Сомнения

Знакомства в высших кругах Стамбула напоминали Фериту наскучивший ритуал. Он мысленно выбирал одну из идеальных моделей или актрис, словно листал каталог с одинаковыми лицами. Поручал ассистентке отправить букет неприлично дорогих цветов — обязательный жест, без которого здесь не начинался ни один разговор. Ответ приходил почти всегда одинаковый: благодарность, улыбка, интерес. Ужин в ресторане с видом на Босфор, вино правильного года, разговоры о съёмках, выставках и людях, чьи фамилии звучали весомее их собственных мыслей. Ферит кивал, шутил, был безупречен — и абсолютно пуст внутри. Иногда он ловил себя на том, что заранее знает, как закончится вечер. Даже паузы были предсказуемы. Даже смех искусно отрепетирован. Менялись лица, платья, украшения, но ощущение оставалось тем же: звенящая пустота внутри. Раньше это приносило ему удовольствие. Ферит чувствовал себя свободным молодым мужчиной, который на полную катушку пользуется своей внешностью, влиянием и деньгами семьи. Это приносило какое-то дикое удовлетворение, пока не наскучило окончательно. С Сейран всё было иначе, хотя задумывал Ферит это именно как игру. Ничего серьёзного — так он решил для себя с самого начала. Он просил её задерживаться после работы, помогать с проектами, оставаясь в рамках вполне допустимого служебного интереса. Его привычные уловки на ней не работали. Флирт проходил мимо, будто Сейран его просто не замечала — или сознательно игнорировала. Она держалась на вежливой, выверенной дистанции и работала сосредоточенно, почти упрямо. Ферит иногда замечал, как под конец вечера её веки тяжелеют, как взгляд на секунду теряет резкость, но она всё равно не позволяла себе остановиться. Он никогда не считал себя азартным человеком. Но именно с ней в нём проснулось это забытое, опасное чувство. Ему захотелось разгадать Сейран — разобрать по слоям, понять, что скрывается за этой спокойной собранностью. Возможно, даже сломать её броню неприступности. Ответ оказался до смешного простым: честность. И искренность. Ну конечно! Они начали разговаривать по-настоящему. Ферит рассказывал ей то, о чём не знал никто: о деспотичном отце и ещё более жёстком деде, о холодной матери, которая с детства умела управлять им так тонко, что он долго принимал это за заботу. О мечтах, которым не суждено было сбыться. О кошмарах, от которых он просыпался по ночам в холодном поту. Он хотел, чтобы она принадлежала ему — но на деле сам открывался перед ней, как книга без закладок и тайн. Откровенность рушила стены в его сознании, и, чувствуя себя уязвимым рядом с ней, он вдруг начинал испытывать странное, незнакомое раньше счастье. Так прошло пять месяцев. Они оставались допоздна в его офисе, разговаривали обо всём и ни о чём, и Ферит ощущал, как между ними протягиваются тонкие красные нити — сначала почти незаметные, потом всё более прочные, стягивающиеся в крепкие узлы. Он узнавал её и с пугающей ясностью понимал: он влюбляется. Ему нравилось в ней всё. Каждая мелочь, каждая пауза, каждая мысль отзывалась в нём. Сейран рассказала ему о том, как несколько лет назад обанкротился её отец, как после тяжёлой и долгой болезни умерла мать, как ей пришлось отложить мечты об университете, потому что нужно было просто выживать и зарабатывать. И в тот момент Ферит понял: это уже давно не игра. Просто признаться себе в этом оказалось сложнее, чем он думал. Ему казалось, что он — болезненная язва на теле её чистой души. Что его присутствие разрушает её изнутри, как некроз, пожирая здоровое и живое, что есть в ней. Он забирал её покой, её тишину, её прежнюю целостность — и осознавал это слишком ясно, чтобы притворяться невиновным. В их первую ночь Ферит ощущал себя одновременно дьяволом и жертвой. В каждом её взгляде, в каждом неловком, ещё неуверенном движении он видел, как она раскрывается перед ним — впервые так, как не раскрывалась ни перед кем. В этом доверии было что-то пугающее, почти святое. И от этого становилось страшно. Он чувствовал, как она впускает его — не только телом, но глубже, туда, куда обычно не пускают вовсе. И в ту же секунду понимал: теперь уже он сам — пленник. Ферит сжимал зубы, чтобы не сказать вслух слов, которые жгли горло. "Я люблю тебя". "Я принадлежу тебе". "Навсегда". Он не произносил их, потому что знал, что не сможет сдержать этих обещаний. Знал, что как бы хорошо им ни было сейчас, настанет день, когда он уйдёт. Уйдёт, потому что так решит его семья. И эта мысль лежала между ними даже в самые интимные моменты близости, словно песочные часы, отсчитывающие песчинки моментов, которые им суждено провести вместе.