Ушки

      Сознание вернулось к Эграсселю медленно, как тихий прилив. Первым ощущением был не свет за закрытыми веками, а тепло. Глубокое, всепоглощающее тепло, исходившее со спины и обвившее его, словно плющ, крепкими, мускулистыми руками. Тяжесть, приятная и в то же время вызывающая лёгкую панику, приковывала его к кровати. Он лежал, прижатый спиной к груди Лололошки, его затылок утопал в той самой выемке между ключицей и шеей оборотня, куда он идеально помещался.       Паника вспыхнула мгновенно и яростно. Это была непривычная, ошеломляющая близость существа, которое ещё вчера было воплощением всего, чего он должен был бояться. От этой близости перехватывало дыхание. А ещё... а ещё ему это нравилось. Тело, забывшее о страхе грозы, теперь помнило только безопасность этих объятий, и этот стыд был едва ли не сильнее первоначального страха. Хороший, правильный эльф не должен был находить утешение в лапах оборотня.       Он должен был выбраться. Немедленно.       Сделав мелкий, почти незаметный вдох, Эграссель попытался аккуратно приподнять руку Ло, лежавшую у него на талии. Пальцы его дрожали. Он надеялся, что тот спит крепко, как мёртвый.       Но едва он сдвинул её на сантиметр, железная хватка внезапно усилилась. Рука не просто лежала — она сомкнулась, прижимая его ещё ближе, почти вдавливая в тело за его спиной. Это длилось всего секунду — стремительное, безотчётное движение спящего хищника, не желающего отпускать свою добычу. Или... свою находку.       И тут же, прежде чем Эграссель успел вдохнуть для крика, хватка ослабла. Глухой, сонный голос пророкотал у него над ухом, и в нём слышалась лёгкая, едва уловимая усмешка: — Куда собрался, травник? Рассвет ещё не наступил.       Ло не спал. Он проснулся, возможно, намного раньше, и всё это время просто... наблюдал. Лежал и слушал, как эльф пытается бесшумно дышать, чувствовал, как бьётся его учащённое сердце.       Эграссель замер, чувствуя, как жар стыда заливает его с головы до ног. Он отчаянно пытался найти достойный ответ, но все слова застревали в горле комом смущения.       Ло, почувствовав то, как эльф замер словно маленький оленёнок, наконец разжал объятия и отодвинулся. Потеря тепла ощущалась почти физической болью. Эльф перевернулся и сел на краю кровати, не в силах поднять на него взгляд. Он слышал, как за его спиной Ло потягивается, и кости его издали мягкий, удовлетворённый хруст. — Буря кончилась, — пробормотал Эграссель в пол, просто чтобы сказать что-то. — Угу, — коротко отозвался Ло. — Грохотало знатно.       В его голосе не было насмешки, лишь констатация факта, но Эграссель всё равно сжался. Утренняя неловкость витала в комнате, но теперь она была иной — не колючей, как вчера, а тёплой, почти звенящей. Она была насыщена памятью о ночи, о том, как они лежали, прижавшись друг к другу, и ни один из них не знал, как с этим быть. — Я... приготовлю завтрак, — поспешно сказал Эграссель и почти побежал к очагу, чувствуя на своей спине тяжёлый, изучающий взгляд.       Он принялся суетиться с чайником, насыпать в ситечко сушёные листья мяты и ромашки. Его руки всё ещё дрожали. Сзади послышался скрип кровати, и тяжёлые шаги направились к столу. Ло уселся, и Эграссель почувствовал его присутствие всем своим существом, как магнит чувствует металл. — А поесть что будет? — спросил Ло, и в его голосе прозвучала практичная, звериная нота.       Эльф замер. Его собственный рацион состоял из овощей, злаков, орехов и фруктов. — У меня есть хлеб... сыр... ягоды, — неуверенно предложил он.       Ло фыркнул. — Это для птичек. Мяса нет?       Эграссель смущённо покраснел. Он покопался в своём небольшом запасе и с горем пополам извлёк кусок вяленой оленины, которую припас для бульонов в особых случаях. — Вот... только это.       Ло взял предложенный кусок и, кажется, был вполне доволен. Они завтракали в тишине, которая с каждой минутой становилась всё более комфортной. Эграссель пил свой травяной чай, украдкой наблюдая, как Ло методично, с явным удовольствием разгрызает жёсткое мясо. Это зрелище было на удивление... мирным.       Именно тогда, когда Эграссель наклонился, чтобы поднять упавшую ложку, Ло заметил. Светлые волосы эльфа, обычно рассыпавшиеся по плечам и спине водопадом, сегодня утром были убраны с лица. И закрепляла их та самая заколка. Тёмная, с резным дубовым листом. Его заколка.       Странное чувство, тёплое и плотное, как хороший мёд, распространилось по груди Лололошки. Это было не просто удовлетворение, что подарок принят. Это было нечто более глубокое — чувство, что его отметка, его знак, теперь находится на самом видном месте. Что он, его жест, стал частью повседневной жизни эльфа. Он не сказал ни слова, лишь отпил воды из своей кружки, скрывая непроизвольную ухмылку.       Завтрак подошёл к концу. Ло встал, его тень на мгновение затмила всю хижину. Эграссель тоже поднялся, провожая его к двери. Неловкость вернулась, но теперь в ней была какая-то горько-сладкая нота сожаления.       Ло накинул плащ и уже взялся за щеколду, но вдруг остановился. Он обернулся, и его синие глаза стали твёрдыми и серьёзными. — Слушай, — сказал он отрывисто. — Если тот тип... Эбардо... появится рядом — шли меня.       Эграссель замер. Имя было незнакомым, но по тону Ло и по тому, как сузились его зрачки, было ясно — это тот, кто оставил на нём те раны. — Он ещё ответит за ту подлую атаку, — добавил Ло, и в его голосе зазвучал низкий, обещающий рык.       Эльф молча кивнул. Это была не просто просьба или предупреждение. Это было нечто гораздо большее. В этих словах, в этом взгляде, было признание ответственности. Признание того, что Лололошка теперь считал Эграсселя и его покой чем-то, что находится под его защитой. Что любая угроза, пришедшая сюда, будет воспринята им как личное оскорбление.       Они смотрели друг на друга ещё мгновение, и всё невысказанное за последние сутки витало между ними: благодарность, стыд, любопытство, вспыхнувшее влечение и теперь — эта новая, грубая, но несокрушимая связь защиты. — Я... я буду иметь в виду, — тихо сказал Эграссель.       Ло кивнул, развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Эграссель остался стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя тепло его объятий на своей коже и слыша эхо его слов в своей голове. Он дотронулся до заколки в своих волосах, и на его губах появилась робкая, неуверенная улыбка. Его мир изменился. И, возможно, впервые с тех пор, как он сбежал из своего города, он почувствовал, что не один.