Не в горло, а в сердце!

Непрошенных гостей мало кто любит. Что говорить о тех, кто просачивается тебе в голову, помимо доброй воли? Это неприятно и настораживает. Чертовски. В этот раз на поляне полыхали зелёным пламенем костры, из которых вываливались призрачное инферно. Пристальнее вглядываюсь в дрова, на которых плясали мистические обжигающие цветы. Ясень. Древесина для потусторонних ритуалов, используемая чаще всего именно тёмными чародеями. Почему? Всё дело в самом материале по плотности не уступающему самому дубу, да и выдерживает отлично любые вибрации, так что прочность фиксации магического якоря на самом деле выходит крепкая, отбрасывая любое вмешательство. Сам символ жизни является ещё и отличным проводником связи из мира мёртвых. Да, к тому, в чьей груди бьётся живое, горячее сердце. Что ж, вызывающая меня ведьма сведуща в тёмной магии. Новость не особо утешает, даже пугает. Только это понятно ещё и с первого призыва. Я прошла дальше. Ноги почему-то были босыми и утопали во влажной земле, пламя искрилось, когда к нему подошла ближе. — Невероятная древесина, верно? Рядом встала знакомая рыжеволосая ведьма, с полуулыбкой наблюдаящая за мной. — Что вам нужно? Это вы меня вызвали? — спросила я, не намереваясь ожидать, пока связь прервётся. А у меня имелась пара сотен вопросов, так что приступим. Она коротко кивнула. — Меня зовут Женевьев. Когда я почувствовала, что наш мир стал взывать к вашему, то вмешалась и избрала тебя. — Почему я? Есть же ведьмы — времяходцы, созидатели, маяки и… Святая Метла, да полно тех, кто подошёл бы лучше! — воскликнула я. Женевьев вновь улыбнулась, но такой улыбкой, от которой у меня нервы все защемили разом. — Всё верно. Ваша ведьма Галина явилась в этот мир, чтобы умереть и открыть путь для остальных. Это была её миссия. В этот раз должна была явиться другая, но для миссии обучить наших ведьм таинствам магии Трёхъвого мира. Внутри в ужасе содрогнулось сердце. Миссия Галины была умереть в этом мире? Что за миссии такие? Хотя, какой мир, такие и миссии. — А я здесь для чего? — прошептала я. — Ты уже знакома с Клаусом Майклсоном. — После моего кивка, Женевьев прошлась вдоль костра, не пуская глаз с огня. — По иронии судьбы в нашем мире нет отмеченного судьбой, кто мог бы убить его… в отличие от вашего. — Нет! Не сразу поняла, что истеричный вопль принадлежал мне. Рука невольно прижалась к сердцу, что забилось с невероятной силой, а я отскочила от ведьмы. — Что? — Хорошенькое кукольное личико ведьмы ожесточилось. — Я не буду этого делать! Найдите кого-нибудь другого, — с надрывом выкрикнула я. Не то, чтобы питала тёплые чувства к гибриду, скорее наоборот, но… это неправильно. Никто не имеет права отнимать чужую жизнь. А уж как представлю, что дочь гада Клауса станет безотцовщиной, так вообще тошно на душе. Я бы всё отдала только бы своего папулю увидеть сейчас. Ну да, Клаус жизней пятнадцать обычного человека прожил, и что? Просто у него вид такой бессмертный, теперь что по истечению срока всех колом в сердце награждать? — Но ты здесь для этого, Виринея, — жёстко прочеканила Женевьев. — Ты уже успела увидеть, сколько он зла причинил обычным людям. Он ведь даже не человек, а монстр, который продолжит убивать. — У всех есть право измениться. Просто… некоторым чуть больше нужно времени, ибо каждый человек — индивидуален, — упрямо сказала я. — Но неужели ты не хочешь вернуться домой? Тупиковый вопрос, после которого пламя на костре всколыхнулось, сорвалось дальше и завертелось быстро-быстро в круг. Вспышка! Зеленоватая поверхность мигнула. — Мама, — прошептала я. Вид пританцовывающей мамы у котелка в гостиной улетучился, затем последовало изображение, где родители сидят на диване и смотрят телевизор вместе с котиком. Затем картинка сместилась дальше. А там уже девочки в лесу хороводы водят в одних сорочках. Даниэла что-то рассказывает подвыпившему лешему Моисею Григорьевичу, почесывающему поганку на кривом носу, Еся плещется в озере с мавками, а Вика играет с чертями в карты. — Ой, девочки, гляньте! Это же Вирюсик! — воскликнула Диана, выползшая из воды, где обиженно чесал желеобразную голову водяной. — И правда. Вир, айда к нам! — крикнула Вика, с размаху нашпиговав рожки рыжего чёрта Мефодия двумя шестёрками. — Ужо почти полночь, на Лысую гору полетим подсматривать за инкубами. Зависшие мётлы над озером пакостно захихикали. Я же чувствовала, как сквозь улыбку текут слёзы — так по ним всем соскучилась. По доброте простой, веселью ребяческому, нечисти плутливой. Да, там моё и место, а не здесь! Водить хороводы колдовские, учиться, бегать за инкубами подглядывать красивючими да домой возвращаться к родителям, что знают лучше, как мне идти дальше в будущем. Но готова ли я заплатить за счастливый билет обратно тем, что запятнает любую радость? Опорочит и испачкает всю мою жизнь. Проглотив колючий ком слёз, взглянула на улыбающиеся лица моих подруг. Красивые, беззаботные… юные. Такими я их запомню. — А мне и здесь неплохо, — прошелестела и одним движением развеяла магию пламени, что обернулась в загнутый клинок и рассекла подставленную ладонь. Поблёскивающая в темноте кровь закапала вниз. Астрал содрогнулся. — Морена, Морена… Морена-а-а! В твой чертог Навий кровью взываю, помощи Темнейшей красы прошу. Якорь порочный уничтожь, меня в мир живой обратно брось. Мара, кае зэфей умардаш! Пламя в кострах взметнулось. Затаив дыхание, стала наблюдать, один из стихийных элементалей стал подобно ткани, сшиваясь и сплетаясь между собой в два огненных покрывала, что, всколыхнувшись, растянулись от леса на протяжённость многих километров, вытягивая за собой ледяную магию. — Маленькая сука… ты что наделала?! — взизгнула Женевьев, делая попытку атаки, но так и замерла с пламенем в руке. — Отжала у тебя злаковое место, — отозвалась я. С немым восторгом расслышала волчий вой, когда весна в этом месте стала на глазах увядать под слоями льда. Снежинки плаво стали спускаться с посеревшего неба, а после завертелись, образуя знакомую величественную фигуру в серебристом сверкающем платье и роскошной меховой накидкой из волчьей шерсти на гордо расправленных плечах, а после и трёх волков — чёрного, серого и белоснежного, чьи глаза сверкали янтарным пламенем. — О нет, — проговорила я, делая шаг назад, но поздно. Счастливо подвывающие волчаркинсы сорвались ко мне под хрустальный смех богини. Лёд трескался под их мощным лапами, но вскоре те повалили меня вниз, принявшись вылизывать лицо. — Мороз, Чичера, Милюта, хватит! — смеясь, кричала я. — Броси-и-и-ла на-а-ас, зар-р-ра-а-аза-а-а, — подвывал чернявый Милюта, самый молодой из всей троицы. — Поку-у-усать бы тебя за ноги-и-и, у-у-у, — вторил ему Чичера, чей серый мех искрился голубоватым. Но вместо этого он подлез мне под ноги. По озябшей коже прошлась волна тепла. — Волновалися люто, — лаконично отозвался мудрый Мороз, садясь рядом. Сморгнув непрошенные слёзы, обняла крепко Мороза за мощную шею, закапываясь в густой белый мех пальцами. По ним тоже тосковала, но это чувство уже привычно, ибо они находились в Прави только зимой. — И впрямь, крестница, твоё отсутствие в мире нас напугало, — своим бесцветным голосом проговорила Морена. Но в этот раз он стал на пару градусов теплее. — Я уже решила, что Навь приняла тебя. — Что это такое? Волки, богиня и я покосились на шокированную Женевьев. Не сдержав злорадного смешка, оповестила: — Это мощь славянских богов, стерва. — Виринея, — пожурила меня крёстная. Ветер всколыхнул чёрные локоны до пят, когда она плавно повернулась к рыжей ведьме. И глаза подобно глубинам озера Мёртвых впились в неё. — По законам межмирового божественного пантеона, ты, душа, отныне моя добыча. За нарушенный баланс и посягательство на жизнь моего дитя ты отправляешься служить на дно Смородиновой реки сроком в триста тридцать семь лет. В белоснежной изящной руке засиял серп. Стремительный взмах. Женевьев пронзительно закричала, когда из тонкой раны на груди потекла смоляная кровь, а после ледяная вспышка, протяжный волчий вой и душу ведьмы унесло подальше от лесной поляны. Встав с земли, тихо позвала: — Крёстная… Даже не оборачиваясь, Морена отрицательно мотнула головой. — Нет, я не заберу тебя с собой в Навь. Даже не проси. — Почему? Мне домой не вернуться никогда! Ты же видишь, что это за мир! — вскричала я. — Уж лучше в Нави с тобой, чем там. Не хочу возвращаться в мир, где почти всё так неприветливо. Неужели не понимает, что и делать-то теперь нечего там? Ведь всё, что я делала… нет, не говорю, что сожалею, наоборот считаю — делала всё правильно и по совести. Но… я и домой хочу. — Луна моя, это не по правилам, — проговорил властно Мороз. Я всхлипнула, ощущая, как по бокам встали Милюта и Чичера. — Пожалуйста, забери меня, — взмолилась я, подойдя к ней. Прохладная рука прошлась по моему лицу, стирая слёзы, а после приподнимая меня за подбородок. На красивом лице появилась скорбь, и она качнула головой. — Где бы ты ни была, но жизнь — это самый большой дар всегда. В моём мире ты её оставишь на Калиновом мосту. Жизнь одной нашей ведьмочки стоит сотни людей. Знаешь, почему? — Неправда, — замотала головой я. — Жизнь не может быть дорогой или дешевой. Ценность её неопределима. — Вот в этом и дело, дитя моё. — Морена провела ласково ладонью по моим волосам. — В нашем мире, ведьмы — сила и справедливость обычных людей и неспроста. В тебе столько любви, тепла и доброты, сколько нет и в пяти дюжинах людей. И ты отдашь свою бесценную жизнь за каждого из них, в то время, как те, словно стадо баранов, будут радоваться издали, что эта участь постигла не их. Нет, в Навь я тебя не заберу. — Тебе пора, — добавил Мороз, подходя к своей хозяйке, а следом и Милюта и Чичера направились. — Ещё пара минут, и придётся впрямь тебя забрать. — Буду ждать твоего зова, — улыбнулась Морена. — Если вдруг надумаешь убить чудовище, то мой серп с тобой. — Постойте! — завопила я. Только трое волков уже завыли, крёстная послала воздушный поцелуй мне. Снежный вихрь закрутился вокруг меня, а после резко оторвал от земли.

***

— Вира! Люсьен хлопал меня по мокрым от слёз щекам. Кожа стала гусиной от тепла после холодного присутствия Морены. Меньше всего на свете мне хотелось открывать глаза в мире… от которого не сбежать. Но пришлось всё-таки вернуться в реальность. Взволнованное лицо вампира нависало надо мной. Поднявшись на кровати, взглянула на порез и прикусила губу, чтобы не взвыть. Всё по-настоящему. — Что случилось? — произнёс Касл. — Кто тебя вызвал? Фрея сказала, что связь отбрасывает любого, кто вмешается. Глуша в себе рыдания, залепетала: — Пожалуйста, увези меня отсюда. Я не хочу здесь больше быть. Где угодно, но только не здесь. Подальше от человека, из-за которого мне не вернуться в родные места. — А как же… — начал было парень, но примолк под моим умоляющим взглядом. Видимо, решил, что моё невменяемое сознание сейчас ни к чему хорошему не приведёт. — Впрочем, плевать на всё. Пускай сами разбираются. Поехали. Закинув сумку за шею, направилась за Люсьеном, что решил воспользоваться выходом через балкон. Парень без труда поднял меня на руки, забрался на перила и спрыгнул на землю. За это тоже была благодарна, так как не хотелось, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии. Да и что говорить? Авторитет могучей ведьмы тоже не хочется ломать. Мы вышли из достаточно широкого переулка и направились к машине Люсьена. На свежем воздухе мне стало гораздо лучше. Где бы ведьма не оказалась — никогда не будет одинока, пока есть доступ к силам природы. А ветер немного унёс мою тоску. Люсьен какое-то время молчал. За пятнадцать минут он сбросил несколько звонков на своём айфоне. — Про твои похождения хэллоуинские, пока не спрашивать, как понимаю? — спрашивает он. — Я ничего не помню и ничего всё равно сказать не могу, — с унынием отвечаю. Парень хотел задать ещё вопрос, но вдруг зеркало заднего вида мигнуло голубым светом. Картинка заднего стекла испарилась, показывая грустное личико Даниэлы, что в этот раз была предусмотрительно одета. На той была остроконечная кривая шляпка из синего бархата, сверху которой цвели бутоны ирисов и ландышей, а сбоку свисали кристальные нити. Также присутствовала голубая блузка с открытыми плечами и обшитый серебром корсет. Форма пространственной швеи. Неудвительно, что только ей удалось связаться со мной. — Привет, — поприветствовала ведьмочку. Та кивнула. По белым щёчкам побежали крупные слёзы. Значит, повстречала кого-то из волков у себя на работе она. — Как же так? — прошептала Даня на английском. — Неужели сделать-то ничего нельзя? — Что нельзя? — переспросил Люсьен. Но две убитые горем ведьмочки не обратили внимания на его вопрос. Я замотала головой, обняв себя за плечи. — Гадский проводник! — воскликнула подруга, хлопнув кулаком по столу. — Как же ты там теперь будешь без нас? А жить-то как? В чужбине, одна-одинёшенька? Сама говорила, что мир этот бесами заселённый. Черти нашенские оскоробилися сравни их с вомперами тамошними! — Вообще-то обидно, — проговорил Люсьен. — Ой, Люсь, ты там не выступай. Чай не видишь, горюшко у нас большое и… Ой. — Даниэла испуганно прижала пальцы к губам под моим изумлённым взглядом. Вампир неловко прокашлялся. Так-так. Значит, Люсьен тоже за пределами Нового Орлеана не только работой занимался. Межмировая граница симпатиям ведьмы и вампира не помешала. — Да-а-ань, а не боишься, что попадёт? — протянула я. Была у подруги опасная способность — миры создавать и втягивать туда, кого пожелает. Так мы однажды побывали в мире замков-лабиринтов, в одном из которых собрались души всех великих колдунов. Сдать зачёт по истории надо было. А если вспомнить о жарких тропиках, где для нас выступал Серёжа Лазарев… Ух! Попало, конечно, да и певцу внушили, что его концерт для шести млеющих девчонок в бикини и нашей пышнотелой деканши Марфы Петровны, выкривающей больше пламенные угрозы, нежели крики восхищения: «Серёжа, я найду тебя», это всего лишь сон. Даня тихо вздохнула, пробубнив: — К чему такая способность, если ею не пользоваться? Да и это же с его согласия, не как с Лазаревым и Стасом Бондаренко. — Кто это? — протянул Люсьен. Мы обе единодушно мечтательно вздохнули. Какие времена были… и какие наказания. — Ты не поймёшь, — отмахнулась я. — Слушай… остальным не говори и маме в особенности, а то распереживается. У неё же нервы… нежные. Тут уже всех передёрнуло. Люсьен не мог забыть первый визит мамы, хотя ни черта и не понял её речь, а Даня же после того, как мама преподавала нам общую боевую магию — заявила, что мне нужно выдавать героя пожизненно. — Не буду. Но если что держи зеркало рядышком, буду связываться с тобой или… О, придумала! Я создам мир для нас, где мы будем встречаться все, — воодушевилась ведьмочка. С откровенной надеждой взглянула на подругу. — Ты уже одного призываешь. Второй всплеск засекут, — напомнила ей о безопасности приличия ради больше. — Разберёмся. У меня в министерстве есть хлопчик, что за мою медовуху и демону рожу начистит, не то, что скроет малюсенькое колыхание, — хихикнула Даня, накручивая на пальчик эбеновую кудряшку. — Ну что, я же молодец, да? — Везде коррупция, — подытожил парень. — Это обмен, — улыбнулась я. — Авантюристки, — усмехнулся Люсьен, чей взгляд кочевал с дороги на зеркало. И всё же с нежностью смотрел на довольную собой подругу. — Всё, мне пора. Через пару дней свяжусь с тобой. А с тобой ещё увидимся сегодня, — кокетливо кинула она уже Каслу. Образ ведьмы поблёк, пока зеркало не приняло изначальный вид. С широкой улыбкой покосилась на показательно невозмутимого Люсьена. Его нервозность особо выдавали красные кончики ушей. — Не смотри на меня так, — проговорил Люсьен. — А я думала, тебе ведьмы не особо нравятся. — Даниэла не такая бестолочь, как ты, — тут же отпарировал вампир. Я ехидно рассмеялась. Ну да, мы абсолютно разные. Я точно ещё не вызывала на стрелку чертей в новогодюю ночь. Меня сатир, сволочь копытистая, вырубил ножкой индейки раньше. Но, как ни странно. После разговора с подругой улетучились тревога и чувство потерянности. Если у Дани получится, то мы сможем встречаться с девочками, как в Прави, да и маму с папой тоже потом со временем подтянем. Это было лучше, чем ничего. В лес возвращалась с улыбкой от уха до уха. Летучие мыши встретили меня сразу стоило лишь немного углубиться в чащу. Тем более где-то в глубине души верила: будет какой-нибудь другой способ вернуться домой. Очевидный способ мне точно не подходит, как бы я мысленно иногда не убивала Клауса.

***

— Ну, Ви-и-ир, — ныл гремлин на столе уже второй час, пока раскатывала скалкой тесто. Нет, милый мой, ничего не слышу. — Было бы лучше, если бы сразу сказал? Ты бы распереживалась, сердечко бы прихватило… А так твой побег многие приняли за то, что Клаус тебя запугал, и беззаконие прогрессирует. У нас уже сто тринадцать голосов! Ах, вот оно что. Кто-то о моём душевном здоровье так беспокоился. Какое благородство! А Луи у нас оказывается глубоко в душе герой, блин. — Между прочим, кабы не я паука оживил, то чести девичьей так бы и лишила… Ой! Здесь моё человеколюбие и дало сбой, как и гремлинолюбие заодно. Скалка всё же полетела в гремлина. Я круто развернулась к нему, прошипев: — Ты хоть представляешь, как я выглядела в глазах этого упыря? Полной дурой! Если бы ты хоть сказал о моих приключениях, я бы отмазку придумала какую, а то и порошок забытия приготовила, а теперь даже этот позор магией не стереть. — Зато заинтересовался тобой теперь не только, как проблемой, — глумливо хихикнул гремлин. — Даже женщину разглядел. — Ой, хватит мне голову морочить своими чешуйчатыми манипуляциями, — скривилась я. — Главное, чтобы никто не прознал, что оказывается я здесь со смертоносной миссией. — Эх, да-а-а, — вздохнул поникший монстрик. — Город оставит с заклятием, а себя-то сбережет, ежели прознает. Надо с Колом поговорить… — Нет, — строго сказала я, уперев испачканные в муке руки в бока. — Никто не должен об этом знать. Раз уж домой не вернуться, то и ситуацию усугублять не стоит. А я не хочу жить в войне с кем-либо. — Разумно, — одобрил Луи и потянул носом в мою сторону, когда на горящее масло шлёпнулась первая партия пирожков с курицей, зеленью и тёртым сыром, вторая будет с картофелем и грибами, а третья с яблоками. — А давай мы тебя выдадим замуж за какого-нибудь доброго человека? Хозяйка ты хорошая, нрав мирный, глазу есть чему порадоваться, а то что проблемная… так и луна неидеальная. Зато пристроенная будешь. Моё фырканье ушло куда-то вглубь, а глаза сами выпучились. А ведь это отличная мысль! — Точно! — завопила радостная я, подпрыгнув на месте. — Как раньше об этом не подумала? Моя же специальность — любовные заклятия. У меня с первым курсом и лицензия имеется на открытие брачного агентства в мире людей. — Я же говорю малахольная, — хмыкает гремлин и кидает мне обратно скалку. — Знания у нас есть, только вот денег нет. Ты сама как малоимущая щеголяешь. Настрой лететь и открывать агентство сбился. Деньги, деньги, деньги… Вещь без которой ни один мир не обходится. Хотя, если у Люсьена попросить в качестве долга и отдать в течение года? Люди-то точно будут. Но опять же неудобно. Он мне дом даром в лесу поставил, а тут опять я — попрошайка разнесчастная. Полный треш. Как говорил мой не самый приятный одногруппник: «нас имеют, а мы крепчаем». Никогда бы не подумала, что именно его фраза идеально опишет всё со мной происходящее. — И кредит мне точно не дадут, — вздохнула я, переворачивая пирожки на сковороде. — Дошло наконец, голова новаторская, — ухмыляется гремлин. Затем жёлтые глаза сверкнули. — Слу-у-ушай, а давай я у тебя возьму пару бутылёчков твоей самогонки? — Бери. И мне налей, будем безнадёгу безнадёжную топить, — велела я. Вскоре пара мисок с россыпью румянных пирожков возвышались на столе. Мы с гремлином сидели тоже на столе, наплевав на существование стульев, и выпивали разбавленный вишнёвым сиропом самогон из моих любимых голубых глинянных чашек с ромашками. Летучие мыши качали головой с люстры под песню Without Me Эминема и завистливо поглядывали на бутыль самогона. Но не нальём. Они же ещё дитятками погибли, им нельзя. Эх… Через полчаса мы с гремлинами прошли кондицию, когда иностранные треки качали и неминуемо свернули к нашим. — Хорошо-о-о-о! Всё-ё-ё будет хоро-о-ошо-о-о! Всё будет хорошо, я это знаю, знаю! Хорошо! Всё будет хорошо! Ой, чувствую я, девки, загуляю, ой загуля-я-я-яю! — орали мы с Луи напару. Если честно, хоро… замечательно пели, от души так. — Хоп-хоп! — подпрыгнула я на столе, выплясывая такие па, на которые бы в трезвости глянула и перекрестилась. Хорошо хоть дома хожу в лосинах и рубашке Люсьена, иначе всё нижнее бельё напоказ. — Давай! — орал гремлин, присвистывая и ловко играя на своей цветастой гармошке. — Я для всех накрыла стол: Есть и перчик, и рассол! Будем мы сейчас гулять Наливать и выпивать! — голосила я, таки да — наливая остатки самогона в кружку. Голова закружилась от новой порции алкоголя, но стало ещё веселее. Кому нужен этот подлый мир, когда есть он — запойный остров безмятежности? И вообще пускай они сами строят свой центр или перекалечат друг друга! Мне одной всё надо, что ли? То-то же. Допев эту песню, мы уже было намеревались припомнить хиты Киркова, но тут некстати кто-то позвонил в колокольчик у двери. — Кол, походу, — икнув, выдал гремлин. — Ему мы тама, на подоконнике жёрдочку с самогоночкой поставим. Пущай хлебает, потребитель неблагодарный. — Ща, решу, — вытерев рот рукавом рубашки, заявила я. Спуститься на пол оказалось непростым заданием, даже травмоопасным. Кувыркнувшись со стула, замычала мучительно внизу. Еле отлепила своё бедовое тельце и направилась открывать дверь. Только посетитель оказался далёк от образа Кола. Мой нетрезвый взгляд прошёлся от носков громоздких мартинсов, по длинным ногам к торсу, шее и остановился на лице гибрида. Допились. Хотя, таких злобных белок ещё поискать надо. Сознание расстаралось, однако. — Жива, всё-таки, — усмехается Клаус, пройдясь по мне быстрым взлядом. — Вы-ы? — протянула я, качнулась назад, скомкала свой милейший фартук с зайчиками и швырнула в надменную морду мужчины. — Сгинь, вездегад! Захлопнув дверь, направилась обратно на кухню с чувством выполненного долга. Правда, недолго. Колокольчик снова требовательно зазвонил. Ну, кто ещё? Опять вернулась к двери. Клаус уже не ухмылялся, удерживая на вытянутых руках мой любимый фартук. — Здравствуйте, — благожелательно поприветствовала я. Нет, определённо белочка подкралась незаметно. Что ж, стоит её радушно встретить. — Уже виделись, — процедил Клаус. — Нет, только впервые. Ранее вы не появлялись, как бы мы с девочками вас не звали сильно, — с умным видом пояснила я. — А откуда у вас мой фартук? На самом деле: откуда? Чем ещё эта болезнь промышляет? — Что? — Белочка в виде Клауса удивлённо мигнула. — Вы — вор, да? — сочувствующе спросила я у сатанеющей болезни. — Ну ничего, в жизни же оно как бывает. Вот понравится вещь и всё — получить её хочется. — Ведьма! — взревел он, бросив мне фартук. Я хмуро посмотрела на распоясавшуюся болезнь, сурово сказав: — А что это вы раскричались? Чай не у себя дома. И так голова будет болеть, ещё и вы тут добавляете звука своим отнюдь не ангельским голосом. Всё, скачите дальше, через сорок лет позовём ещё. Дверь Клаус-белка не дал закрыть, втискивая в проём свою перекошенную гневом морду. — Ты когда в себя успела так поверить? Опять твои выкр… — Но тут он замер, принюхиваясь. Голубые глаза сверкнули, а после губы расплылись в пакостной улыбке. — Ах, вот оно что. Вирюсик, разве можно гостя держать на пороге? Неужели так поступают добрые девочки? Удивлённо хлопнула глазами и мотнула головой, даже ручку на себя тянуть перестала, что гибрид чуть не упал. И впрямь напасть какая. Но по-моему неспроста говорят «на пороге смерти». Может, болезнь впускать в дом тоже плохая примета? — И я также думаю. Впусти, а? Поговорим с тобой… — О жизни? — брякнула я. — О ней тоже, — кивает болезнь коварная. — А ещё о всяких фокусах, борьбе с шарлатанством, может, даже, о тебе. — А о вас? — Зачем обо мне? Когда есть такая интересная ты? — хмыкнул Клаус. — Нет, так не пойдёт. Это нечестно. К тому же, у меня тоже есть пара вопросов. Всё хочется узнать… а вы клептоман, да? Жуткий скрип зубов, что отшатнулась испуганно назад. Клаус прикрыл на мгновение глаза и вновь улыбнулся, проговорив: — И обо мне тоже, пока я не стал чьей-то шестёркой в твоём больн… богатом воображении. Уже неплохо. Тогда быстро сорвалась с места на кухню. Запихнула на поддон пару мисок с пирожками, добавила две чашки и ещё не початую бутыль самогона, а после прихватила с дивана две подушки. Гулять, так гулять! Тем более самой стало интересно, почему белая горячка именно меня настигла. И почему именно сейчас? Она приходит, когда всё совсем плохо? — Подожди-ка, я не это имел в виду, — произнёс Клаус, когда вместе со всем богатством разместилась на полу и поставила поднос ровно по центру. — Болезнь в дом ни-ни, — хихикнула я, кинула ему подушку разлила самогон по чашкам. — А то впустишь один раз, а потом всё плутать будете, покуда совсем не сморите. Оно мне надо? — Потому и гостеприимство наполовину, — фыркает Клаус и опускается на подушку. — Хотя, благодаря некоторым, времени и расслабиться нет. Так что это не помешает. Ну да, в одной Японии белке есть, чем заняться. Или их несколько? У болезней имеются свои орагнизации, как у медиков? — Всё так плохо, да? — искренне полюбопытствовала я, подперев ладонью щёку. — Ну, не совсем, — замешкался он, хватая чашечку. Маленькая чашка казалась ещё меньше в его большой ладони. — Хотя, я недооценил её. — Ой, заканчивайте о работе своей, а то грустно становится вам, оттого и меня печаль берёт. Давайте же за то, чтобы вы ко мне не приходили больше, — весело провозгласила я. Клаус негромко рассмеялся, откинув голову назад. Невольно подумалось о том — настоящем. Придётся до конца дней его избегать, а то и вообще переехать в другой город. Как это я должна была его убить-то? Не тёмная ведьма совсем и даже не боевая. Вот те — да, и в ад войдут с гордо поднятой головой, и Горыныча на лету остановят. — Поддерживаю. Странностей мне и так в жизни хватает, — неожиданно по-доброму сказал мужчина, чокаясь со мной чашечкой. Наверное, именно с того вечера и пойдёт в моей жизни знаковая примета: «Клаус на пороге — к беде».