Исключительное право

Холодный осенний ветер ворвался в комнату через открытое окно, и шторы затрепетали, приветствуя его. Эти внезапные овации вырвали Хаято из плена ночного забвения. Недовольно поморщившись от надоедливого звука, Хаято попытался свернуться в тугой, напряженный клубок. Утренний холод покусывал кончик его носа и пальцы, забирался под школьную форму, и изо всех пытался напомнить о себе. Внутри у Хаято теплилась надежда, что, если не открывать глаза и не шевелиться, можно обмануть время. Можно проснуться вчерашним утром, когда он еще был «нормальным», а его мир не лежал в руинах. Но надежда рассыпалась, стоило ему вдохнуть. Легкие обжег ледяной утренний воздух. Щека под пластырем горела — порез зудел и пульсировал в такт ударам сердца, настойчиво возвращая его в реальность. Хаято медленно разомкнул веки. Потолок его спальни, знакомая обстановка… и пустота рядом. Постель была холодной, и только смятое покрывало хранило след чужого присутствия. Хаято с трудом сел, чувствуя во всём теле свинцовую тяжесть. Взгляд скользнул по комнате и замер на двери. Дерево было изувечено. Тонкие, глубокие щели от стилетов чернели в косяке и полотне, как рваные шрамы. Безмолвные свидетели его вчерашнего падения. Его боли. Его мольбы. К горлу подступила тошнота. Это был не физический недуг, а чистый, концентрированный ужас перед самим собой и тем хаосом, в который превратилась его жизнь. Он спал рядом с убийцей, потому что испугался одиночества. Потому что Тсуна… При упоминании Десятого в голове снова вспыхнул закат. Золото волос, мягкая улыбка и это равнодушное, ослепляющее «друг». Хаято резко поднялся, едва не запутавшись в собственных ногах. Ему нужно было смыть это всё. Смыть запах чужого дыхания, смыть следы слез, смыть саму память о вчерашнем дне, а тем более ночи. Придерживаясь за стену, он дошел до ванной и, не включая свет, некоторое время стоял перед зеркалом, боясь увидеть собственное отражение. Щелчок выключателя. Резкий свет люминесцентной лампы ударил по глазам. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Изможденный, с темными провалами под глазами и мертвенно-бледной кожей. Пластырь на щеке выглядел чужеродным белым пятном, а под ним, на скуле, следы слез, проложившие мутные дорожки через запекшуюся кровь. — Ничтожество… — хрипло прошептал Хаято. Голос не слушался. Он включил холодную воду и начал яростно умываться, будто пытался смыть с себя не только кровь, но и воспоминания о том, как он молил убийцу не уходить. Ледяные брызги обжигали лицо, но он не останавливался, пока кожа не покраснела. Он должен собраться. Выгладить рубашку, скрыть синяки под глазами и надеть привычную маску высокомерия и преданности. Никто — и прежде всего Тсунаеши — не должен видеть его таким. Правая рука Десятого Вонголы не имеет права на слабость.

***

Школьный коридор встретил Хаято привычным гулом. Громкие хлопки дверей, смех девчонок, возня мальчишек в шутливых дружеских драках — звуки, которые раньше казались ему обыденными, сегодня били по вискам, как кузнечный молот. — Гокудера-кун! Доброе утро! — Тсуна помахал ему рукой, стоя у своего шкафчика. Хаято почувствовал, как сердце предательски сбивается с ритма, но привычно склонил голову в глубоком поклоне. — Доброе утро, Десятый! — голос прозвучал почти нормально. Рядом тут же возник Ямамото, как всегда сияющий и беззаботный. — Эй, Гокудера, что с лицом? — он весело хлопнул Хаято по плечу. Раньше от такого бесцеремонного жеста Хаято бы взорвался. Он бы схватил бейсболиста за грудки и постарался научить уму-разуму. Но сейчас на это не было никаких сил. Хаято дернул плечом, скидывая с него чужую руку, и отстранился, даже не взглянув на Ямамото. — Зацепился о ветку. — бросил он, глядя в пол. — Ветка? — Тсуна подошел ближе, в его глазах читалось искреннее беспокойство. — Ты выглядишь очень бледным, Гокудера-кун. Ты точно выспался? Может, тебе сходить в медпункт? — Я в порядке, Десятый. — Хаято склонил голову, извиняясь, — Простите, что заставил вас волноваться.

***

Весь день прошел как в тумане. На уроках Хаято смотрел в окно, а не на доску. Он видел, как Тсунаеши смеется над какой-то шуткой Сасагавы, как они обсуждают планы на выходные. Они были такими… нормальными. Хаято чувствовал себя грязным. Он чувствовал, что лжет им всем самим своим присутствием. Он — правая рука, которая не справилась. Хаято смотрел на Тсуну и понимал: между ними теперь пропасть. А он — жалкий предатель, который посмел желать своего Босса. Даже находясь в шумной компании друзей Хаято ощущал, будто находится где-то далеко в океане, и между ними огромная толща воды, которая не позволит дотянуться до него их голосам. В какой-то момент он поймал себя на пугающей мысли: ему нестерпимо, до дрожи, хочется поскорее вернуться в свою исчерченную стилетами квартиру. Потому что только там ему больше не нужно было притворяться живым.

***

Дорога домой из школы казалась бесконечной. Впервые за долгое время весь этот путь Хаято проделал один, сославшись на важные дела. В компании друзей, среди их шутливых разговоров и смеха находиться было совсем уж невыносимо. Он даже опасался, что его стошнит, если он не уберется как можно дальше от них. Когда Хаято повернул ключ в замке и вошел в прихожую, его встретил едва уловимый аромат дорогого парфюма, который никак не мог принадлежать самому Хаято. Не трудно было догадаться, кто решил заглянуть в гости. Бельфегор сидел на подоконнике, облокотившись на стекло, и перебирал в пальцах серебряную цепочку из коллекции украшений Хаято. В свете приближающихся сумерек он выглядел удивительно мирно. На его лице не было не безумной улыбки, ни вчерашней ярости. Увидев Хаято на пороге комнаты, принц лишь слегка повернул к нему голову. — С возвращением, — произнес он негромко. Хаято молча прошел вглубь спальни и бросил школьную сумку на пол. Присутствие принца уже его не удивляло, тот приходил и уходил, когда ему вздумается. Но сейчас, увидев на подоконнике знакомую фигуру, Хаято вдруг испытал необъяснимое облегчение. — Почему ты опять здесь? — спросил он, садясь на край кровати. Бельфегор спрыгнул с подоконника. Двигаясь по-кошачьи мягко, он приблизился к Хаято и остановился на расстоянии вытянутой руки. — Потому что я принц. Принц делает то, что хочет, — протянул руку и кончиками пальцев коснулся края пластыря на щеке Хаято. Касание было почти невесомым, но Хаято вздрогнул от неожиданности. — Опять собираешься нести эту чушь? — выдохнул он, закрывая глаза. — Лучше тогда просто заткнись. Хаято бессильно откинулся назад, рухнув поперек кровати. В этой позе было столько беззащитности, что любой счел бы это приглашением к убийству. Бельфегор окинул его взглядом. В комнате воцарилась тишина, которой так не хватало Хаято на протяжении всего этого дня. Принц медленно опустил на кровать одно колено и наклонился так, что его губы коснулись уха подрывника. Осторожными движениями он начал расстегивать пуговицы на его рубашке. Хаято открыл глаза, но не пошевелился, молча глядя в потолок. Дыхание принца щекотало шею. — Ты пахнешь им, — внезапно прошептал Бельфегор. В его голосе послышалось отвращение, и Хаято понял, что он говорит о Тсуне. — Его фальшивым светом. Тошнит. Наконец расправившись с пуговицами, рука принца скользнула под футболку, и Хаято ощутил прохладные пальцы на своем животе. Прикосновения нежные и осторожные, но дающие понять, что у Хаято нет права отказаться от них. — Почему ты бегаешь за ним, будто жалкая псина? — Бел коснулся губами края пластыря, который Хаято наклеил утром. Это был не поцелуй, а заявление о праве собственности. — Он этого даже не видит. Тебя настоящего вижу лишь я. Хаято судорожно выдохнул. Эти слова попали в самую цель, разрывая остатки его самообладания. Он поднял руку и, помедлив секунду, запустил пальцы в светлые волосы принца, чуть сжимая их. — Заткнись... — повторил он, и в голосе не было злости, только бесконечная, черная тоска. Бельфегор прильнул ближе, утыкаясь лицом в изгиб шеи подрывника, и через секунду Хаято ощутил как его зубы впиваются в кожу. Тупая боль от укуса в миг отогнала тяжелые мысли, и он издал тихий стон. Почувствовав, как Хаято вздрогнул, Бельфегор медленно разжал зубы. На бледной коже остался яркий след. И тут же, словно извиняясь за свою вспышку собственничества, принц коснулся этого места кончиком языка. Бельфегор покрывал место укуса короткими, едва ощутимыми поцелуями. — Мой... — едва слышно выдохнул он Хаято не стал с этим спорить. Его рука, запутавшаяся в светлых волосах принца, прижала его к себе еще сильнее. В этот момент Хаято было всё равно, что это неправильно, что он снова позволяет Принцу Потрошителю себя утешать. Ведь прямо сейчас, в этой наполненной тенями комнате, он наконец почувствовал себя живым. Бельфегор перестал целовать его шею и просто замер, уткнувшись лбом в плечо Хаято. Его прохладная рука всё еще лежала под футболкой подрывника, мерно поднимаясь и опускаясь вместе с его дыханием. — Останься, — прошептал Хаято в потолок. Бельфегор ничего не ответил, но Хаято почувствовал как принц придвинулся еще ближе. В этой тишине, нарушаемой только шумом ветра за окном, они сплелись в один клубок, отогревая друг друга от холода одиночества. Мир Тсуны с его ослепительным светом остался где-то там, за порогом. Здесь же, в темноте, были лишь они вдвоем.