Долг и обломки.

Я говорил, что Хирото ещё покажет свой характер? Ну так он его и показал. Он, как и многие здесь, украл иглу, но только он не использовал её в случае чрезвычайной опасности. Гордый дух не смирился со своим положением и, взяв в руки оружие, напал на клиента, за что был наказан. Передо мной лежал абсолютно разбитый парень. На теле голого мальчишки были кровоточащие раны от кнута, которым его били. Они были по всему телу, кроме лица. К лицу проститутки было запрещено причинять вред — это правило касалось всех. Раны уже посинели и образовали сплошной синяк на теле парня. А лицо было бледным и пустым, с высохшей дорожкой слёз. Он полностью обмяк, не издавал никаких звуков, пока я мыл его. Хотя я специально иногда давил на раны, чтобы проверить, реагирует ли он хоть на физическую боль. Как оказалось, нет. Ничего в этом мире — ни имя, ни боль, ни вкусный запах еды — ничего не могло оживить парня. Только время, которого, к сожалению, у него нет. Борделю нужны деньги, и плевать, в каком ты состоянии. Наверное, даже то, что ты молчишь и не сопротивляешься, для них плюс — клиенты меньше жалуются. Дают пару недель, чтобы оклематься и чтобы синяки залечились, а потом продолжай работать. Они даже на лекарства с ци не скупятся, особенно когда ты высший класс. А что, десять клиентов, и ты выкупаешь одну настойку лекарства. Но я не могу так. Не могу позволить, чтобы четырнадцатилетнего пацана в тяжёлом моральном состоянии, который напоминает труп, насиловали. Это сделает только хуже, это сломает его окончательно. Это просто уничтожит всю его личность. Если такое случится, возможно, эти безжизненные зелёные глаза так и останутся такими. И нет, сейчас у него не просто подавленное состояние, оно разбито вдребезги, на миллион осколков. Весь мир разрушился. Состояние настолько тяжёлое, что он не может встать с кровати. И чтобы его вот такого приходили какие-то мужики и насиловали. Ведь никто из этих мужиков никогда не спросит, что с ним, ни у кого не проснётся совесть. Ему молча насунут, кончат и уйдут, отдав деньги. Нет, нет, нет. Я не смогу просто так закрыть на это глаза. Нет. Смотря на спину голого парня, я обмяк, качая головой. Всё моё тело сопротивлялось подобной ситуации. Я не мог просто так на это смотреть, не мог. В этот раз, держа руку Хирото в руках, плакал уже я. Парень не издавал ни звука, не поднял на меня ни взгляда и был всё таким же безжизненным. А я думал: что мне делать? Я знаю, он здесь далеко не единственный такой, здесь многим нужна помощь. Но это был первый такой случай, происходящий у меня на глазах. И я не мог их закрыть. Вся моя суть переворачивалась от такого решения, и, сжимая ладонь парня сильнее, я понимал, что просто так я это не оставлю. Но что я мог? — Госпожа Янг! — окликнул я хозяйку борделя. Женщина обернулась, осмотрела меня с ног до головы, легко улыбнулась, хотя глаза оставались всё такими же безжизненными. — О, Му Цин, что-то случилось? — Хирото, он в очень тяжёлом состоянии и... — в горле застрял ком, который я поспешно проглотил. — Я думаю, не стоит водить к нему клиентов пару месяцев. — Месяц, — холодно сообщила хозяйка, заставляя меня замереть от сковавшего напряжения в мышцах. — Месяц, я не буду водить к нему клиентов. — Но... — во рту всё пересохло, а мысли не могли прийти в нормальное русло, постоянно мелькая в мозгу. Единственное, что было важно, — выиграть как можно больше времени для Хирото. Да, в моих любимых типажах персонажей всегда была эта фишка, которой они меня привлекали. Они умеют выселять панику и страх одним взглядом, заставлять тебя расхлох и делать так, чтобы ты не смог выговорить ни слова. Раньше я только наблюдал со стороны, а сейчас впервые оказался под таким взглядом. Это как дуло пистолета: один прямой взгляд, и ты чувствуешь, как внутри тебя всё замирает, ожидая звука щелчка и выстрела. Один взгляд — и все претензии, жалобы, даже мольбы улетают из головы, будто освобождая место для пули. Сглатывая подступивший к горлу ком, я всё же произнёс: - Но... для Хирото это слишком мало, прошу вас, сжальтесь, дайте ему полгода, пожалуйста! — я был готов пасть на колени, отчаянно крича о милости. Но, заглядывая в глаза хозяйке, я понял, что это не имеет смысла. И тогда я пошёл с другого входа. - Госпожа Янг, вы же и сами когда-то были, как многие здесь, неужели... в вас не просыпается ни капли желания прекратить это насилие?.. Над вами было совершено насилие масштабного размера, и вы... пережив всё это... позволите молодым девушкам страдать? Я пытался взвыть к совести. Это унизительный момент моей слабости и бессилия. Никак не придумав спасения для Хирото, я взвыл, надавил на чужие раны, перекладывая свои переживания на чужие женские плечи. Клянусь, я больше никогда так не поступлю! - Но я же страдала, — холодная правда была выплюнута мне в лицо. Лицо хозяйки и так холодное помрачнело ещё темнее, и я понял, что неважно, что я скажу, это будет бессмысленно. Тот, кто когда-то был жертвой, становится палачом. Это жестокий цикл системы. Утопающий человек всегда тянет за собой другого. Умирать одному страшно. Оставаться одному страшно. Страдать в одиночестве невыносимо. Это эгоистично, несомненно, но по крайней мере не так одиноко. Рассеянно смотря на неё, я понимал, что она вовсе не взрослая женщина, а сломанная девушка, что годами живёт в своей трагедии. Я ни капли не знаю о её боли. Имею ли я право сказать ей, что она поступает неправильно? Что это аморально. Эгоистично. Или я не тот, кто может её винить? В конечном итоге, что может сказать ей двадцатисемилетний пацан, запертый в теле четырнадцатилетнего мальчишки? Что я, человек, который то и делал, что жил в своей коробке, полном комфорта, может сказать ей? По мне, я не тот, кто может сейчас говорить о морали её поступков. - Хорошо, — выдохнул я, — тогда давай поступим так... В конечном итоге я добился своей цели. Хирото получит более длительный отдых, за это мне даже не пришлось продавать самого себя. Взамен я работаю каждый день сверхурочно, то есть за двоих, и моя вторая зарплата уходит на оплату целой ночи с Хирото. Но и это не всё: в Древне Китае услуги профессиональных художников могут оплатить только аристократы, бордель получает мои услуги бесплатно. Я буду обязан рисовать здешних женщин для каталога, чтобы каждый раз к приходу клиентов не созывать всех девочек. Ещё буду рисовать Камасутру, вернее — перерисовывать. Конечно, всё это не сможет оплатить услуги Хирото на полгода, я загнал себя в долги, которые буду выплачивать, наверное, пожизненно. Так что о сне и спокойной жизни в будущем можно забыть. Я в рабстве, и очень надолго. Благо, не телом отрабатывать буду. Потеряв переносицу, я кинул взгляд на лежащего на кровати Хирото, что так же безжизненно смотрел в потолок. - Эххх... Хирото, Хирото... тяжко нам будет. Все эти полгода прошли для меня как в тумане, я помню лишь одно. Я работал. Много. Очень много. Каждый день я вставал с солнцем и засыпал в середине ночи. Спал по пять-четыре часа в день, рисовал, стирал, готовил, мыл, рубил, таскал, пилил, чинил, покупал, закупал, следил за продуктами, лекарствами, дровами и женщинами. Через месяц все мои действия стали автоматическими, я отключился полностью, вообще перестал думать. Чувство недосыпа и усталости, по-видимому, стало хроническим, а мозг, как ментально, так и эмоционально, стал овощем. Труд сделал из обезьяны человека? Ну, по личному опыту, мне кажется, я деградирую. На второй месяц такого моего расписания Хирото медленно начал приходить в себя. Очнулся и спросил: - Зачем ты это сделал? — осипшим голосом, сгорбившись и сидя на кровати, смотря пустым взглядом в пол. Я сидел напротив него на табуретке, не зная, что сказать. Что мне стало тебя жаль? Мои действия могут быть поняты неправильно, вдруг он подумает, что это какая-то милость и будет считать себя обязанным. Хотя вряд ли найдётся человек, который не будет считать себя обязанным в этой ситуации. По сути, это было сделано из-за собственной морали, а не для его спасения. И лучше всего сказать именно так. Но язык путался. С другой стороны, я хотел сблизиться с ним. Если он будет знать, что я спас его, он примет меня? Думая над этим, переминая пальцы, я молчал, пока в комнате не повисла густая тишина. Он не смотрел на меня, но ждал ответа, а я смотрел в пол. Чувствовалась полная растерянность. Хотелось сделать как лучше, подать себя лучше, но я не знал как. А если своим спасением я загоню его в долг перед собой? Тогда о дружбе можно забыть. Чувство не самого приятного долга — вот что будет связывать его со мной. И что делать? Остаётся только честность — и будет как будет. Собравшись с силами, не поднимая трусливых глаз, я произнёс: — Не мог я смотреть, как ломают твою личность, — мельком глянув на него, я продолжил: — Я знаю, тебя и так ломают... просто я не мог смотреть, как этот надлом превращается в непоправимый. Ради собственного спокойствия не мог. С его стороны послышался тихий хмык, а на лице была грустная, ироничная улыбка без капли радости.