Твой любимый хейтер

Андрей смотрел на экран ноутбука так, будто перед ним был не трек-лист альбома, а список штрафов. — «Химия», — медленно проговорил он, хмурясь. — Ты точно уверен, что её надо ставить второй? Слушатели могут и не дожить до конца. Серафим развалился на диване, вытянул ноги и начал крутить зажигалку в руках. Щёлкал крышкой с такой регулярностью, что Андрею хотелось вырвать её и запустить в окно. — Конечно уверен. После моего интро им понадобится ударная доза адреналина, чтобы вернуться в сознание. Андрей скептически посмотрел на него поверх экрана. — Ты вообще слышал своё интро? Там просто рандомная мелодия. Люди подумают, что это баг. Серафим усмехнулся, чуть приподняв бровь. — Это называется концепт, Андрей. Неожиданно, понимаю. Ты привык к попсе, где всё сразу ясно: куплет, припев, куплет, припев — и всё такое. Но у нас тут искусство. — Искусство, — фыркнул Андрей, выделяя следующий трек. — «Жди меня дома»? Это ты посвятил очередной девочке, которую забыл на заправке между концертами? Серафим театрально схватился за сердце: — Больно слышать, что ты меня так недооцениваешь. Я помню их имена. Иногда. Андрей закатил глаза и перешёл к «Северным ветрам». — Окей, а это, как я понимаю, твоя попытка быть глубоким? — Это моя попытка тебя заморозить. Каждый раз, когда будешь её слушать, вспоминай, каким холодным ублюдком ты был первые две недели работы. — С чего ты взял, что я собираюсь слушать твой альбом вне офиса? Мне и на работе хватает, — Андрей выделил трек «Мёртвые цветы». — Это название вообще отражает всю твою фан-базу после того, как ты удалил фотки без футболки из инстаграма. Серафим вдруг замолчал и с подозрительно живым интересом посмотрел на него. — Подожди. Ты что, реально следишь за моим инстаграмом? — Я слежу за твоим имиджем, — сухо парировал Андрей, чувствуя, как к щекам подступает тепло. — Это работа. — Ну да, работа, — ухмыльнулся Серафим, чуть сдвинувшись ближе. — Если хочешь, могу тебе лично переслать парочку удалённых кадров. Эксклюзив. — Спасибо, не нужно. Я дорожу своим психическим здоровьем, — Андрей прокашлялся и быстро вернулся к списку. — «Пустота». Идеально описывает твой внутренний мир, молодец. Серафим откинул голову назад и негромко рассмеялся. Андрей поймал себя на том, что смотрит на линию его шеи чуть дольше, чем следовало бы, и поспешно опустил взгляд обратно на экран. — «Осень будет холодной», — он нарочно громко выделил строчку, — это что, ремейк песни из двухтысячных? — Это ремейк твоего настроения по утрам в понедельник, — отозвался Серафим, щёлкая зажигалкой. — Только я почему-то забыл добавить в текст что-то про ненависть к людям. Андрей закрыл ноутбук и устало вздохнул: — Оставляем как есть, ладно. Если альбом провалится, обвинять будут тебя, не меня. Серафим встал, сунул зажигалку в карман и уже на выходе бросил через плечо: — Не бойся, Андрей. Если альбом провалится, я просто напишу песню про плохого пиарщика и назову её «Неон». Чтобы сразу было ясно, кто виноват. Андрей закрыл глаза и сосчитал до десяти. Почему-то от этого легче не стало.

***

На следующее утро Андрей едва успел переступить порог офиса, как Серафим встретил его сияющей улыбкой и тем самым выразительным взглядом, который он уже давно научился ненавидеть. — Утро доброе, Андрей, — протянул Серафим, качнувшись на стуле и закинув ноги на стол. — Как настроение после нашего продуктивного обсуждения? Андрей устало поставил чашку кофе на край стола и бросил куртку на диван. — Было хорошее, пока ты рот не открыл, — пробурчал он, открывая ноутбук и пытаясь игнорировать довольную ухмылку Серафима. — Я просто решил напомнить, что сегодня мы работаем над «После тебя». Там текст про токсичные отношения. Думал, тебе понравится. Андрей саркастически приподнял брови. — Я правильно понимаю, что вдохновением служили все твои прошлые отношения? Или это, скорее, про твои отношения с реальностью? — С реальностью? — усмехнулся Серафим. — Это ты говоришь мне, человек, который ежедневно убеждает себя, что его не трясёт от моей музыки. — Не льсти себе, — процедил Андрей, делая вид, что смотрит в ноутбук. — Трясёт меня только от твоего отношения к дедлайнам. Серафим опустил ноги со стола и лениво встал, подходя ближе. Андрей замер, чувствуя, как вокруг внезапно становится слишком тесно. — Давай на чистоту, — мягко, почти вкрадчиво произнёс Серафим, останавливаясь вплотную. — Если ты уже неделю мучаешься над моим альбомом, то может, хотя бы признаешь, что тебе нравится? Ну хоть чуть-чуть. Андрей медленно поднял глаза. Вблизи взгляд Серафима был ещё более невыносимым — острым, словно резал насквозь. Он почувствовал, как дыхание стало чуть сбивчивым, и не без усилия удержал ровный тон: — Мне нравятся проекты, которые приносят прибыль. А твой альбом... посмотрим. Серафим, не отрывая взгляда, усмехнулся и слегка наклонился, почти шепча: — Если альбом выстрелит, ты признаешь, что я был прав? Андрей глухо усмехнулся и наконец заставил себя отодвинуться, оставляя между ними пространство: — Если альбом выстрелит, я лично признаю тебя гением. Но не обольщайся раньше времени. Серафим откинулся назад, снова принимая расслабленную позу. — Запомнил. Я даже на диктофон это запишу, чтобы потом ставить себе перед сном. Андрей снова закатил глаза, борясь с желанием швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. — Ты невозможен. — А ты нервничаешь, — с наслаждением отметил Серафим и вернулся на своё место. — Мне нравится. Андрей отвернулся, чтобы тот не заметил лёгкой улыбки, непроизвольно скользнувшей по его губам. — Просто начинай работу, гений. Альбом сам себя не выпустит. Андрей смотрел на экран, где текст песни мерцал чёрным по белому, и старался держать лицо максимально бесстрастным. Но это получалось плохо. Строчки цеплялись за сознание, впивались под кожу, и казалось, в комнате стало душно. — Ну как? — Голос Серафима вырвал его из оцепенения. — Достаточно токсично, чтобы тебе понравилось? Андрей сделал вид, что перечитывает припев, хотя уже давно выучил его наизусть: — После тебя расцветали сады, но там мёртвые цветы? Гениально. Оригинально. Почти не банально. Серафим тихо рассмеялся и опёрся рукой о край стола, наклоняясь ближе. — Неужели не цепляет? Андрей ощутил резкий запах сигарет и вишни. Хотелось отодвинуться, но вместо этого он упрямо смотрел на экран, цепляясь за последнюю защиту сарказма: — Цепляет разве что твоя зацикленность на самоуничтожении. В моём бокале яд, а в сердце нихуя. Твой девиз по жизни? — Андрей, давай честно, — голос Серафима понизился до полушёпота, стал мягче и опаснее, — ты только что прочитал песню о человеке, который сломался после отношений. Неужели никогда не был на его месте? Андрей резко повернулся к нему, и взгляд упёрся в острые, холодные глаза. Секунду он молчал, а потом медленно, с вызовом произнёс: — Ты правда думаешь, что я способен сломаться из-за кого-то? Серафим улыбнулся уголком рта, внимательно изучая его лицо. — Думаю, ты уже был сломан. Иначе бы тебя не трясло от строчек про колесо и ацетон. Знакомо? Андрей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он закрыл ноутбук, резко встав, и сделал шаг назад, открывая дистанцию между ними: — Ты слишком много о себе воображаешь. — Возможно, — легко согласился Серафим, не отводя глаз, — но ведь трек зашёл тебе слишком глубоко, чтобы ты просто отмахнулся. Андрей упрямо молчал, глядя куда угодно, только не на него. В горле пересохло, и оттого голос вышел тихим и сдержанным: — Если это и зашло глубоко, то исключительно благодаря моему профессионализму. Я должен понимать, что ты поёшь, чтобы грамотно продать твоё творчество. — Понимать или чувствовать? — спокойно уточнил Серафим, делая шаг ближе. Он снова слишком близко, слишком явно, слишком сильно давил на ту точку, которую Андрей так тщательно прятал. — Ты никогда не признаешься, правда? Андрей встретился с его взглядом и через силу произнёс: — Не в чем признаваться. — Конечно, — улыбнулся Серафим, отступая. — Тогда обсудим это снова после релиза. Посмотрим, будешь ли ты также спокойно слушать эти слова на повторе. Андрей молча смотрел, как он уходит, и только спустя минуту заметил, что держит руку в кармане, сжимая пальцами запястье так сильно, что остался след. Он снова открыл ноутбук. Текст всё ещё был перед глазами, но теперь каждая строчка ощущалась иначе. Слишком лично. Слишком близко. Слишком похоже на правду.

***

Прошла неделя, но строчки песни всё ещё были в голове Андрея. Они цеплялись, мешались с мыслями, проявлялись в самый неподходящий момент, например, когда он ночью тупо смотрел в потолок, не в силах уснуть. Или когда утром наливал кофе и внезапно вспоминал фразу про яд в бокале. Он ненавидел Серафима за это. Ненавидел, потому что тот умел пробраться внутрь его головы с абсолютной лёгкостью, как будто знал все скрытые входы и слабые места. Они снова сидели в офисе, готовясь к финальному утверждению трек-листа и плана релиза. Андрей делал вид, что абсолютно поглощён документами, хотя половину слов на экране давно перестал различать. Серафим же молчал, словно намеренно давал Андрею возможность застрять в собственных мыслях. — Ну что, — наконец нарушил тишину Серафим, чуть потягиваясь и оглядываясь через плечо. — Ты готов признать, что «После тебя» — самый сильный трек альбома? Андрей вздохнул, делая вид, что ему невероятно скучно. — Ты опять перепутал «самый сильный» и «самый слезливый». Но, думаю, твоим фанатам понравится. — А тебе? — Серафим улыбнулся уголком рта, не позволяя перевести разговор в шутку. — Ты-то больше не фанат. Или нет? Андрей упрямо сжал челюсть, постаравшись скрыть реакцию на провокацию. — Для фаната мне явно не хватает желания просить у тебя автограф на голой груди. — Уверен? — усмехнулся Серафим, разглядывая его внимательнее. — Может, ты просто не умеешь просить? Андрей резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри растёт злость — на него, на себя, на эту игру, которую он никак не мог выиграть. — Послушай, — процедил он, стараясь удержать голос ровным, — твоя песня — это просто набор красивых слов и метафор. Не более. — Метафоры? — повторил Серафим почти ласково, подходя ближе. Теперь он был рядом, так близко, что Андрей мог видеть каждую его ресницу. — Значит, когда ты засыпаешь с моим текстом в голове, это всего лишь метафора? Андрей замер. Он даже перестал дышать на секунду, и тут же внутренне выругал себя за то, что Серафим так легко читал его насквозь. — Не льсти себе, — Андрей постарался звучать спокойно, хотя сердце билось слишком быстро. — Я думаю о работе. И, к сожалению, работа связана с тобой. Серафим задумчиво покачал головой, не отводя взгляда. — Андрей, иногда мне кажется, что ты ненавидишь меня за то, что я напоминаю тебе самого себя. Такого, каким ты боишься быть. Эта фраза задела слишком глубоко. Андрей почувствовал, как что-то внутри оборвалось, и горло перехватило. — Не говори о том, чего не знаешь, — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не уйти прямо сейчас. Серафим чуть качнулся вперёд, голосом почти касаясь щеки Андрея: — Так расскажи. Я узнаю. Они замерли на мгновение, и в воздухе между ними словно повисло напряжение. Андрей первым не выдержал — шагнул назад, упрямо отворачиваясь и стараясь отдышаться. — Мы закончили, — сухо бросил он. — Альбом утверждён. Осталось только записать его и надеяться, что ты не облажаешься. Серафим тихо рассмеялся, отступая обратно, и его голос снова приобрёл ленивую ироничность: — Я не облажаюсь. Ты уже слишком глубоко вовлечён, чтобы позволить этому произойти. Андрей не ответил, но внутри себя он знал, что это правда. Он вовлечён — гораздо глубже, чем когда-либо признается. Серафим молча смотрел, как Андрей закрывает ноутбук, и только едва заметно усмехнулся уголком губ. — Знаешь, Андрей, я иногда удивляюсь, как у тебя хватает сил постоянно ходить с таким выражением лица, будто тебя заставляют работать под дулом пистолета. Андрей коротко выдохнул, раздражённо сдвигая бумаги в сторону: — Просто не все получают удовольствие от постоянного самокопания под слезливые песни. В отличие от некоторых, я предпочитаю решать проблемы, а не романтизировать их в текстах. Серафим фыркнул, откидываясь на спинку стула и складывая руки за головой: — Ах, прости. Забыл, что ты у нас человек-таблетка: запил водичкой, и все проблемы исчезли сами собой. — Лучше таблетка, чем ходячий кризис среднего возраста, — парировал Андрей, но в его голосе уже звучала усталость, а не злость. Серафим слегка нахмурился, но глазами продолжал улыбаться: — У тебя же явно что-то личное к этому треку, иначе бы ты не залипал на него по десять раз за день. Андрей вздохнул и наконец откинулся на диван, сдаваясь: — Трек просто задевает, вот и всё. Ненавижу, когда ты делаешь вид, будто знаешь обо мне больше, чем я сам. Серафим вдруг снова улыбнулся — искренне и мягко, чуть качнув головой: — Так я и не делаю вид. Я просто вижу, что тебя цепляет. Это нормально, Андрей. Не обязательно строить из себя робота. — Я и не строю робота, — пробурчал Андрей, но напряжение стало медленно спадать. — Просто я не фанат выставлять свои проблемы напоказ. Серафим поднялся и взял свою куртку со стула: — Поверь, даже если бы ты захотел, с твоим лицом тебе всё равно никто не поверит. — Спасибо, — усмехнулся Андрей, снова обретая привычное равновесие. — Ты всегда так умеешь подбодрить. — Я стараюсь, — весело бросил Серафим через плечо, направляясь к двери. — Завтра продолжим разбирать остальные треки. Надеюсь, хотя бы «Неон» не доведёт тебя до экзистенциального кризиса. Дверь закрылась, оставляя Андрея одного с мыслями, которые почему-то всё равно возвращались к той песне. К песне, которая задела слишком близко — но признавать это он пока был не готов.

***

Андрей сидел за столом, уткнувшись в распечатанный текст. Строфы «Неона» были выделены маркером — не для анализа, а чтобы не убегать взглядом. Он перечитывал строчки снова и снова, чувствуя, как внутри нарастает раздражение — не к тексту, а к тому, что этот текст слишком живой. Слишком похожий на то, что он тщательно прятал под слоем сарказма и кофеина. — Что, страшно стало? — Серафим стоял у окна, курил, как всегда с ленивой уверенностью, и наблюдал за ним в отражении стекла. Андрей не поднял головы. — Страшно — это когда у тебя альбом пойдёт в релиз, а ты до сих пор пишешь о том, как пялишься в пол под открытым окном. Серафим усмехнулся и затушил сигарету. — Тебе бы поработать с жизнерадостными артистами. Там всё про «солнце в бокале» и «улыбки в метро». Скукотища, зато безопасно. Андрей наконец поднял на него взгляд. Жёсткий. Колючий. — Я не про безопасность. Я про адекватность. Этот трек — паническая атака, зачитанная под бит. Серафим подошёл ближе, остановившись напротив. Между ними стол, документы, холодная кружка, но воздух натянут, как струна. — Может, людям стоит наконец услышать, как это на самом деле звучит. Без глянца. Без фильтра. — А может, ты просто снова экранизируешь собственный срыв, надеясь, что публика решит: «Он гений»? — жёстко бросил Андрей. — Хотя на деле ты просто... один. Фраза повисла между ними. Слишком прямая, слишком точная, и Серафим замолчал, сжав челюсть. — А ты не один? — тихо спросил он, без насмешки, но с вызовом. Андрей чуть дёрнулся, но взгляд не отвёл. — Я хотя бы не использую одиночество как маркетинговую стратегию. Серафим усмехнулся, но уже иначе — устало, криво. Он отступил на шаг, сунул руки в карманы. — Не переживай. Этот трек не для маркетинга. Он для себя. И если он врезался тебе под рёбра — значит, работает. Андрей молчал. Он не знал, что сказать. Потому что да — врезался. И работал. И под рёбра. Но именно поэтому он хотел стереть его к чёртовой матери. — Песня останется, — спокойно добавил Серафим. — Хочешь — спорь, хочешь — злись, хочешь — включай рационального Андрея, который всё разложит по папкам. Но она уже есть. Живая. Андрей провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя эмоцию, которую не просил. — Не забудь указать в описании альбома: «Проверено — бьёт по людям, которые всё ещё пытаются выжить». — Обязательно, — хрипло ответил Серафим. — А тебя поставлю в графу «контрольная группа». Он вышел, не хлопая дверью. И в тишине офиса Андрей остался один — с распечаткой текста, в котором, к его ужасу, было слишком много правды.

***

На следующий Андрей сидел за столом, раскладывая бумажные черновики с текстом «Неона». Строфы были выделены разными маркерами: зелёный — «визуально сильно», жёлтый — «сомнительно», красный — «опасно». Вся песня была почти целиком красной. Он долго смотрел на строчку: «Где я пускаю слюни на полу в темноте», прежде чем заговорить. Тон был ровным, деловой, будто речь шла о рекламной брошюре. — Первый куплет слишком... откровенный. Даже для тебя. Может, хотя бы этот кусок убрать? Серафим, лежавший на диване с гитарой, не сразу отреагировал. Потом медленно поднял голову. — Какой кусок? — «Пускаю слюни на полу...» и дальше. Звучит как из дешёвой психоделической прозы. Люди не поверят. Или решат, что это поза. Серафим встал. Не рывком — плавно, но как будто внутри у него что-то сдвинулось. — Это не поза, — сказал он тихо. — Это было буквально. Андрей оторвался от текста и посмотрел на него. Серафим стоял посреди комнаты, и в нём не было ни шутки, ни иронии. Только жёсткая прямая линия позвоночника и ровный, чужой голос. — Хорошо, — осторожно сказал Андрей. — Я понимаю, что тебе важно. Но мы делаем альбом. Его будут слушать. Комментировать. Серафим молчал. Несколько секунд. Потом подошёл ближе — не угрожающе, но прямо. Не отводя взгляда. — Если ты начнёшь вырезать правду из моих песен, ты мне не нужен. Тон был всё тот же — спокойный. Но от этого становилось только хуже. Андрей почувствовал, как внутри медленно сжимается живот. — Это не цензура, — выдавил он. — Это пиар. Твоя публика не готова к такому. Они не поймут. — Пусть не понимают, — перебил Серафим. — Это не их правда. Это моя. И я не позволю тебе её упаковать в удобную оболочку. Андрей опешил. Он не ожидал злости. Не от Серафима, не так. Обычно он шутил, подкалывал, сыпал сарказмом. Даже когда злился, это было легко. Но сейчас — ничего лёгкого. Он впервые увидел в его взгляде границу. Настоящую. Жёсткую. — Я просто предложил... — начал было Андрей. — А я просто сказал «нет», — Серафим резко отступил, не дожидаясь конца фразы. — Не трогай мои тексты. Не для этого ты здесь. Он снова взял гитару, но играть не стал. Только провёл пальцами по струнам — глухо, неровно. Андрей опустился обратно на стул. Папка с правками осталась открытой перед ним, но вдруг стала ощущаться чем-то неуместным. Слишком бумажным. Слишком чужим. Он молчал. А Серафим, не глядя, тихо бросил: — Удивлён, да? Ты думал, я только улыбаюсь и пишу треки под твои отчёты. Андрей не ответил. Потому что да — думал. А теперь сидел напротив человека, который впервые отказался быть проектом. Он был собой. И в этот момент — абсолютно неуправляемым. Серафим больше не сказал ни слова. Он просто продолжил сидеть на диване, перебирая струны на гитаре, будто их разговор не оставил следа. Но воздух в комнате изменился. Как будто до этого здесь был кто-то один — громкий, заносчивый, с лёгкой ухмылкой и сигаретой, а теперь остался кто-то другой. Андрей притих. Сидел, уставившись в текст, но больше не мог читать ни одной строчки. Слова перестали быть просто словами. Они начали дышать. Страх, цепляясь в мои рёбра... Раньше он думал: образ. Приём. Сейчас — будто чужая грудная клетка распахнулась прямо перед ним. Без фильтра. Он вспомнил лицо Серафима, когда тот сказал: «Это было буквально». Ни вызова, ни позы. Только усталость и... защита. Та самая, которая проскакивает у людей, когда они не хотят, чтобы их трогали — не потому что злые, а потому что слишком больно. Андрей поймал себя на том, что давно так не замирал внутри. В нём что-то дрогнуло — не жалость, не интерес. Что-то тише. Будто он случайно увидел в человеке не дно, а глубину. Он всегда думал о Серафиме как об удобной мишени: эгоцентрик, позёр, рок-звезда с набором эффектных травм. Слишком эффектных, чтобы быть настоящими. Но вот теперь — ни сцены, ни фанатов. Только одна фраза: «Ты мне не нужен, если будешь трогать мою правду». И впервые Андрей не знал, что с этим делать. Он не привык видеть в людях то, что нельзя контролировать. Вечером, уже дома, он достал телефон. Полистал переписку. Остановился на голосовухе, где Серафим однажды накидывал идею: — А потом в припеве — «я пытаюсь не умереть», понял? Только не вслух. Внутри. Тихо. Как крик, который ты сам не слышишь. Андрей нажал «повтор», послушал снова. Потом ещё раз. И только тогда понял: он давно считал себя единственным человеком, которому плохо по-настоящему. И ошибся.