Твой любимый хейтер

Андрей проснулся с ощущением, будто всё тело было прострелено током. Сначала он не понял, где находится — гостиничный номер был чужим, а шум за окном — глухим, приглушённым. Только потом — воспоминания, как укол в грудь: тур, сцена, Серафим, этот проклятый взгляд в свете прожектора. Он откинул одеяло. Жарко. Футболка прилипла к спине. Пот на шее. Влажные ладони. И стояк, чёрт бы его подрал, от которого хотелось выть. Не потому, что возбудило, а потому, что он снова снился. С этими голосами, движениями и ухмылкой, будто Андрей просто ещё один трофей. Он прошёл в ванную, включил холодную воду и долго стоял, уставившись в своё отражение. Мешки под глазами. Челюсть сведена. — Спокойно. Это просто второй день, — прошептал он себе. — Ты переживёшь. Не ты первый и не ты последний, кому с ним работать. Но сердце почему-то не верило.

***

В гримёрке было сыро, и пахло дезодорантом, кофе и сигаретами. Андрей стоял у стены с блокнотом и планшетом — привычные щиты, которые он научился носить ещё до этой работы. Серафим вошёл поздно. В тёмной майке и расстёгнутой рубашке, которая, кажется, существовала только для того, чтобы её не носить. — Привет, пиарщик, — протянул он с таким видом, будто между ними не было той сцены накануне. — Надеюсь, ты не умер от моих взглядов. А то я бы расстроился. — Не сегодня, — буркнул Андрей, не отрывая взгляда от планшета. — Сегодня я жив исключительно из вредности. — Вредность тебе идёт, — сказал Серафим, приблизившись вплотную. — Прямо как ночные кошмары. Оставляют след. Андрей поднял глаза. Медленно. Встретился взглядом. И увидел, что он тоже не спал. Или не спал хорошо. Под глазами — тень. В зрачках — что‑то нерастраченное. — У тебя через час интервью. Ты справишься? — Его голос был хриплым. Более официальным, чем хотелось. — Смотря, будешь ли ты там, — ответил Серафим. И не уточнил, что хуже — с ним или без него. Весь день прошёл, как в дымке. Андрей работал на автомате. Выставлял посты. Отвечал редакторам. Раскладывал фото. Но внутри — сквозняк. Потому что Серафим ни разу не подошёл, ни разу не сказал ничего с намёком. Ни разу не сказал ничего с намёком. Даже не улыбнулся. А ближе к вечеру, когда Андрей уже начал надеяться, что затишье — это новая норма, Серафим сел рядом, на диван в коридоре, закинул ногу на ногу, уставился в телефон и выдал: — Знаешь, ты ведёшь себя как человек, которого я уже трахнул. Андрей выронил ручку. — А я пока только поцеловал. Молчание. — Не льсти себе, — выдавил он. Серафим не посмотрел, только чуть усмехнулся. — Я и не льщу. Просто наблюдаю.

***

Андрей сидел в закулисье, в обнимку с бутылкой воды и болью в висках. Пульс от световых вспышек до сих пор отдавался в глазах. Весь день был как воронка: беготня, проверка оборудования, очередной пост с уточнением: «Нет, это не новый альбом, это сингл, не путайте». И главное — ни одного касания, ни взгляда. Серафим играл роль идеально. Как будто вчерашнего и не было. И всё бы ничего, но это бесило. — Ты выглядишь так, будто тебе сделали лоботомию, — раздался рядом знакомый голос. Андрей не обернулся. — Не помню, чтобы ты был экспертом по лицам после лоботомии. — А ты не представляешь, сколько людей мне это говорило, — хмыкнул Серафим. — Обычно после второго куплета. Андрей закрыл глаза. Медленно сосчитал до трёх. — Что тебе надо? — Просто пришёл сказать, что мне понравилось, как ты организовал интервью. Особенно момент, где я случайно сказал, что музыка — это моя форма мести. Было эффектно. — Ты сам это ляпнул. — А ты это не вырезал. Значит, согласен. Андрей сжал бутылку сильнее. — Я согласен, что ты — катастрофа. — Катастрофы всегда в топе. Люди любят смотреть, как всё рушится. Главное — красиво. Он сел рядом. Слишком близко. Но всё ещё в границах нормы. Почти. — И потом... — Серафим бросил взгляд в сторону сцены. — Когда ты рядом, я рушусь как-то особенно живописно. Андрей повернул к нему голову. Очень медленно. — У тебя были фанаты, которые выносили тебе мозг? — Были. — Вот и я — твой первый профессиональный. Серафим засмеялся. Тихо. Почти искренне. — Не могу поверить, что кто-то наконец-то нашёл способ быть моим антипиаром и всё равно оставаться в штате. — Я не антипиар. Я — ремень безопасности. Я тут, чтобы ты не влетел в стену. — Но ты не учёл одного. Андрей нахмурился: — Чего? Серафим чуть наклонился. Его голос стал ниже. Но не тише. — Иногда люди специально давят на газ. Даже если знают, что врежутся. Пауза. Андрей встал. Не глядя. — Я спать. — Беги, ремешок. Он не ответил. Просто ушёл. И только в коридоре понял, что весь позвоночник напряжён так, будто его струной натянули. И что где-то между «ремень» и «врежутся» он чуть не перестал дышать.

***

— Зачем мы сюда вообще пришли? — Андрей с досадой оглядел яркий интерьер торгового центра. Вокруг было людно, пахло кофе, пластиком и чужими духами. Самый настоящий ад. — У меня закончились резинки для волос и шоколад, — без капли стыда ответил Серафим, лениво идя впереди. На нём была чёрная футболка, капюшон на голове, очки на носу — маскировка уровня: «да все и так знают, кто это». — Великолепно, — пробормотал Андрей. — Ради этого мы должны опоздать на саундчек? — Если я выйду на сцену без сахара в крови, это будет худший концерт в жизни. Думаю, ты не хочешь быть ответственным за это. — Я хочу быть ответственным за твоё исчезновение, — буркнул Андрей, догоняя. Серафим обернулся через плечо, ухмыльнулся. — У тебя прямо талант к романтическим формулировкам. Запишу для нового трека. Они свернули в магазин. Серафим шёл, как дома: неторопливо, с лёгкой походкой человека, которому абсолютно всё можно. Взял пачку резинок. Протянул Андрею. — Держи. — Я не твой рюкзак. — Ты — мой менеджер. Разве это не одно и то же? Андрей закатил глаза и молча убрал резинки в карман. — Шоколад, — сказал Серафим и тут же свернул в отдел сладостей. Взял плитку тёмного. Потом другую — с апельсином. Потом остановился. — А ты что возьмёшь? — Ничего, — отрезал Андрей. — А зря. — У тебя вид человека, который сегодня вечером собирается рыдать в подушку. Лучше заранее компенсировать дефицит магния. — Я не ем сладкое. Серафим прищурился, будто это был вызов. — Ладно. Тогда выбери мне, чтобы я потом знал, что именно ты хочешь, чтобы я ел перед сном. Андрей не ответил. Просто взял самую горькую плитку, какую нашёл. Почти 90%. — У тебя проблемы с доверием, — усмехнулся Серафим, бросая плитку в корзину. — И вкус на удивление драматичный. — Я работаю с тобой. Доверие давно закончилось. — А вкус? — Он шагнул ближе, будто невзначай. — Это ещё вопрос. Андрей сделал шаг назад. Очень аккуратный. Почти незаметный. Но Серафим это заметил — по уголку губ, по вспышке в глазах. — Мы закончили? — спросил Андрей напряжённо. — Только начинаем, — отозвался Серафим, разворачиваясь к кассе. — В этом городе ещё прекрасная кофейня. Пошли. — У нас встреча через час. — У нас жизнь, Андрей. Встреча подождёт. — Ты звучишь, как цитата из стендапа для подростков. — А ты — как человек, который сам не знает, зачем пришёл, но всё равно идёт за мной. И, что самое обидное, — это было правдой. Он и правда шёл. За ним. В этот магазин. В эту кофейню. В этот тур. Каждый день — всё дальше. Они сели за столик у окна. Места были тесные, локти почти касались. В кафе гудела тихая музыка, кто-то смеялся у стойки, кто-то втыкал в ноут. И только один человек умудрялся излучать хаос, сидя совершенно спокойно, с чашкой кофе в руках. — Держи, — сказал Серафим, протягивая чашку Андрею. — Я заказал за тебя. Ты бы всё равно взял чёрный.  Андрей взял чашку. Отпил. И скривился. — Это капучино. — Именно, — кивнул Серафим. — Немного пены, чтобы ты не задохнулся от своей серьёзности. — Я не просил. — Я тоже много чего не просил. Он сделал глоток и чуть зажмурился. Брови расслабились, губы дрогнули. И на секунду он выглядел нормально. По‑настоящему. Не как артист, а как человек, который просто пьёт кофе и дышит рядом. Андрей почти сказал что-то. Но Серафим открыл глаза и уставился на него поверх чашки. — Ты когда-нибудь думал, что кофе — это сексуально? — Нет, — отрезал Андрей. — А я — да. Особенно, когда его пьют с таким видом. — Ты ненормальный. — Да, но ты всё ещё здесь. Пауза. Андрей сжал чашку сильнее. Он не должен был идти. Не должен был сидеть. Не должен был слушать. Но тут Серафим внезапно выдохнул, посмотрел в окно и добавил: — Знаешь, что я понял? Ты не боишься меня. Ты боишься себя рядом со мной. Андрей встал. Молча. Без жестов. Просто поднялся, поставил чашку на стол и пошёл к выходу. Он слышал, как Серафим заплатил за них обоих, поблагодарил бариста и догонял его уже на улице, в полушаге. — Не убегай так. Я же потом переживать начну. — Переживания — это не твоё, — бросил Андрей через плечо.

***

На входе стояла группа фанатов. Девочки лет по двадцать, с глазами, в которых пульсировали сердечки. Они заметили Серафима — и тут же вспышки, смех, фото. Андрей сделал шаг в сторону, но не успел. Одна из девчонок ткнула в него пальцем. — Подождите. А вы с ним в туре? — Да, — выдохнул Андрей. Слишком честно. — О! Вы — пиарщик? Мы вас обсуждали! — У вас с ним такая химия... Вас вообще, как не шипперить — это законно? Андрей замер, а Серафим рассмеялся. — Представь себе, я каждый день с этим живу. И подмигнул. Андрей отвернулся и пошёл внутрь. Не потому, что торопился, а потому что, если бы остался ещё на секунду — не выдержал бы. Он чувствовал, как внутри всё начинает полыхать. И больше всего бесило даже не то, что Серафим флиртует. А то, что он привык: это уже стало нормой.

***

Концерт закончился поздно. Они вернулись в отель ближе к полуночи — уставшие, перегретые, пропитанные чужим шумом.  Команда уже разошлась по номерам. Остались только Андрей и Серафим. Лифт застрял где-то на другом этаже, и они решили идти пешком. Семь чёртовых этажей. И, конечно же, посреди лестничного пролёта отключили свет. — Прекрасно, — выдохнул Андрей. — Просто охуенно. — Прямо как наш тур, — ответил Серафим. — Темно, жарко, и всё может рухнуть в любой момент. Андрей ударился плечом о стену. Матернулся. Серафим включил фонарик на телефоне и поднял руку. — Иди за мной, пиарщик. Только не потеряйся. Я тебя потом искать не буду. Они поднялись ещё на два пролёта. Молчали. На пятом этаже он запнулся. Наступил неудачно, скривился, задержался на ступеньке. — Ты в порядке? — голос Серафима вдруг стал ровным. Без усмешки. — Всё нормально, — отрезал Андрей. — Подвернул. — Дай посмотрю. — Не надо. — Я не спрашивал. Прежде чем он успел протестовать, Серафим поставил телефон вертикально, фонариком вверх, и присел. Дотронулся до щиколотки, аккуратно. — Не опухло. Но ты наступаешь неуверенно. — Спасибо за диагноз, доктор. Серафим посмотрел снизу вверх. В темноте его глаза были тёмными, резкими. Но не злыми. И не насмешливыми. Просто внимательными. — Обопрись. Я помогу. — Я справлюсь. — Не сомневаюсь. Но мне скучно, если ты страдаешь без меня. Он встал. Подставил плечо. И Андрей... облокотился. Без слов. Без шуток. Просто потому, что в этот момент всё остальное казалось глупым. Они шли медленно. Шаг за шагом. Один — горячий от адреналина. Второй — горячий от прикосновения. На седьмом этаже свет снова включился. Резкий, белый, безжалостный. Андрей сразу отпрянул. Серафим только выпрямился, поправил майку. — Хромаешь красиво, — заметил он. — Прямо как будто сердце разбито. — Хочешь, я тебя тоже в стену впечатаю? — Только с любовью. Пауза. Двери номеров рядом. Воздух — как перед грозой. — Спокойной ночи, — бросил Андрей. — Пиарщик? — Что? Серафим посмотрел на него чуть иначе. Без подкола. Без ухмылки. — Если нога разболится — постучи. Андрей открыл дверь в номер. Всё внутри него гудело — нога болела, сердце стучало в висках, и главное — этот Серафим, этот сраный Серафим, который вдруг, на пару минут, перестал быть угрозой и стал чем-то вроде опоры. И это бесило больше всего. Он уже сделал шаг внутрь. Рука на ручке. Свет из коридора полосой лег на ковролин. И вдруг — быстрые шаги сзади, рывок. — Подожди. Андрей обернулся — рефлекторно, чуть раздражённо. И не успел сказать ни слова. Серафим шагнул вперёд и поцеловал его. Никаких прелюдий. Ни вопросов, ни «можно?». Только ладонь, схватившая за ворот футболки. Только губы — жадные, горячие, как будто накопленные с первого дня. И этот выдох — Серафим выдохнул в него, будто сбрасывал напряжение всего тура за трое суток сразу. Андрей застыл. Рука всё ещё на дверной ручке. Губы — прижаты, грудь — не дышит. Мозг кричал: «Останови». Но тело — не слушалось. Как будто кто-то перекусил все тормоза. Губы горели. Вкус — солёный, горячий, живой. Слишком живой. Губы Серафима чуть оторвались. Мягко. Медленно. — Я не мог... — выдох. Глаза близко. — Не попробовать. Андрей смотрел на него. Молча. Он не ударил. Не оттолкнул. Просто закрыл глаза и сделал шаг назад — в номер, внутрь. Дверь медленно закрылась между ними. Без звука. Без слов. В темноте, Андрей стоял с закрытыми глазами, у двери, обхватив лицо руками. Ладони — горячие. Под пальцами — пульс. Он сжал лицо, будто хотел стереть себя. Стереть то, как дрожали губы, то, как тело подалось вперёд. Всё внутри пульсировало. Всё — сбилось с ритма. Он не должен был этого хотеть. Но теперь было уже поздно.