Ушки

      После признания Эграсселя о шерсти и алхимике в хижине воцарилась тишина, но теперь она была иной — не неловкой, а насыщенной, тягучей, как свежий мёд. Слова были сказаны и теперь они висели в воздухе, требуя какой-то реакции, какого-то движения. Но ни один из них не решался пошевелиться.       Их взгляды встретились и зацепились друг за друга.       Лололошка, обычно отводивший глаза при любом намёке на что-то, кроме агрессии или безразличия, сейчас не мог оторваться от Эграсселя. Он видел, как солнечный свет, пробивающийся сквозь окно, играет в длинных белых ресницах эльфа, подсвечивает мельчайшие золотистые волоски на его щеке, ложится бликами на идеально очерченные губы. Он всегда считал эльфов хрупкими, как фарфоровые куклы, но сейчас его поражала не хрупкость, а какая-то внутренняя, сияющая гармония. Это была красота не статуи, а живого, дышащего леса — одновременно нежная и невероятно стойкая.       Эграссель же, в свою очередь, видел перед собой не монстра из сказок, а человека с лицом, отмеченным суровой жизнью, но не ожесточённым. Сильные, волевые черты, прямой нос, упрямый подбородок. А глаза... пронзительно-синие, как горное озеро в ясный день, и сейчас в них плескалась не ярость, а глубокая, невысказанная дума. Он видел в них отблеск той самой дикой, но благородной силы, что таилась в глубине лесов, и она манила его, учёного и травника, своей неразгаданной тайной. Он ловил себя на том, что рассматривает линию бровей Ло, форму его ушей, ещё скрытых под маскировкой, и чувствовал, как по его щекам разливается тёплый румянец.       Они сидели так, возможно, минуту, возможно, вечность, загипнотизированные внезапно открывшейся друг в друге красотой, столь непохожей на их собственную. Первым опомнился Эграссель. Он потупил взгляд, смущённо проводя пальцем по краю глиняной чашки. — Кажется... кажется, погода портится, — пробормотал он, лишь бы разрядить напряжённость.       Как будто в ответ на его слова, снаружи донёсся отдалённый, но уже грозный раскат грома. Небо, ещё недавно ясное, начало стремительно заволакиваться тяжёлыми, свинцово-синими тучами. Ветер усилился, завывая в ветвях окружающих хижину деревьев и швыряя в стены первые крупные капли дождя.       В течение следующих часов буря разыгралась не на шутку. Дождь хлестал по ставням с такой силой, что казалось, вот-вот разобьёт их. Молнии, ослепительно белые, разрывали небо пополам, а гром гремел прямо над головой, заставляя содрогаться самые стены хижины. Света магических кристаллов казалось недостаточно, чтобы разогнать мрак, сгустившийся за окном.       Лололошка посмотрел на дверь, потом на окно, залитое потоками воды. Идти в такую погоду... было бы не просто некомфортно, это было откровенно опасно и глупо.       Эграссель, следивший за его взглядом, нервно облизнул губы. — Ты... ты можешь остаться, — сказал он тихо, почти шёпотом, перекрывая очередной удар грома. — В такую грозу идти... такое себе.       Ло медленно кивнул, глядя на него. Мысль остаться вызвала в нём странную смесь облегчения и новой волны напряжения. — Но... — Эграссель смущённо покраснел ещё сильнее, разводя руками. — Кровать только одна. Я живу один. И... — он замолча, ища слова, и в итоге выпалил: — ...ну, в общем, уже не впервой.       Лололошка фыркнул, скрывая своё собственное смущение под маской напускного безразличия. — Ну ладно, — буркнул он, отводя взгляд. — На полу спать не хочу. Чтобы не как собака.       Фраза прозвучала грубовато, но оба поняли, что это всего лишь защитная реакция. Вопрос был решён.       Когда ночь окончательно вступила в свои права, а буря за стенами, казалось, достигла своего апогея, они легли. Осторожно, стараясь не касаться друг друга, устроились на узкой кровати спиной к спине. Каждый был погружён в свои мысли, отдаваясь на волю неудобной близости и оглушительной какофонии стихии.       Но через некоторое время Лололошка заметил нечто. При каждом новом раскате грома, при каждом особенно яростном порыве ветра, тело эльфа у его спины слегка вздрагивало. Сначала он подумал, что это ему кажется, но нет — дрожь была отчётливой, мелкой и непроизвольной. Эграссель замирал, задерживая дыхание, а затем медленно выдыхал, когда грохот стихал.       Он боится.       Эльф, этот, как он раньше думал, высокомерный и хладнокровный представитель древней расы, боялся обычной грозы. Эта мысль не вызвала у Ло насмешки. Наоборот, в его груди что-то ёкнуло — что-то тёплое и защитное.       Очередной удар грома, самый сильный за всю ночь, буквально потряс хижину. Эграссель резко дёрнулся и подавил тихий вздох. Лололошка тяжко вздохнул, как бы выражая своё недовольство помехой для сна. Но это был обман. Ему уже не просто нравилась эта близость их тел. Ему хотелось её сохранить, сделать так, чтобы это дрожание прекратилось.       Действуя на чистом инстинкте, без долгих раздумий, он резко повернулся на другой бок. Его движение было настолько внезапным, что Эграссель ахнул от неожиданности. Сильная рука обхватила его плечо, и Ло грубовато, но без причинения боли, притянул эльфа к себе, прижав его спину к своей широкой груди. — Спи уже, — прохрипел Ло ему в затылок, и его голос прозвучал глухо из-за того, что его лицо уткнулось в светлые волосы эльфа. — Твоя трясучка мне спать мешает.       Эграссель замер в полнейшем шоке. Его разум, воспитанный в строгих эльфийских традициях, где любое прикосновение было церемонией, а личное пространство — священно, кричал о нарушении всех возможных границ. Но его тело, прижатое к тёплому, невероятно прочному телу оборотня, вдруг... успокоилось. Гром за стенами не исчез, но он как бы отошёл на второй план, заглушённый ровным, мощным стуком сердца Лололошки, который отдавался у него в спине и резонировал с собственным сердцем эльфа. Этот ритм был древним, как сам мир, спокойным и неумолимым, как смена времён года. Он чувствовал жар, исходящий от Ло, чувствовал его тяжёлое, ровное дыхание на своей шее.       И постепенно, невероятно, шок начал отступать, уступая место чувству безопасности, какого он не испытывал с тех пор, как покинул свой дом. Напряжение покинуло его мышцы, дыхание выровнялось. Он закрыл глаза, больше не вздрагивая от грома, и погрузился в глубокий, спокойный сон, убаюканный биением чужого, но ставшего вдруг таким близким сердца.

***

      Утром Эграссель проснулся первым. Первое, что он ощутил, — это не солнечные лучи на своих веках, а тепло и невероятную тяжесть. Он лежал на боку, а Лололошка, всё ещё погружённый в сон, крепко держал его в своих объятиях. Одна его рука лежала на талии эльфа, другая была перекинута через его бок так, что ладонь лежала на его груди. Это были не просто объятия — это была железная хватка, полная даже некоторого... собственничества?       Эграссель попытался пошевелиться, аккуратно, чтобы не разбудить спящего оборотня. Но объятия лишь сомкнулись крепче. Ло что-то неразборчиво пробормотал во сне и притянул его ещё ближе, прижавшись лицом к его шее. Эльф замер, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Он был в ловушке. Но, к своему величайшему изумлению, он не хотел вырываться. Он лежал, прислушиваясь к ровному дыханию Ло, чувствуя его тепло, и понимал, что за всю свою долгую жизнь он не чувствовал себя так... защищённо. Так правильно.       Он закрыл глаза, решив позволить себе ещё немного этого незапланированного утра. За окном буря утихла, и первые птицы уже начинали свой утренний хор. А в маленькой хижине на опушке леса эльф и оборотень спали в крепких объятиях, и их миры, некогда такие далёкие, теперь были разделены лишь невысказанными словами, витавшими в холодном утреннем воздухе.