Твой любимый хейтер

Офис. Обед.  Андрей пил кофе и листал ленту на телефоне, когда перед ним упала флешка. — Тут фотки, — сказал Серафим. — Съёмка для журнала. Самый сок. Выбирай. — Сам выбирай, — не глядя, ответил Андрей. — Не могу. Мне все нравятся. Там же я. — Какой сюрприз. Серафим сел на диван рядом. Пахло вишней и табаком — его сигареты всё ещё оставляли след. Диван был длинный, двухместный. Но он, конечно, сел ближе, чем надо. Его бедро касалось ноги Андрея. Ткань чуть пружинила под его весом. Запах заполнил воздух — тёплый, терпкий. Он был слишком близко, и Андрей это чувствовал кожей, даже не оборачиваясь. Он не отодвинулся. Не потому что не хотел, просто не мог шевельнуться, не выдав себя. Пальцы крепче обхватили чашку, будто кофе мог его спасти. — Ну так что, — лениво протянул Серафим. — Посмотришь со мной или будешь пить свою бурду с видом «я в ментальном аду»? — Ты знаешь, что ты худший клиент? — А ты — мой любимый зритель. Андрей вставил флешку в ноут. Открылись кадры. Один за другим. Серафим в разных ракурсах — на фоне чёрного фона, света, с тенью на скулах. В расстёгнутой рубашке. На третьем фото он смотрел в камеру так, что у Андрея задрожал палец на тачпаде. Совсем чуть-чуть. — Удалить, — сухо сказал он. — Почему? — Слишком в лоб. — А тебе не нравится «в лоб»? — Мне нравится то, что работает. — Ну так вот. Ты работай. Серафим склонился ближе. Его голос стал ниже, почти интимным. Он больше не смотрел на экран — только на Андрея. — Этот кадр цепляет. Зритель ощущает, будто я говорю с ним. Андрей поджал губы. — А ты действительно говорил? — Конечно. — С кем? — С тобой, пиарщик, — он улыбнулся. — Проверял: дрогнешь или нет. Андрей резко закрыл галерею. — Я отберу десять. Без этих игр. — Но игры — это и есть ты. — Нет. Я — границы. — А я — человек, который их нарушает. Он встал.  — Выбери хорошие кадры. Но не забудь: публика любит не картинку. А то, что за ней. И ушел. А Андрей сидел. Смотрел в чёрный экран ноутбука. Видел собственное отражение. И шепнул: — Дрогнул, блять.

***

Поздний вечер. Комната Андрея. Он за ноутбуком. Открыта папка с фото с новой съёмки Серафима. Пятьдесят восемь файлов. Пятьдесят восемь, и все с его лицом. Он листает молча. Клацает быстро — будто это просто рутина. Просто работа. — Господи, — бормочет он, щёлкая по кадру, где у Серафима приоткрыт рот и волосы падают влажными прядями на лоб. — Это же какая-то хуйня. Кто вообще так позирует. Но он не щёлкает дальше. Смотрит. И молчит. Потому что тело реагирует быстрее, чем голова. Внизу живота уже знакомый отклик — тот, что делает вид, будто его нет. Дальше — фото с чуть приоткрытым воротником рубашки. Свет — точка на ключице. Взгляд — в камеру, с тем самым выражением: ты хочешь, но боишься себе в этом признаться. Андрей откидывается назад. Вдох. Выдох. — Это же блядский цирк. Нахуй оно всё. Щелчок. Открывает папку «S». Он создал её давно, ещё в начале карьеры Серафима. Перетаскивает туда четыре кадра. Потом ещё два. Потом, помедлив, — седьмой. И добавляет к нему тег: личное. Он стирает комментарий, прежде чем успевает его дописать. Оставляет пустым. Закрывает папку. Открывает другую — рабочую. Создаёт архив. Переименовывает: Serafim_official_selection.zip И пишет сообщение: Вот десять фото. Выложим три, остальные — в сторис и под прессу. Подписи не меняй, они на эмоции. Отправляет. Потом смотрит на экран. На иконку закрытой папки «S». На себя в отражении. — Я что, ебанулся? — устало говорит он вслух. — Я ж говорил, что с этим куском харизмы ничего хорошего. Отключает экран. Но, прежде чем лечь спать, всё равно возвращается на секунду в папку. Открывает одно фото. Самое, на его взгляд, неприличное. Такое, что хочется закрыть или дрочить. Смотрит. Шепчет: — Пошёл ты. И сохраняет копию под названием: не смотри так больше.jpg.

***

Утро. За сценой. Сбор перед интервью. Андрей в своём обычном — чёрная водолазка, строгие брюки, аккуратный взгляд. Серафим — в тёмной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. Он держит кофе и смотрит на Андрея поверх стаканчика. Его губы чуть касаются крышки стаканчика, взгляд скользит — неторопливо, как будто читает Андрея построчно. Андрей чувствует это движение, как давление на кожу. — Ну что, глянул фоточки? — с ленивой ухмылкой говорит Серафим, как будто это мелочь. — Или ты всё стёр и забыл? Андрей не моргает. Берёт планшет. Поворачивается к нему: — Я, в отличие от тебя, умею быть профессионалом. Мне плевать, как ты на них там выглядишь. Главное — как это продастся. Серафим криво улыбается. Делает шаг ближе. Добавляет тише: — Но ты же сохранил. Хоть одну. Ради души. Или для... анализа? Андрей напрягается, но не двигается. Холодно смотрит в ответ. — Я сохраняю то, что работает. Если хочешь, могу сделать тебе табличку: «угол съёма — возбуждает фанаток 18–24, правая ключица — продаёт лучше левой». Серафим усмехается. — Только фанаток? Короткая пауза — как будто в этот момент Андрей мог бы всё сдать. Сказать: да, сохранил, да, смотрел, да, ты знаешь. Но он моргает. Поджимает губы. — Начнём интервью через пятнадцать минут. Если успеешь выглядеть прилично. Сцена готова: два стула, микрофоны, стеклянная бутылка воды и мягкий свет из боковых ламп. Интервью снимается для подкаста: камер немного, но их достаточно, чтобы Серафим с ленивой грацией разлёгся на своём месте, закинув ногу на ногу. Он не играет, не переигрывает — он живёт в кадре, как будто родился в нём. Андрей стоит в стороне, делает вид, что проверяет звук. На самом деле — считает вдохи. Ведущая улыбается, камера мигает, свет включён. Интервью началось. — Серафим, привет! Спасибо, что пришёл. Песни выходят, съёмки идут, фотосессии — огонь. Давай сначала: как ты это всё выдерживаешь? Серафим хмыкает, чуть приподнимает бровь: — Питаюсь эмоциями окружающих. Особенно, если они подавляют раздражение и делают вид, что не смотрели мои фото по ночам. Андрей, стоящий сбоку, делает пометку в планшете. И чуть сильнее сжимает стилус. Ведущая смеётся: — Окей, значит, чистый вампиризм. А если серьёзно — ты долго молчал, потом бахнул «Боль», и теперь все ждут новый альбом. Что изменилось? Серафим потирает шею. Голос становится ниже: — Я просто устал врать. Раньше думал: «Нельзя быть слабым, нельзя говорить честно, нельзя показывать, что внутри ад». А потом понял, что именно это и надо вытаскивать наружу. Если оно сожрёт меня — пусть хотя бы красиво. Камера ловит выражение его глаз — острое, но не агрессивное. Выученное безразличие с трещинами. Андрей поднимает взгляд. Он видел это лицо в папке. Он видел его вживую. Но сейчас впервые чувствует, как внутри этого кадра живёт человек, не образ. — А как рождаются такие тексты? — продолжает ведущая. — Там много боли, но и много... как будто нежности? — Иногда, — отвечает Серафим, и краем глаза скользит в сторону. — Нежность — это побочный эффект. Не цель. Но я её чувствую... когда кто-то рядом, даже если делает вид, что ненавидит. Пауза. Андрею стало трудно дышать. Серафим продолжает: — Есть люди, которые цепляют. Потому что они — не фанаты. Не друзья. Они — враги, которых хочешь удержать рядом, даже когда они тебя режут взглядом. Он делает глоток воды. Медленно облизывает губы — будто между фразами осталась правда, и он не может позволить ей выскользнуть. Ведущая улыбается напряжённо: — То есть, в твоей жизни есть такой человек? Серафим отвечает не сразу. — Может быть, — говорит он. — А может, это просто хорошая история. Песни ведь не дневник. Хотя... Он поворачивает голову. Глядит прямо на Андрея. Не на публику. Не в камеру. — Иногда хочется, чтобы кое-кто всё-таки послушал.

***

Комната опустела. За кулисами гудит кондиционер, пахнет пылью софитов и кофе, остывшим до горечи. Андрей сидит за столом, ровно держит спину, стилус быстро скользит по экрану планшета. Он делает вид, что в работе — полностью, без остатка. Но правая нога нервно покачивается. Серафим сидит на краю сцены, свесив ноги, кроссовка постукивает по фанерному настилу. Он чуть сгорбился, пальцами крутит крышку от бутылки, взгляд уводит вверх — в пустоту зала. И улыбается, как будто там кто-то его развлекает. — Ну что, как мой перформанс? — тянет он лениво. — Вырежешь что-нибудь или всё пойдёт в эфир? Андрей не поднимает головы. Смотрит в экран, как в броню. — Пойдёт, — сухо отвечает. — Твои «страдания» и так уже часть бренда. — Приятно, когда боль монетизируют, — вздыхает Серафим. — Как ты думаешь, если я расплачусь на камеру, это даст прирост в охватах? Андрей щёлкает стилусом — резче, чем нужно. — Только если ты расплачешься красиво. И желательно в сторис, чтобы можно было зациклить. Серафим смеётся — низко, коротко. Опирается ладонями о сцену, подаётся вперёд. Его тень падает на пол, приближаясь к ногам Андрея. — А если серьёзно… Мне показалось, ты слушал внимательнее, чем надо. Даже дышать перестал. Андрей медленно поднимает глаза. Его взгляд — ровный, будто остуженный. Ни растерянности, ни ярости. Только лёд. — Я всегда слушаю, когда клиент внезапно решает разложиться на запчасти в прямом эфире. — Удивительно, как ты всё превращаешь в холодный бриф, — с интересом говорит Серафим.  — Удивительно, как ты всё превращаешь в игру, — отрезает Андрей. Тишина сгущается, как дым. Между ними остаётся пара шагов, но воздух натянут, как струна. Серафим выпрямляется, взгляд цепкий — с прищуром, почти лисьим. — А ты уверен, что тебе не нравится? Андрей резко захлопывает планшет. Щелчок крышки — как удар. — Уверен, что мне это не важно. Пока ты делаешь то, что нужно, остальное можешь засунуть куда хочешь. Хоть в «честную душу артиста». Он встаёт, движется быстро, точно, на автомате. Куртка с коротким рывком ложится на плечи, ремешок сумки скользит по предплечью.  — Я отдал фото, ты отдал интервью. На этом наш рабочий день закончен. — И всё? — Серафим криво усмехается, в голосе — ничего личного, только язва. — Ни «спасибо», ни «классно держал камеру взглядом»? Даже «выглядел прилично, несмотря на фразу про внутренний ад»? Андрей уже у двери. Поворачивается наполовину, не смотрит прямо. — Спасибо, что не упал со стула. Хотя бы так. Он делает шаг к выходу. Тяжесть каблуков по полу гулко отдаётся. Но Серафим не отпускает: — Всё-таки ты странный пиарщик. Андрей замирает. Не оборачивается. Секунда. Две. — А ты — слишком словоохотливый клиент. — Но ты слушаешь, — мягко добивает Серафим. Не обвиняя. Просто констатирует. Андрей на мгновение сжимает пальцы на ремешке сумки. Челюсть подёргивается. — Потому что обязан. Не путай личное с рабочим. — А если не путаю? Голос Серафима тише, чем был. Но именно поэтому он звучит громче. Честнее. Опаснее. — Тогда не пытайся играть на этом. До конца контракта — три месяца. Срываться раньше срока — не в твою пользу. Он уходит. Дверь захлопывается с глухим звуком, как точка.

***

Поздний вечер. Квартира Андрея. Тишина. Глухая, ровная, как слой пыли на подоконнике. Где-то вдалеке воет чайник — не кипит, просто напоминает, что он включён. Андрей не двигается. Он сидит за столом, в одной руке — ложка, в другой — чашка с макаронами, которые он так и не начал есть. Ноутбук открыт. На экране вкладка с брифом на интервью. Чёрные буквы на белом фоне, всё ровно, всё по пунктам. Он прокручивает текст. Медленно. Как будто перечитывает уже знакомый маршрут, где всё равно что-то упустил. Стилус стучит о край стола. — Не путай личное с рабочим, — устало бормочет он. Затем, почти машинально, открывает папку. Он делает это так, как будто просто проверяет порядок. Как будто сейчас удалит. Или переместит. Или... Курсор зависает на одном кадре. Тот самый. Где Серафим смотрит в камеру чуть исподлобья. Свет мягко ложится на ключицу. Взгляд полуулыбка — полунападение. Не соблазнение. Проверка. Андрей не щёлкает. Он просто смотрит. Долго. Челюсть сжата. Пальцы дрожат. Он старается не моргать. Если моргнуть — всё станет реальным. Если смотреть — можно убедить себя, что это просто пиксели. Потом резко закрывает окно. Открывает другую вкладку — плейлист. Включает трек, который раньше слушал фоном, но теперь он звучит слишком узнаваемо. В голосе Серафима та же интонация, что и в интервью. Легкая, неторопливая, будто на грани усмешки и исповеди. Андрей срывается. Выдёргивает наушники. Тихо, почти выдохом: — Заебал ты уже. Он встаёт. Проходит по комнате. Открывает окно — воздух липкий, ночной, с запахом улицы и асфальта. Но легче не становится. Возвращается к ноуту. Открывает ту же папку. Вновь. Открывает фото. То самое. Долго смотрит. Потом делает новое действие. Незаметное. Почти бессознательное. Щёлкает: дублировать файл. Переименовывает: ничего_личного.jpg. Сохраняет и закрывает. Выключает экран. Садится обратно. Рядом — забытая чашка с остывшими макаронами. Он ест одну ложку — безвкусно. Смотрит в пустоту. Всё ещё повторяет себе: — Это просто работа. Просто работа. Просто... работа. А на экране — тёмное отражение. Лицо, в котором слишком много вопросов. И один ответ, который он пока не готов произнести. Файл ничего_личного.jpg лежал в папке, как бомба замедленного действия. Он мог удалить его. Мог стереть всё. Но не сегодня. Потому что, чёрт подери, завтра Серафим снова будет рядом. А Андрей снова сделает вид, что это ничего не значит.

***

Студия. Вечер.  Андрей сидел на краю дивана, держа в руках чашку кофе, который остыл ещё час назад. Руки не дрожали, он научился это контролировать. А вот внутри всё было вразнос: мысли скакали, дыхание путалось. Серафим стоял в будке. Без лишних движений, с наушниками на голове, и со странной сосредоточенностью — как будто не записывал, а исповедовался. Ты хочешь быть голой, проснувшейся рядом... Голос хрипел, будто царапал. Он не был «идеальным» в классическом смысле, но в нём было то, от чего у Андрея сжималось в груди. Нечто... опасное. Нечто настоящее. Он уставился в монитор, но ни одну строчку текста не читал. Взгляд всё равно скользнул обратно — на Серафима, на его губы, чуть напряжённые плечи, на тату, выглядывающую из-под рукава. Как милая пара, но так не бывает... Андрей резко сглотнул. Почесал запястье. Опять. Слишком чувствовал. Слишком остро. Хотел, чтобы перестало. Горькая правда, сладкие вина... Он даже не успел сообразить, как перестал дышать. Заметил это только по стуку сердца, внезапно ставшему громче музыки. Припев бил ровно в грудную клетку — пульсирующей, почти физической отдачей. Тысячи глаз не забытых мной... Андрей отвёл взгляд. Сделал вид, что ищет файлы на ноуте. Ничего не искал. Просто прятался. «Это не про тебя. Это не к тебе. Это вообще не имеет значения». Но тело будто знало другое. Пальцы сцепились крепче. Когда песня закончилась, Серафим снял наушники. Вышел. Медленно. Спокойно. Взгляд скользнул по комнате и тут же нашёл Андрея. — Как тебе? — спросил он будто между прочим, но голос звучал мягче обычного. Без насмешки. Почти тихо. Андрей не сразу ответил. Промедлил. Это выдавало его больше, чем слова. — Дешёвая поэтика, — выдал наконец. — В стиле «я страдаю, но красиво». Публика сожрёт. Серафим усмехнулся. — Ты уверен, что только публика? Он подошёл ближе. Не прикасался. И замолчал. Просто смотрел. Андрей почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна. — Не строй из себя оракула, — хрипло сказал он. — Я работаю. Вот и слушаю. — Конечно, — кивнул Серафим. — Только вот ты всё это время ни разу не моргнул. Он развернулся и ушёл обратно к монитору, легко, как будто ничего не сказал. Но Андрей остался сидеть. Застыв. Сгорая. Он знал: не должен был так залипать. Это просто работа. Просто артист. Но песня уже отпечаталась внутри. — Всё, на сегодня хватит, — бросил Андрей сухо, не глядя. — Завтра сведём. — Понял, начальник, — с ленцой протянул Серафим. Он улыбался. Но в его взгляде было что-то, будто он и без подсказок понял, куда попал. Андрей положил ноут в сумку, вышел первым. На лестнице зажёг сигарету, хотя бросил год назад. Просто нужно было что-то, что жжёт горло сильнее, чем голос Серафима. На улице моросил дождь. Вкус табака быстро исчез, но песня — нет.  Она въелась. В кровь, в горло, в сердце. Как и сам Серафим.