкес, — почти требовательно взывает он к Титану в своих мыслях — вслух подобное он произнести бы даже не осмелился. — Что это? — Я, — кратко отвечает его соседка по разуму, нисколько не смутившись. — Я, моя сущность, моё бытие. Нити моей возлюбленной Мнестии прочно вплетены в саму суть этого города. Нет. Нет, нет, ещё раз нет — каким-то образом он внезапно чувствует себя ещё более ослабевшим, чем ранее. Ему известны множество бестолковых историй о Титанах, чисто по долгу службы, но никогда ещё в своей жизни он не копался в любовной истории Керкес и Мнестии так же усердно, как сейчас, пытаясь откопать каждую, даже самую незначимую деталь: наследница Титана Романтики — совсем не та, кому бы он хотел посвятить даже самое мизерное место в своей жизни. — Избавься от этого ощущения, — почти угрожающе приказывает он. — Иначе я найду способ сделать это сам. Титан посмеивается. — Ты ведь знаешь, что то мне неподвластно — как и тебе, мой упрямый мальчик. Трепещущие крылья свободной любви невозможно обрезать, а мое сердце, мое ядро пламени питает последние тлеющие угольки твоей души. Он отчётливо ощущает всё, о чём только что рассказала Керкес. Действительно, ядро Титана в его груди стучит заместо сердца, так ещё и выкидывает какие-то непонятные кульбиты — в каком-то смысле он жив, но он больше не уверен в том, что вообще означает такая формулировка. В любом случае, Золотой Ткач тревожит его куда больше. Ему нужно как можно скорее покинуть Охему, держаться от неё настолько далеко, насколько то возможно — но угроза чёрного течения и опасность, нависшая над городом, всё ещё слишком актуальны для того, чтобы он мог сделать это прямо сейчас. Он не может позволить своей жертве пропасть зазря. Анаксагор ощущает полнейшую беспомощность, и потому прибегает к единственному методу, оставшемуся в его распоряжении: оскорблять Титана Разума в собственных мыслях, которые уже безраздельно ему не принадлежат. «Паразитка», роняет он, прячась под сенью древа и опускаясь на скромно приткнувшуюся там скамью, пока нити ткачихи продолжают впиваться в кожу. — Какой непослушный мальчик, — моментально реагирует Керкес. — Ты закончил со своими нотациями? Или мне стоит напомнить тебе о том, что ты сам сделал этот выбор — пожертвовать своей душой ради того, чтобы спасти меня? Ты ведь интересуешься алхимией, не так ли, профессор? Нам нужно найти хрупкую точку равновесия между нашими сознаниями, иначе твоя израненная душа пройдёт solve et coagula и исчезнет окончательно. Ты понимаешь, о чём я говорю? — Не знал, что Титаны могут быть настолько раздражающими. Стоит задокументировать данный факт, — сухо отвечает Анаксагор. Увы, он прекрасно понимает, что Керкес говорит правду. Болезненная слабость и хлипкость его души напоминает лёгкое дыхание, что отчаянно пытается поднять волну в бездонном океане. — Понимаю тебя предельно ясно, — сдавшись, добавляет он. Та крохотная частичка его души, что притаилась где-то рядом с ядром пламени, жаждет лишь одного: чтобы семьи погибших коллег узнали о том, что случилось с их близкими. Угрызения совести и груз вины раздерут его душу ещё раньше, чем она успеет полностью раствориться, если он не успеет выполнить свой долг. …каким бы насильственным ни было вторжение Титана в его сознание, когда Керкес заговаривает снова, в её голосе звучит непривычная мягкость. — Делай, что должен, дитя. Иди, но идя, помни — времени осталось совсем немного.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

Много зим миновало с тех пор, когда Гиацина была его простой ассистенткой — но какая-то часть его души по-прежнему думает о ней именно в таком ключе. Возможно, произошедшая в Роще кровавая бойня пробудила в нему тоску по лучшим временам, когда в священной колыбели знаний не было никого, кроме него самого, юной помощницы и экспериментов, возможно, редких коллег — когда не нужно было тревожиться ни о чём, кроме сроков сдачи проектов, качестве кофейных зёрен и редких сплетен в их узком кругу. Гиацина теперь даже преподаёт сама, и, к тому же, является самым известным и талантливым целителем во всей Охеме. Настоящее чудо то, что её не было близ него, в Роще, когда туда пришло чёрное течение — его давняя коллега, Клементина, сопровождала целительницу в город, и при мысли о хотя бы двух выживших на него накатывает невероятное облегчение. Первое, что делает Гиацина, когда он встречает её на улице — предупреждает его о золотых нитях Аглаи, опутавших всю Охему — о, если бы он только мог просто проигнорировать их присутствие! Учёный сдержанно благодарит её за представленную информацию и клянётся избегать столкновения с госпожой Золотой Ткач любой ценой — несмотря на то, что из-за вертящегося в груди ядра влюблённой в Мнестии титана задача представляется почти что невыполнимой. Ради того, чтобы провести осмотр в уединении, Гиацина ведёт его к купальням — с просторного балкона тянет мягким сквозняком, тонкие, полупрозрачные занавески колышутся, загибаясь внутрь — Анаксагор садится поодаль от купели, на скамью из белого мрамора, пробирающего ледяным холодком даже через одежду. Зафиксировать: ядро пламени согревает свой сосуд куда менее эффективно, чем действительно работающее сердце. Когда Гиацина надавливает на его правое плечо, он шипит от боли, ощущая, как та простреливает вверх, по связкам и в шею. — Профессор, — начинает целительница мягким голосом, полным сочувствия, и он догадывается о продолжении. «Дела ваши плохи». — О, я это прекрасно понимаю, — цедит он сквозь стиснутые зубы, прижимая ладонь к саднящему плечу и глядя куда угодно, только бы не на бывшую студентку — да хоть на этот затенённый густой листвой балкон. — Весьма проницательное наблюдение для столь просветлённой ученицы. Как и в старые-добрые времена, Гиацинтия игнорирует его колкость и продолжает осмотр, вызывая периодические сдавленные стоны и прерывистые вдохи, — в какой-то момент она явно нащупывает отсутствие пульса, но никак не комментирует свою находку. О ядре Титана в его груди она тоже молчит. Высока цена в его глазах подобному молчанью. — Ваше тело не регенерирует, профессор, а самые важные составляющие исцеления в данном случае — вера, позитивный настрой и качественный отдых. Пожалуйста, берегите себя, — Гиацина вздыхает, пожимая губы и окидывая его взглядом сверху вниз. — Я не могу обещать, что это сработает, но вы должны хотя бы попытаться. Вера? Считается ли присутствие Титана в его голове за нечто подобное?.. Позитивный настрой — возможно, тут она права; при обычных обстоятельствах самовнушение способно творить с телом настоящие чудеса. Но из «обычных обстоятельств» он вырван с корнем, и достижения признанной и доказательной медицины ему вряд ли помогут. Что насчёт отдыха — о, отдых был бы прекрасен. Он мог бы проспать целые сутки и даже больше, удостоверившись, что Гиацина и Клементина выжили — но скольких в живых больше нет? — Гиацина, — бормочет он, снова повторяясь, — Гиацина. Я — я просто рад, что тебя не было в Роще, когда там появилось чёрное течение. Никто больше — нет, скажи мне, когда ты в последний раз отдыхала? Оценивая круги под твоими глазами, заявлю, что ты исцеляешь людей днями и ночами без продыху уже несколько дней подряд. Эта женщина хочет, чтобы ты заработалась до смерти? Береги лучше себя — больная целительница не сможет никого излечить. Он осторожно прокручивает плечевой сустав, вновь тихо зашипев от боли. Трижды проклятый Титан. Трижды-проклятый-Титан. Для надёжности он мысленно повторяет эти формулировки, но Керкес блаженно дремлет. Гиацина мягко дотрагивается до его впалых щёк тёплыми, живыми, полнокровными пальцами, садится на скамью напротив и наклоняется чуть ближе. — Не переводите тему, профессор. Ваши дела многим печальнее моих. Вы собираетесь думать о собственном здоровье? Или, быть может, рассчитываете, что теперь я буду терять ещё больше часов драгоценного сна, принуждая вас хоть немного позаботиться о себе? — Я буду заботиться о себе, — обещает он и быстро добавляет: — Что бы это ни значило. У титанов есть неприятное свойство вносить изменения в физические объекты, ориентируясь исключительно по своему усмотрению — пусть так, но, Гиацина, лучше сочти моё нынешнее состояние за величайший эксперимент во всей истории алхимии как науки — величайший эксперимент за всю жизнь Амфореуса. По крайней мере, лично я разделяю такое мнение. Как бы всё ни закончилось, из этого можно будет извлечь научную ценность. Всем своим уставшим видом Гиацина явно демонстрирует неудовлетворённость подобным ответом. Подперев рукой голову, Анаксагор отводит взгляд и утыкает его в пол. — Если уж на то пошло, моё решение спасло Рощу. Говорить подобное вслух кажется почти крамольным, учитывая количество погибших, но — но могло быть и хуже. Между ними повисает хрупкая пауза. — Но могло быть и лучше, — неуверенно продолжает он. — Могло быть и лучше. Я — я пришёл слишком — поздно. Вздох, вырвавшийся из груди целительницы, прокатывается эхом по всей комнате. Она соскальзывает со скамьи, приближается к нему и заключает его холодное, измятое тело в крепкие, тёплые объятия. Он обнимает её в ответ, безмолвно принимая её утешения. Оставшийся осколок души в нём плачет свою скорбную песнь по погибшим в Роще, и в этот миг физическая боль угасает перед лицом боли эмоциональной. Когда Гиацина возвращается на место, она тотчас же закидывает ногу на ногу и говорит ему уже куда более строго, но не без тепла в голосе: — Когда я была вашей ассистенткой, вы могли запираться в лаборатории на целые сутки — только ради того, чтобы завершить какой-нибудь эксперимент. Вы даже забывали поесть! Помните? — Хм-м, возможно, возможно — это случалось раз?.. два? — Раз-два? — оскорблённо переспрашивает Гиацина. — Раз-два. Через несколько секунд улыбка на его лице гаснет. — Как моя ученица — прошу, побалуй меня напоследок решением последней задачки. Как ты думаешь: можно ли действительно полагать, что я спас Рощу Муз? Некоторые книги, исследования, знания, историю — да, но в основном их от разрушения защитило полное отсутствие интереса к ним чёрного течения. Но разве Роща не осиротела без наших коллег? Разве не мудрецы Рощи наполняли Священное Древо жизнью? Разве не те, что погибли в сражении, и были самой Рощей? Выражение лица у Гиацины смягчается; в её глазах смешивается скорбь и понимание — она собирается с мыслями, сцепив руки на коленях. — Роща — это свидетельство стремления людей к знаниям и стойкости народа Амфореуса в целом. Можно сказать, что исследования, что создали и собрали наши коллеги и их предшественники — это и есть их жизнь сама по себе. Да, они были самим сердцем Рощи, и мы скорбим о их утрате. Но их труд, их страсть, их наследие — всё это продолжить жить у корней Древа благодаря вашей жертве, профессор. Он уводит взгляд к окну, где освещённые солнцем листья колышатся на ветру, отбрасывая на балкон свои решётчатые тени. — Роща — это семя человечества, профессор Анакса, — продолжает Гиацина. — Всё утраченное может вырасти вновь. Живому существу Рощи нужны питание и защита, и вы проложили путь к её дальнейшему взращиванию. Я знаю, что вас ещё не успели поблагодарить за это, поэтому — искренне, от всего сердца — спасибо вам. Ваша жертва не была напрасной. — Мудрые слова, как и всегда, Гиацинтия. Благодарю за высказанное мнение. …Возможно, ему понадобится больше времени для того, чтобы по-настоящему принять здравое зерно логики в её размышлениях — пока скорбь звучит в нём куда громче голоса разума, но слова помощницы все-таки находят в его сердце слабый отклик. …Когда он прощается с целительницей, золотые нити, словно обмотав всё окружающее их пространство, царапают кожу при каждом шаге к выходу, словно врезаясь в плоть при малейшем движении. И, разумеется, у самого выхода его ждёт сама Золотой Ткач. Воистину божественное чудовище. Ядра пламени у неё в груди нет, но Анаксагор всё равно чувствует непреодолимое притяжение — то, что у него внутри, одержимо Мнестией. Он сопротивляется изо всех сил, но чувствует, как приподнимается, пробуждается, тревожно шевелится Керкес в его сознании — одно из самых ненавистных ощущений, которые он когда-либо испытывал. — Я не припоминаю, когда я успела дать разрешение на посещение купален, — говорит Аглая вместо приветствия. — Госпожа Аглая! — поспешно тараторит Гиацина, извиняясь и прикладывая руку к груди. — Прошу меня простить, это я впустила профессора Анаксу. Понимаете, он ранен, и, видите ли- — Я уже ухожу. Рад встрече, госпожа Золотой Ткач, — максимально кисло бурчит он, минуя полубогиню. По резвому касанию золотых нитей он догадывается, что Аглае есть, что добавить — но эта женщина в кои-то веки сумела сдержаться. Учёный не останавливается, пока вновь не оказывается в Саду Жизни — там удушающая хватка золотых нитей ослабевает. Разумеется, Керкес не может не прокомментировать произошедшее. — Я хотела бы поговорить с Мнестией, — тоскливо тянет голос в сознании, но у него на данный момент не осталось ни малейших сил, которые можно было распылить на сочувствие к одинокому Титану. Его взгляд устремлён на непостижимо огромную фигуру Кефала вдалеке, несущей мир на своей спине, ровно между фальшивым небом и не менее фальшивым солнцем. — Пойди проспись или что-то в этом роде. Мысленно он добавляет: и раз уж ты снова решила меня перебить, Керкес, ответь: кто мы? — Кто мы? — игриво повторяет Титан. — Прекрасный вопрос. Головоломка со множеством смыслов и ответов. — Телесный сосуд, метафизический разум, моя душа против твоего ядра пламени, толкование на твоё усмотрение. Кто мы, Керкес? — Сосуд и его пламя. Титан и еретик. Спаситель Рощи и вечный, безнадёжный романтик, — размышляет Титан в его черепе. — Позволь задать мне встречный вопрос: кем мы станем? Твоё тело может быть возвращено тебе, если ты примешь свою судьбу — если же нет, то сосуд достанется мне. Не думаю, что кому-то из нас этого хочется. Цена собственной жертвы вновь оседает в сознании. Его коллеги. Его друзья. Его чудо, его жертва, его вечное проклятие.