Твой любимый хейтер

Андрей пришёл на площадку на двадцать минут раньше. Не потому, что надо было. Просто не мог больше лежать. В номере было душно, в голове — ещё хуже. Он надел первую попавшуюся рубашку. Сделал пост о вчерашнем концерте. Настроил таймер на публикацию афиши следующего города. И всё бы ничего, но руки всё равно дрожали. Чуть-чуть. Только когда не думал. Он не собирался говорить об этом. Вообще. Никогда. Особенно с ним. Особенно после этого «Я не мог не попробовать». Как будто это был эксперимент или провокация. Или... или всё сразу. На сцене уже мельтешили техники. Кто-то настраивал свет, кто-то проверял звук. Андрей встал у стены, вытащил планшет. Сделал вид, что занят. Даже с кем-то поговорил. Чётко. По делу. Он был профессионалом. Чёрт возьми, пиарщик. Не мальчик, которого поцеловали в темноте. — Доброе утро, — раздался голос за спиной. Неприятно знакомый. Слишком спокойный. Слишком ранний. Андрей не повернулся. — У нас проверка микрофонов через пятнадцать минут. — Так официально? — Серафим встал рядом, и от него пахло свежим гелем для душа и чем-то терпким, знакомым. Тем самым, от которого вчера всё тело повело вперёд. — У нас рабочий день, — отрезал Андрей. — Я здесь не за эмоциями. — Это забавно, — Серафим склонил голову. — Потому что вчера ты выглядел очень эмоционально. Особенно в момент, когда закрыл дверь. Андрей повернулся. Медленно. В глазах — сталь. Или попытка её изобразить. — Ты поцеловал меня без разрешения. Ты всегда так решаешь рабочие конфликты? — А ты всегда дрожишь, когда тебя целуют против воли? Андрей сжал челюсть. Настолько сильно, что хрустнуло. — Это был порыв. Забудь. — Я бы с радостью, — Серафим сделал шаг ближе, понизил голос, — но ты стоишь здесь весь такой правильный и красный до ушей. Ты думаешь, я не вижу, как ты избегал меня с самого утра? — Я не... — Ты не позавтракал, не посмотрел в мою сторону ни разу и даже переоделся, хотя вчерашняя футболка тебе шла. Андрей сглотнул. Грудь — как тесная клетка. — Я пришёл работать. — Тогда работай, — вдруг мягко сказал Серафим. — Только не ври себе. Он развернулся и ушёл — легко, бесшумно. Как будто это он оказался прав. Андрей остался один. И это злило. Потому что Серафим был прав. Он не боялся его. Он боялся себя рядом с ним. И, кажется, проигрывал. Подготовка шла по расписанию.  Свет проверен. Микрофоны работают. Посты запланированы. Вода в гримёрке есть. Фото для завтрашнего тизера — отобраны. Всё — как должно быть. А внутри — не как должно. Серафим не шутил. Не поддевал. Не прикасался. Всё утро — предельно ровен. Слишком ровен.  И хуже всего было то, что Андрей этого ждал. Почти надеялся, что Серафим снова полезет. А он — снова оттолкнёт. Но нет. Серафим стоял у края сцены, с гитарой на плече, и молча переговаривался с техником. Ни одного взгляда в его сторону, ни одного намёка. Он вёл себя идеально. А это значило — он что-то задумал. — Андрей, есть проблема с таймингом третьего трека, — подошёл администратор. — Мы не вписываемся в хронометраж из-за интро. Песню придётся сократить или выкинуть. Серафим ещё не в курсе. — Я скажу, — отозвался Андрей.  Путь занял тридцать шагов. Он считал. — У нас правка по сет-листу, — начал Андрей, не глядя. — Третий трек не влазит, придётся выкидывать интро или сокращать. Как хочешь. Серафим посмотрел на него через плечо. Медленно. Не дерзко — внимательно. — А ты как хочешь? — Мне всё равно. Я пиарщик, не продюсер. — Но ты же тот самый ремень безопасности, — мягко заметил Серафим. — Значит, должен предлагать, что лучше. — Лучше — сократить интро. Тогда всё сойдётся. Пауза. Тяжёлая. — Ладно, — кивнул Серафим. — Но тогда в конце скажи, чтоб не было биса. Не хочу оставлять осадок.  Андрей замер. Это было неожиданно. Обычно он рвался остаться на сцене дольше. — Ты уверен? — Устал. Не от сцены. От шума в голове. Андрей сглотнул. Хотел что-то сказать. Что — не знал. Но Серафим уже отвернулся, накинул капюшон и подошёл к микрофону. Пробежался по строчкам новой песни. Глухо, хрипло, как будто говорил сам с собой. А Андрей смотрел. И впервые за день видел не артиста. А человека, который тоже не спал этой ночью. Через полчаса площадка гудела. Свет, звук, очередь за мерчем. Всё — по отлаженной схеме. Только внутри всё всё равно было наперекосяк. Андрей настраивал камеру для прямой трансляции, вбивал теги и снова думал, куда бы сбежать. Он не мог быть на сцене. Не мог — за кулисами. В зрительном зале — тем более. Потому что отовсюду было видно одно и то же: Серафим на сцене. И он всё ещё хотел его.

***

— Пойдём, выпьем, — сказал Серафим, откинувшись на диван в гримёрке, уже после концерта. Он был вспотевший, волосы растрёпаны, рубашка наполовину расстёгнута, глаза — по-прежнему на Андрее. Тот смотрел в планшет. Почти успешно притворялся занятым. — Не могу. Надо раскидать контент на завтра. Фото, сторис, отзывы, посты... — Всё это можно сделать утром. Не бойся. Переживём один вечер без анонсов и мемов. Андрей поднял взгляд. Вздохнул. — Ладно. Но только немного. У меня с алкоголем странные отношения. — В каком смысле? — Серафим прищурился. — Я становлюсь... не таким.  — Звучит как приглашение, — ухмыльнулся Серафим. — У меня в номере есть что-то приличное. Номер был тёмным, тихим. С окнами в город. Шум улицы — будто из другого мира. Серафим включил торшер, достал бутылку виски и два стакана. — Без льда? — Без, — кивнул Андрей. Они сели. На диван. Не слишком близко, но и не далеко друг от друга. Серафим налил. Подал стакан. — За? Андрей подумал. Потом сказал: — За молчание. Если я скажу что-то глупое, ты забудешь. — Никогда. Но выпью за это. Они чокнулись. Сделали по глотку. Андрей сразу закашлялся. Горло обожгло. Глаза защипало. Он зажмурился и попытался выровнять дыхание. — Чёрт. Я же говорил. — Ты смешной, — тихо сказал Серафим. — Почти милый. — Не начинай, — выдохнул Андрей. — У меня одна защита — быть резким. Если её снять... Он не договорил. Просто сделал ещё глоток. Прошла минута. Потом — вторая. Третий глоток был слабее. Четвёртого не понадобилось. — Я не понимаю тебя, — сказал Андрей. Голос стал ниже, уставшим. — Ты флиртуешь, потом исчезаешь. Потом целуешь. Потом снова — будто ничего не было. Мне не двадцать. Я не мальчик. Я не могу всё время держаться на подозрении и скачках дофамина. Серафим замер. Повернул голову. — Я не играю, если ты про это. — Тогда что ты делаешь? Пауза. Длинная. Только гул города за окном. — Я... — начал Серафим, но Андрей поднял ладонь. — Подожди. Позволь мне сказать. Пока не перехотел. Он поставил стакан. Глубоко вдохнул. Смотрел в точку на столе. — Я сдерживаюсь с первого дня, как мы начали работать. Я словно упал. И чем больше работал, тем хуже. Я пытался ненавидеть. Пытался отстраниться. Делал свою работу, как мог. Прятался за сарказм, холод, молчание. Но внутри — не холодно. Наоборот. Он посмотрел. Прямо. В глаза. — Ты стал мне невыносимо нужен. И я понятия не имею, как с этим жить. Молчание. То самое, в котором воздух стал плотным. Почти осязаемым. Серафим медленно поставил свой стакан на стол. — Спасибо, что сказал, — тихо произнёс он. — Не говори мне сейчас «всё будет хорошо», — выдохнул Андрей. — Я не выдержу. — И не скажу, — Серафим наклонился вперёд. — Но я здесь. Он сел ближе. Не нарушая границ. Только телом, только присутствием. И этого, на удивление, хватило. Андрей выдохнул. Глубоко. Первый раз — по-настоящему. Серафим посмотрел на него. Впервые за всё время — по-настоящему. Без издёвки, без маски, без игры. Только глаза. Только дыхание. — Можно? — спросил он. Почти шёпотом. Андрей кивнул. Едва заметно. И этого было достаточно. Поцелуй был мягким. Осторожным. Как будто Серафим боялся разрушить ту хрупкую честность, что только что родилась между ними. Он коснулся губ Андрея нежно, медленно, сдержанно. Почти бережно. Но Андрей — не отстранился. Наоборот. Он вздохнул в этот поцелуй, как будто всё внутри него выдохнуло разом. А потом — наклонился ближе. Прижался. — Андр... — начал он, но губы Андрея уже были снова на его. Горячие, нетерпеливые, жадные. Руки сжали его футболку, будто он сам не знал, удерживает или цепляется. Поцелуй стал глубже. Сильнее. С языком. С дыханием, которое срывалось. С телами, которые сами нашли, как сдвинуться ближе. Бедро — к бедру. Грудь — к плечу. Андрей дрожал, но не отстранялся. И от этого Серафим терял голову. Он положил руку на затылок Андрея, провёл пальцами по его волосам, притянул ближе — не насильно, впервые по‑настоящему нежно, как будто сам боялся поверить, что это происходит. А тот отозвался — сам, без давления. Без принуждения. Просто — дался. Словно этот вечер, этот глоток алкоголя, этот поцелуй наконец стёрли всё, что стояло между ними. Андрей прижимался, как будто боялся, что это исчезнет, если отпустить. го губы становились горячее, движения — резче, дыхание — всё беспорядочнее. Он чуть всхлипывал в поцелуях, как будто сам удивлялся, что можно хотеть так сильно. Серафим шептал между поцелуями: — Тихо. Я здесь. Я не тороплюсь. Мы не обязаны... — Заткнись, — отозвался Андрей. — Просто... пожалуйста, не уходи. Эти слова окончательно сбили Серафима с ритма. Его рука скользнула под рубашку Андрея — тёплая кожа, напряжённые мышцы, всё дрожало. Андрей откинул голову, чуть приоткрыл губы, и Серафим поцеловал в шею. Осторожно. Потом чуть ниже. И дрожь Андрея стала сильнее. Он зацепился за него руками — за плечи, за спину, за всё, до чего мог дотянуться. — Чёрт... — выдохнул он. — Я не знаю, что со мной. — Ты просто не один, — ответил Серафим и снова поцеловал. Уже не сдерживаясь.  Андрей подался навстречу. Они целовались ещё долго. Пальцы — спутанные. Дыхание — обрывочное. Вкус — виски, воздух и что‑то давно удерживаемое. Андрей был податливый, горячий, жадный, но при этом ломко‑уязвимый — как будто если надавить чуть сильнее, он рассыплется. Серафим будто это чувствовал. И не шёл дальше. Хотя Андрей сам тянулся ближе, срываясь губами, сжимая его за плечи, будто искал опору — Серафим остановился. Просто удержал его. Прижал к себе крепко. Провёл рукой по спине, успокаивая. — Эй, — прошептал он, — хватит на сегодня. Ты выпил. Тебе нужно поспать. — Не хочу, — выдохнул Андрей и ткнулся лбом в его шею. — Не хочу засыпать. Мне там хуже, чем здесь. — Тогда просто останься. Не думай. Не решай. Позволь мне быть рядом. Андрей дрожал. Чуть‑чуть. Но не ответил. Серафим медленно подвёл его кровати, уложил и откинулся на подушки, обняв его. Не касался лишнего. Только ладонь на затылке, только дыхание в макушку, только тепло. Тело Андрея обмякло. Он уснул — прямо у него на груди, с рукой, всё ещё вцепившейся в его рубашку.

***

Андрей проснулся резко. Свет был мягкий, серый. Плотные шторы пропускали утро неохотно. В номере пахло постельным бельём и виски. Он лежал на чужой кровати. В рубашке. Под одеялом. Одна подушка была тёплая. Вторая — пустая. Он сел. Горло пересохло. Виски, видимо, всё‑таки дал по голове. А потом — воспоминания. Словно включился проектор. Поцелуи. Страх. Слова. «Ты стал мне невыносимо нужен». Он уронил лицо в ладони и долго сидел так. Сердце билось в горле и не отпускало. Он вспомнил, как прижимался. Как говорил вслух то, о чём должен был молчать до самой смерти. Как засыпал рядом с ним. Боже. Он не просто сдался. Он открылся. Без брони. Без фильтров. С пьяной искренностью, за которую себя и ненавидел. Он медленно встал, не сразу понимая, что на нём чья‑то футболка — явно не его. Наверное, Серафим накинул ночью. Наверное, он ничего не сделал лишнего. Наверное. На столике лежала бутылка воды. И записка. «Если проснёшься раньше — не убегай. Я за кофе. С.» Рука сжалась в кулак. Он не знал, что хуже — то, что Серафим был таким бережным, или то, что теперь ему надо будет смотреть ему в глаза. Он сидел на краю кровати, не двигаясь. Записка лежала на столике, как маленькое напоминание о том, что всё было по‑настоящему. Почерк Серафима — размашистый, чуть небрежный. Почти ласковый. Именно эта строчка сломала его. Потому что он не знал, как не убегать. Андрей встал. Медленно. Словно тени от вчерашнего всё ещё держали его за запястья. Он подошёл к зеркалу. Волосы спутаны. Губы — припухшие. Взгляд не того самого холодного, выдержанного, правильного Андрея, которого он так долго строил. — Чёрт, — прошептал он. Он не знал, что делать. Как говорить. Как быть рядом, после того как дрожал в чужих руках, засыпал на чужой груди, прижимался, как будто от этого зависело всё. Он не знал, хочет ли продолжения или хочет забыть. Он просто не справлялся. Он нашёл свою одежду. Натянул рубашку, как броню. Заправил в джинсы. Побрёл к двери босиком, потом вспомнил — вернулся, надел кроссовки. Руки дрожали. Висела пауза: остаться? Нет. Поздно. Он снова взглянул на кровать. На смятые простыни. На одеяле, которым его укрыли. На тишину, которая всё ещё пахла Серафимом. «Ты стал мне невыносимо нужен». Он выдохнул, как будто резал по живому. Потянул за ручку. Открыл дверь. Вышел. Он не знал, куда идёт. Лифт был пустой. Коридор — глухой. Внутри — вакуум. Только сердце стучало, как молот в ящике. Убежал. Да. Убежал. Потому что остаться — значило признать, что теперь всё по‑другому. А он был не готов.

***

На площадке уже гудело. Гримёры, свет, звук — всё в движении, всё как должно быть. Всё, кроме одного. Серафим сидел на краю сцены, гитару на коленях. Играл что-то рваное, почти диссонанс — аккорды не складывались, скользили, спотыкались. Он не пел. Даже не смотрел на струны. Просто рвал звук, будто хотел выдрать из него остатки сна. Когда Андрей вошёл, его заметили не сразу. И он надеялся, что так и останется. Он был в новой футболке. Волосы — приглажены. Лицо — ровное. В руках — планшет, как щит. Поза — безупречная. Но стоило ему сделать шаг к сцене и Серафим замолчал. Гитара осталась на коленях. Пальцы замирают. Глаза — в сторону, не на него. Лицо — непроницаемое. Идеальное. Как будто ничего не случилось. И именно это разъедало изнутри. — Проверка через десять минут, — сказал Андрей, ровно, профессионально. Серафим не ответил. Только коротко кивнул. Ни взгляда. Ни улыбки. Ни привычной подколки, за которую Андрей обычно цеплялся, чтобы удержаться на плаву. Тишина между ними была ядовитая. Не колкая — нет. Гораздо хуже. Она была спокойной. Как будто то, что случилось ночью вообще незначительно. Андрей почувствовал, как напрягается спина. — Треки в силе, — добавил он. — Контент запланирован. Пресс-релиз о вчерашнем вечере — готов. Всё на месте. Серафим кивнул снова медленно.  Он видел, как напряглись его плечи. Как сильно он сжал гриф. Как сделал вдох. Он злился. И это было хуже, чем если бы он закричал. — Что-то не так? — осторожно спросил Андрей. Серафим посмотрел на него. Впервые. И в этом взгляде было всё: усталость, раздражение, сожаление. Но больше всего — ярость, тщательно приглушённая. — Ты спрашиваешь это сейчас? — тихо. Андрей сглотнул. Пальцы вцепились в край планшета. — Я просто... хотел быть честным. — Честность — не в том, чтобы сбежать после того, как сказал «ты мне нужен». Честность — это остаться и не делать вид, что всё по старому. Голос был спокойный. Даже мягкий. Но под ним — лезвие. — Я не делаю вид, — выдохнул Андрей. — Я просто не знал, что... — Что делать, когда тебя держат ночью, а утром не держат за руку? — Серафим усмехнулся. Без веселья. — Не бойся. Я понял. У каждого свой способ выжить. — Это не так, — начал Андрей, но Серафим уже встал. Отложил гитару. Прошёл мимо — слишком близко. Не задев, не посмотрев. — Проверка через десять минут, да? — бросил он через плечо. — Не опоздай, пиарщик. Андрей остался стоять. Он чувствовал, как дрожат пальцы. Как хочется крикнуть, остановить, сказать «не злись», «я не хотел», «я просто испугался», «ты слишком важен» — но не сказал. Потому что знал: сегодня — его очередь быть тем, кто держит. И он не знал, хватит ли сил.

***

День шёл к концу. Все устали. Шум стихал, техники сворачивали провода, а свет тускнел. Только внутри Андрея всё было наоборот: с каждым часом становилось громче. Он не мог есть. Не мог сосредоточиться. Даже выложенные сторис казались пустыми. Серафим не смотрел на него ни разу. Ровно. Холодно. Как будто вчерашнего вечера не было. Как будто не держал, не целовал, не шептал: «Ты просто не один». И это выводило Андрея из себя хуже, чем любые обвинения. Он ждал — хоть какого-то знака. Шутки. Косого взгляда. Подъёба. Даже злой фразы. Но ничего. Серафим сидел в углу гримёрки, с наушниками, с чашкой кофе и безупречно отстранённым лицом. И вот теперь — вечер. Команда почти разошлась. В помещении гулко. Андрей возился у стойки с оборудованием, делал вид, что проверяет что-то в планшете. Пальцы дрожали. Он уже не знал, чего хочет — крикнуть или убежать. Как тогда. Но убегать уже было слишком унизительно. Второй раз — значит окончательно. Значит, признать, что ты и есть трус. И тогда он обернулся. — Ты серьёзно будешь молчать до бесконечности? Серафим поднял взгляд. Медленно. Убрал один наушник. — Что? — Ты слышал. Я не дебил, Серафим. Я вижу, как ты себя ведёшь. Я всё чувствую. Пауза. Слишком долгая. — А как я себя веду? — Как будто меня не существует, — сорвалось с Андрея. — Как будто всё, что было вчера, — ошибка. Как будто я должен извиняться за то, что признался, за то, что остался, за то, что позволил тебе быть ближе. Мне что — снова стать ёбаным пиарщиком и притворяться, что мне всё равно? Серафим не двинулся. — Я злюсь, да. Но не потому, что ты признался. А потому что после этого сбежал. — Я вернулся. — Ага. В формате: «У нас проверка через десять минут». Очень тепло. — А что ты хотел?! — взорвался Андрей. — Чтобы я пришёл и сказал «давай снова»? Чтобы я лёг рядом и сделал вид, что не сдох от стыда? Я не умею так. Я пытался. Я хотел. Я остался тогда, потому что не мог уйти. Потому что, чёрт возьми, ты сделал всё так, что мне некуда было деваться! Серафим встал. Медленно. Без крика. Без шагов. Просто выпрямился. — Я сделал?  — Ты притворяешься спокойным, но ты злишься, — бросил Андрей. — И я это чувствую, Серафим. Даже если ты молчишь. Даже если не смотришь. — Тогда, может, не стоило уходить? — почти шёпотом. Андрей замер. Как будто эти слова ударили под рёбра. Серафим смотрел на него. Не с ненавистью. С болью. С обидой. С этой тихой, злой обидой, когда ты не имеешь права требовать, но всё равно хочешь. — Я вернулся, потому что всё равно не могу без тебя, — выдохнул Андрей. — Поздравляю, — голос стал ниже, — теперь мы оба не можем. Повисла тишина. А потом Серафим отвернулся. Просто ушёл в другую часть гримёрки, словно чтобы не сорваться.  Андрей остался стоять. Весь трясся. Он уже не знал, что больнее — то, что между ними случилось, или то, что теперь всё иначе. Он сел на край стула. Закрыл лицо руками. И выдохнул. Медленно. Чтобы не разреветься.

***

Поздний вечер. Все ушли. Остались они. По разным углам. Как два конца оборванного провода — трещит, но не соединяются. Андрей сидел в коридоре рядом с гримёркой. Только внутри — боль. Глухая, тупая, колотая. Не от слов. Не от Серафима. От себя. Он снова всё испортил. Снова не умеет быть с кем-то. Даже когда хочет быть с кем-то. Даже когда готов отдать всё — лишь бы остаться. Пальцы сжались. Он смотрел на своё запястье и медленно, будто бессознательно, начал тереть его. Сначала просто касался. Потом сильнее — до красноты, до горечи, до жжения. Никакой цели. Просто... хоть что-то почувствовать, кроме этой невозможности. Он не заметил шагов. — Хватит. Голос Серафима. Близко. Андрей не отреагировал. Тёр дальше. Ровно. Механически. Как будто не слышал. Но Серафим уже стоял рядом. Он резко опустился на колени перед ним. Схватил его за руку. Осторожно, но твёрдо. Отнял от другого запястья. Удержал. — Я сказал, хватит. Андрей дёрнулся, но не по-настоящему. Он не боролся. Просто не мог больше смотреть. — Отпусти, — прохрипел он. — Это ничего не меняет. — Это меняет всё, — сказал Серафим, не отпуская. — Потому что ты так с собой не обращаешься, если тебе всё равно. Андрей опустил голову. Дыхание — рваное. — Мне больно, — прошептал он. — Я вижу. — Мне не должно быть. — Почему? — Потому что я сам виноват. Серафим молчал. Смотрел на его руку. На красную кожу. На пульс под пальцами. Потом поднял взгляд. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Андрей покачал головой. — Хочешь, чтобы я остался? Медленно, едва заметно, но он кивнул. Серафим выдохнул. Опустил лоб на его колени. Всё ещё держал его руку. Всё ещё чувствовал, как она дрожит. — Тогда не трогай себя, — сказал он тихо. — Трогай меня, когда больно. Но не себя. Андрей всхлипнул беззвучно. Серафим остался на полу, на коленях. Он не отпустил руку сразу. Держал так, будто если ослабит пальцы — Андрей снова начнёт стирать себя до онемения. — Встань, — тихо сказал он. Не приказом — просьбой, замаскированной под твёрдость. Андрей послушался. Медленно. Как будто каждое движение требовало отдельного разрешения. Он не смотрел ни на Серафима, ни на своё запястье. Только дышал. Слишком поверхностно. В гримёрке было пусто. Серафим усадил его на стул. Сам порылся в рюкзаке. — Не дёргайся, — сказал он и только потом понял, что Андрей и так сидит, как замороженный. Он достал антисептик и салфетку.  Кожа Андрея была красная, раздражённая, местами почти содранная. Не кровь, но близко. Пульс бился быстро. Неровно. — Ты всегда так делаешь? — спросил Серафим, не поднимая глаз. Андрей молчал. — Андрей. — Когда не могу остановиться, — наконец выдохнул тот. — Это... тупо. Я знаю. — Это не тупо, — резко ответил Серафим. — Это больно. И ты не обязан с этим быть один. Он смочил салфетку. Поднёс к коже — медленно, заранее, чтобы Андрей это видел. — Будет щипать. — Я знаю. Антисептик коснулся запястья. Андрей вздрогнул. Не отдёрнул руку — просто весь напрягся, как струна. Плечи поднялись. Губы сжались. Серафим остановился. — Слишком? — Нет, — быстро сказал он. — Продолжай. Пожалуйста. Он продолжил. Аккуратно. Медленно. Стирая не боль — следы от неё. Каждое движение было осознанным. Бережным. Как будто он чинил что-то очень хрупкое, что нельзя заменить. — Ты понимаешь, — тихо сказал он, — что если ты делаешь себе больно, я буду вмешиваться? — Ты и так вмешался, — хрипло ответил Андрей. — И буду ещё. Он наложил мазь тонким слоем. Обмотал бинтом нетуго. Проверил пальцами, не пережимает ли. Потом задержал ладонь на его руке. Просто держал. Дольше, чем нужно. — Я злюсь на тебя, — сказал он честно. — Очень. Андрей вздрогнул. — Но если ты думаешь, что я позволю тебе так стирать себя изнутри, ты плохо меня знаешь. Андрей наконец поднял глаза. В них было всё сразу: стыд, облегчение, усталость, желание исчезнуть и желание остаться. — Я не хотел, чтобы ты это видел. — А я не хотел, чтобы ты сбегал, — ответил Серафим. — Мы квиты. Он убрал руку только тогда, когда Андрей сам чуть сжал пальцы, как будто проверяя, правда ли его не держат насильно. Тишина между ними снова повисла. Но теперь — другая, не разрывающая. — Не трогай бинт, — сказал Серафим, уже отходя. — Если заболит — скажи мне. И это было не условие. Это было обещание, за которое он уже отвечал.