Одна ночь на одну жизнь

      Концерт. Очередной, но последний.       Последний аккорд, последная нота... Что угодно! И все оно последнее, что затихнет на некоторое время для чего-то нового и крутого.       Зал буквально взрывался от энергии, а группа, будто чувствуя финишную прямую, выкладывалась на все двести процентов.       Валерий, залитый потом и светом, казалось, вытягивал из своих лёгких последние силы, но в глазах горел тот самый, знакомый только сцене огонь. Аня, стоя за кулисами без дела (фотографы на этой площадке в помощи не нуждались, а выдавать воды подбегающему в перерывах вокалисту — таки надо) , и чувствовала, как вместе с привычным финалом "я свободен", в воздухе повисает не просто тишина, а какое-то всеобщее, сладкое истощение. Всё. Конец.       Гастрольный марафон, длившийся несколько месяцев, завершился здесь, в этом не самом крупном, но отчаянно громком городке.       На улице, снаружи помещения, где проходил заключительный концерт, холодало, заметно, но не до чертиков. Однако не летняя погодка, да и календарь не о летнем говорит уже как давненько.       Девушка наблюдала за давно знакомым раскладом: эти взрослые мужики в жизни — на сцене такие дети, гордые собой, открывающееся по полной...       ... Отклонявшись и попрощавшись, группа постепенно начала вбегать в закулисье. От мужчин так и разило адреналином и эмоциями, которые они проживали каждый раз как первый.       — Боже, Анюта...Как я устал! — немного похрипывая ( кажется всё таки ноту дотянул не правильно, и связки повредились в малой степени) сказал Валерий Александрович, подплывая на ватных ногах к Ане, обхватывая ту за талию, и резко-неожиданно прижимаясь к той головой, к плечу.       — Ты чего? — с улыбкой и удивлением этому начала Анна.       — Да не знаю.       — Выдохся, вот чего. Женской ласки теперь надо, очевидно же! — подал голос барабанщик где-то поодаль, замечая обоих.       — Всегда надо. — лишь только подтвердил Анькин возлюбленный, целуя ту в щеку.       — Боже, иди переоденься, расчешись, — с грусьным тоном, но гордым взглядом сказала девушка поглаживая по русым волосам этого чеширского кота.— Ну... выпей воды нормально. Поесть надо. Хочешь поесть? Совсем вон грохнешься щас..Сядь! — приказала вдруг, тыкая на какой-то стульчик.       — Ну, Анна! — попытался заныть тот, но то, каким тоном дальше она произнесла "Лера, блядь!", сподвигло мужчину беспрекословно усесться, и ждать, пока девчушка заботливо принесет воды.       — А поедим, — ставит бутылку. — позже-с, в номере. Устали сильно, ребят?       Почти хором на это ей ответом послужило "Конечно да!", а Молчанов вообще начал выть, что с такими вопросами Аня буквально стебется и издевается!       — Натравлю на вас Женю, будете знать... — одним глазком подмигнула девушка, потрепав Валеру по волосам.       Не передать ни одним человеческим словом то, как ей нравилось, что они общаются с ней уже давно как с родной. Советуются, ноются, смеются, пьют из одного бокала, а потом горланят гражданскую оборону тоже вместе. В её жизни, где в семье был холод, а между сверстниками в детстве и в юносте неладное, теперь есть, ради чего жить. Это так поднимало.                               Позабылось желание закрыться, желание умереть, повесившись в ванной от одиночества, или что еще. Казалось, все действительно принято. Прощено. И это несравнимо. За этой жизнью она и ехала. За ней, за новой.       Для музыкантов вокруг нее — просто тур, как много ранее. Но для Ани... — Бля! Ну может выпьем?? — совершенно ясно и чётко донелосл до Анькиного уха. Это у нас бушевал Андрей...

***

      Номер, конечно, был просторным, но сейчас, когда в него набились пятеро крупных мужчин, он казался каютой. Андрей с Молчановым сразу принялись за ревизию мини-бара, выставляя на низкий столик всё, что хотя бы отдаленно напоминало алкоголь.       — О, любимый, "Киновский"! — с пафосом провозгласил Андрей, поднимая маленькую бутылочку коньяка, видимо, из Аниных запасов. — Сейчас мы его, как говорится, локализуем.       — Да там глоток один, — хмыкнул Молчанов, разглядывая этикетку. — На всех по чайной ложке.       — Не ной, Слав. У Ани в запасах ещё найдется, — Алексей уже сидел в кресле, разминая плечи. — Она у нас главный гвоздь. Я помню все эти выходки под шафэ! Столько даже я за месяц не выпиваю.       Аня, улыбаясь, полезла в холодильник за припрятанной бутылкой джина и колой.       — Лерин "особый случай" изымаю. Подпишем акт?       — Одобряем единогласно, — кивнул Харьков. — Валер, только не бухти, законное изъятие.       Валерий стоял у окна, глядя на темнеющие крыши, и казался монолитом усталости. Этот последний город — не родной, но ставший каким-то иным пристанищем на пару дней чаровал бущующий взгляд. Завтра рано вставать. Привычно. Возвращение в родную Москву. Так трепетно, как будто впервые.       Лера обернулся на шум, и Аня увидела в его глазах ту самую пустоту, которая наступает после долгого выдоха.       — Ребят, честно, я… — он кашлянул, поморщился. — Я сегодня и так на износе. Давайте без меня.       — без тебя? — возмутился Андрей, уже наливая трем стаканам по пальцу. — Да мы за тебя пить будем, в два раза больше! Тебе это надо?       — ему надо, чтоб его пожалели, — с фальшивым сочувствием сказал Алексей, но не имея злости, а лишь наоборот. В общении между ними такие "приколы" были нормой. — Подойди, пожалей его, Ань. А мы пока нальем.       Аня подошла, как будто послушно, но на деле по своей инициативе. Женщина и так заметила тоску в глазах любимого. Она взяла Валерия за руку. Он как-то нехотя позволил отвести себя к кровати и сел, будто мышцы у него стали ватными. Аня было хотела начать говорить, но её поток, бесспорно, умных мыслей прервали:       — Ну вот! Ладно. Одну, ну, за финиш, — сказал сдавленно, когда ему поднесли первую стопку.       Но взяла её Анна Андреевна, кивнула принесшему выпивку, мол, ну все, иди, и глянула на Леру.       — будешь, или тебя не трогать?       — птичка, ну что ж...       Выпил,скривился, глубоко вздохнул. По лицу разлилось тепло.       Ну... А вторая стопка была уже менее ритуальной.       Как раз тут уж и Андрей начал рассказывать, как в Ростове у них за кулисами местный техник угощал самодельной настойкой, от которой " Харьковские усы на время поседели".       — ...Врут все! — флегматично парировал Алексей, но глаза его смеялись так по доброму. — Усы как были цвета благородного хищника, так и остались. А вот Славка то, после той настойки три аккорда сыграл, как будто впервые гитару в руки взял.       — Я, между прочим, в тот вечер открыл новый звук! — оживился Вячеслав. — Это был крик души, а не диссонанс... Или че вы там наговариваете!?       Все засмеялись, негромко, устало. Валерий тоже улыбнулся, и Аня почувствовала, как напряжение начало покидать его крепкие плечи. После уже третьей рюмки коньяка он будто растаял. Откинулся на подушки спиной, протянул руку и нашел Анину.       — тепло у тебя, — пробормотал он, переплетая пальцы с ее пальцами и прижимая ее ладонь к своей груди. Потом потянул ее ближе, обвил рукой за талию и уткнулся лицом в ее плечо, как собачки мордой утыкаются, зарываются, чтобы теплее было. — Пахнешь хорошо. Не коньяком.       —А чем? — тихо спросила она, гладя его по мокрым от пота волосам.       — Домом, — так же тихо ответил он, и это слово, сказанное хриплым, уставшим голосом, прозвучало важнее любого тоста.       — Ой, всё, приплыли, — с ухмылкой заметил Андрей, наблюдая за ними. — Кипелов в режиме "плюшевый мишка" активирован. Теперь он часа на два выведен из строя.       — зато какой милый, — с искренней нежностью сказал Харьков. — На сцене — гроза, а тут — тюфяк. — на это и сам Лера улыбнулся. — Ань, как ты с таким живешь-то?       — Да идите!... К черту на рога идите.       Выпили. Разговор снова потек медленно и плавно, как густой сироп. Вспоминали смешное, глупое, нелепое. Валерий почти не участвовал, лишь изредка вставлял хриплое "а помнишь…" или тихо смеялся, вибрация от его смеха передавалась Ане через касание. Он не отпускал ее руку, иногда целовал ее пальцы или терся щекой о ее рукав, как большой, уставший кот. Алкоголь сделал его молчаливым, ласковым и беззащитным, смыв последние следы сценического грима и напряжения.       — Главное, — философски заметил Андрей, развалившись на полу, — что в этот раз никто не подрался из-за того, чья очередь мыть носки в автобусе.       — Потому что Одинцова с нами не было! — хором выдохнули Харьков и Молчанов с Манякиным и снова засмеялись.       — Женю жалко, — тихо сказал Валерий в Анино плечо. — Он в Москве скучает уже. Уехал раньше нашего!       — Он там, наверное, уху из трех ест, пока мы тут коньячок травим, — вздохнул Алексей.       — За Женю, кстати, надо бы.       — Надо, — согласились все.       Запивали уже не за результат, не за тур, а просто за присутствие, за своих, и за себя. И этот общий "свой" включал теперь и Аню, которая сидела в центре этого круга, как тихая гавань.       Постепенно разговор стал затихать, слова — растягиваться. Паузы становились длиннее. Валерий почти заснул, дыхание его стало глубоким. Андрей первый поднялся, пошатываясь лишь слегка.       —Всё, карапузы. Пора по берлогам. Ехать все таки...

***

... Дверь закрылась за последним из них. В тишине номера остался лишь запах алкоголя, мужского тепла и мира.

Ты руки мне дала, как два крыла

Мы с тобой прикоснулись к небу

В этот миг ты ангелом была

И будешь им всегда

      — Лер, если бы не ты, знаешь... Черт знает, что бы было.       — Да ты чего...— протянул Валерий, не отпуская её плеча ни на секунду, словно прирос. — Ты снова-а-а?       — Да нет, Лер, просто не пойму... Я не пойму зачем я, почему я... Не пойму!       — Анют, ну, погоди, притормози коней тревоги! — он вдруг отстранился от неё, и глаза поменялись с добрых пьяных, на совершенно трезвые в этот, вменяемые, а главное, что до жути серьёзные. — Ты поведай, что случилось?       — Ничего не случилось. — пожала та плечиками. — Просто, наверно, я не могу понять, чем я так приглянулась, что ты так быстро доверил мне свою жизнь, музыку. Не просто как фанатке, слушателю. А по другому. Вот так вмиг... Я стала...       — Нашей частью.       — Вот и я о том... Но.— от того, что он продолжил этот так уверенно, тепло раздалось по груди. Но вопросы не отпадали. Аня, вероятнее всего просто устала. А на усталую голову в ночь лезет всякий бред, страхи...— Но, я... Я не знаю. Будто это не правильно так. Да даже не возраст, Бог с ним, а сам факт...       — Птичка моя, — с улыбкой обратился он к ней. — Анечка, ну, я... Просто я сразу почувствовал, тогда, на станции, как увидел тебя, такую колючку, что тебя ну совсем уж нельзя оставить одну. А потом, подкрепляя каким-то чувством, которое я осознал лишь гораздо позже, меня тянуло к тебе. Так сопливо. Ты вроде не любишь сопливые романы для деток про принцесс, где там то же самое, но тем не менее, дорогая, — он вздохнул с легкостью в душе от того, как не отводя взгляд девушка глядела ему в эту самую душу. — всё это — как сопливый роман, — есть правда, я уже когда-то говорил, не припомнишь? Я забыл... Ай.. Ладно! А на возраст... Ну, кто как посмотрит. Тут уж если тебе это нормально, то и мне спокойно... А еще у меня не было сразу в мыслях что-то связанного с отношениями. Вообще нет. Я пытался отогнать эту беду довольно сильно, когда стали закрываться мысли. Но они пришли вообще не сразу, повторюсь. Я не считаю это какой-то влюблённостью, которая отдалась из подросткового возраста, ну, ты пойми, я даже не близко к нему сейчас, что бы как дитё на эмоциях плясать, и поэтому вполне осознанно думаю на этот счет. Анют, ты не просто молодая красивая девчушка, которая... Ну которую..Как бы сказать..— Валерий Александрович хотел подобрать какое-то более подходящее слово, чтобы не быть столь прямолинейным в таком красивом и киношном разговоре, но Анна дополнила сама.       — Которую прикольно трахать. Я поняла, да, не заменяй слова на что-то, если у них и так есть название. — левый кончил её губ потянулся вверх, а глазки сузились.       — Ну, я уж хотел более... Ай! В общем, я про это да. Но, вот я тебе говорю — ты не для этого. Ты душа моя. Душа, понимаешь? Кусочек меня.       — Ну поэт...— настроение чуть поднялось,. судя по тому, как она во всю улыбается. — Идиот.       — Вот, узнаю свою девочку, ага! А то... Ишь, хныкать она тут собралась, что странно странно... Дурная! — мягко Валерий коснулся её головы ладонью, погладил слегла, а потом по спине.       — Извини.       — Нет нет! Стоп! Твои извинения обычно заканчиваются не тем, чем надо. В ноги бросаться не стоит, дорогая. Анька закатила глаза наверх.       — Уговорил, ладно! ————       — ...Давай набуяним, и не будем переодеваться во что-то пижамное? — со смешком предложил Валерий.       — Да я и не собила-а-лась! Больно надо. Так лень... ————       ...Тишина вокруг была такой святой. Женские глазки совсем слипались, но хотелось гораздо больше остаться в этом моменте, чем просто взять и уснуть. Остаться, чувствать, ощущать. Она не прекращала бояться, что проснётся. Что сны бывают и хорошими. А значит и это один большой хороший сон. И он тоже закончится. Сны во снах тоже бывают.       Ей так, действительно искренне, хотелось, чтобы он никогда не ушел. Не убрал руки. Ей хотелось и дальше ощущать его дыхание. Так смешно было ощущать его всё еще слегла алкогольным аромат во время пьяненьких поцелуев в щеки.       Анна вздохнула. Довольно громко.       — Родная, спи, просто спи. — разрывая эту тишину раздался мужской шепот, как молитва средь каменных стен. — Ты ворочаешься... Хочешь спою?       — На больное горло? Чтоб совсем добить...       — Надо же тебе как то уснуть, а я знаю твое снотворное...       Девушка легко вдруг кивнула. И впрямь его тихий шелест голоса, кажется, заставлял уснуть любого, кто услышит вживую.       Мужчина выпрямился, и снова сел так, как было некоторое время назад.       — А хочешь из нового альбома?       — Это ты про какую...

Боже, дай ей силы все преодолеть.

Дай душе бескрылой снова ввысь взлететь.

Быстротечны дни, мы наполним их дыханием последней любви.

Я знаю, как беспощадна и цинична жизнь,

Все то, что в тебе звучало, больше не звучит...

      ...Тонкая слезка, кажется, не первая, но последняя, вдруг стекла по мягкой щеке, а грудь вздымалась чуть сильнее прежнего. Аня уснула, не дослушав даже и до приближения конца. Его голос немного осел.       На душе стало тепло. Но он уснуть совсем не мог. Алкоголь, что недавно рубил, возымел, видать, теперь, другой эффект. Он вгляделся в девушку рядом. Ресницы дрожали, губы чуть приоткрылись, дыхание шло волнами. Рука Ани машинально будто хотела подтянуть одеяло или что, но вышло что лишь хватилась его краешка верхней одежды и тепепь уже она уткнулась носом в его грудь. Валерий осторожно поправил её выбившуюся прядь волос со лба.       За окном редкая машина прошуршала по мокрому асфальту, где-то далеко хлопнула дверь, и всё снова растворилось. Лампа у кровати горела вполнакала, можно сказкть почти не горела, но отбрасывая тёплую тень на стену.       Валерий Александрович сидел, не двигаясь, боясь нарушить этот хрупкий баланс. Внутри было странно пусто и одновременно полно. Тур закончился. Последний город. Последняя сцена. Он знал это чувство, где после каждого большого рывка приходит яма. Но сейчас в этой яме не было привычной холодной темноты. Рядом спала она. Тёпленькая, как щенок.       "Вот так, значит".— подумал он, глядя, как медленно поднимается и опускается её грудь. Не фанатка. Не случай. Не "переклинило".       Он поймал себя на том, что впервые за долгое время не боится завтрашнего утра. Не боится тишины без зрителей. Не боится Москвы. Мужчина тихо вздохнул, чувствуя, как в груди саднит связка о напоминание о том, что он всё ещё из плоти и крови. Аня во сне нахмурилась, будто спорила с кем-то невидимым, и Валерий машинально положил ладонь ей на спину, едва касаясь.       Она сразу расслабилась. Улыбка мелькнула и исчезла. Он задержал дыхание, словно боялся спугнуть.       И именно в этот момент... Бля!       Тихий, почти робкий стук в дверь.       Не настойчивый. Не гостиничный сервис(оно и ясно, время то все видели!). Человеческий.       Валерий вздрогнул всем телом. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он замер, прислушиваясь не шевельнулась ли Анна. Аня лишь глубже вдохнула и повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, отрываясь от него. Лера осторожно, буквально по миллиметру, высвободил руку, поправил одеяло, чтобы закрывало плечо...Каждое движение сопровождалось внутренней молитвой:

Только бы спала. Только бы не услышала.

      Стук повторился. Такой же тихий.       Валерий поднялся, стараясь не скрипнуть полом, прошёл к двери, оглянувшись на кровать в последний раз. Убедился., что спит. Он взялся за ручку и, задержав дыхание, аккуратно открыл дверь, оставляя за спиной тёплую, хрупкую тишину, которую так не хотелось выпускать наружу.       Из темнего, но естественно освещенного коридора на него глядело уставшее, но в то же время бодрое знакомое лицо.       — Мать тебя, Харек, что за дела? Я думал, что все спят. — совсем тихо, ели слышно возмутился Валерий.       — Да Лер, ну... Делать нехрен, душа вообще не поёт. — так же тихо начал пришедший. Им оказался, конечно, Харьков.       — Может, пройдёмся? Ну, или хотябы на балконе посидим. Который для курильщиков.       — Лех, ну... — Кипелов потер рукой затылок, обернулся на спящую девушку поодаль на кровати, и вдруг легко так сломался. — Да пойдем, что уж.       Дверь прикрыл тихонько, на замок (ключа было два, так что это логично), и уже пройдясь дальше по коридору, стали говорить чуть громче, но всё еще тихо.       — Ты сам то, что не спишь? У первого самого глаза схлопывались. — задал вопрос Алексей.       — Да беда. Спать хочу, да не могу что-то совсем. Знаешь, хандра обычная, только на душе.       — Расклеились. Так странно всё заканчивать так легко, на долгое время.       — Да не долгое, харек, не долгое, через пару месяцев опять заставят Москву покорять. А я и рад буду...— пожал плечами.       — Лер, да я и сам рад буду. Ну вот не лежит душа без дела сидеть. Вернее, с делом, но... Да ты понял!       — Естественно, понял. Ну, ничего, углубимся в работу, может, начнём уже чего писать. Пушкина тоже чтоб не скучала.       — Ой, не переживай ты об этом. Написать всегда успеем, а есои не успеем, Женька пендаль даст, что мы улетим. И в полете хоть десять альбомов за раз напишем.       Оба мужчины засмеялись вполголоса, от того, что это было правдой.       Они вышли на балкон для курильщиков — узкую, холодную бетонную плиту, висящую в черной пустоте ночного двора. Сквозь ржавые перила пробивался желтый свет одинокого фонаря внизу, выхватывая из мрака лужи, разбитую скамейку, глянцевые листья какого-то куста. Воздух был влажным и каким-то до жути ледяным, пробирал под тонкую ткань вещей. Алексей прислонился спиной к шершавой стене, долго рылся в кармане куртки, достал смятую пачку сигарет и спички в синем коробке. Звук чирканья в тишине был оглушительно ярким.       — На, — протянул он пачку Валерию.       Тот, как обычно , хотел было замотать головой, сделать из себя правильного, давно бросевшего эту дрянь, но, взял одну, покрутил в пальцах, прежде чем наклониться к огню с ней во рту. Первая затяжка обожгла пересохшее горло, заставила кашлянуть. Дым повис в неподвижном воздухе густым, сизым облаком.       — Тишина-то какая, — хрипло заметил Харьков, глядя в темноту. — После такого грохота… в ушах все еще звенит, а вокруг — ни звука.       Валерий кивнул, прислонился к перилам. Холодный металл пробирал даже через рукав. Он смотрел на редкие светящиеся квадраты окон в соседней хрущевке, представлял себе чужую, обычную жизнь за ними: кто-то смотрит телевизор, кто-то ругается, кто-то спит. Мир, который не знал, что сегодня отыграл свой последний концерт этого тура. Совершенно обычный мир.       — Первый концерт наш вспомнил, — Алексей говорил тихо, но каждое слово было четким в ночной тишине. — Не в том смысле, что "ой, давно то было!". А в теле. В мышцах. Помнишь, как ноги после того клуба дрожали? Не от усталости даже. От… эйфории, что ли. И от страха. Будто заново учился ходить.       Валерий закрыл глаза, позволил памяти накрыть с головой. Не образы сначала, а ощущения. Липкий пол под ногами, запах дешевого пива и пыли. Дрожь в руках, когда брал микрофон — не от волнения перед публикой, а от дикой, животной ответственности. Это было ЕГО. Его детище, его голос, его риск. Не наследие Арии, не груз чужой славы.       — ведь... в Арии я выходил на сцену, как в доспехи, — проговорил он, и голос его звучал приглушенно, будто из глубины тех воспоминаний. — Там все было отлито в бронзе: сет-лист, аранжировки, реакция зала. Я был частью машины. Важной, но частью. А там… там я был голым. И все мы были голыми. И ты знал, что если споткнешься — упадешь не ты один, а все это хлипкое, только что сколоченное сооружение под моей же фамилией.       — И никто не упал, — просто констатировал Алексей. — Хотя спотыкались, ой как спотыкались. Помнишь, как у Славки в том же первом туре на соляке струна порвалась вторая? Он доигрывал на пяти, красный, как рак, а мы за кулисами ржали, если не плакали.       На губах Валерия появилась легкая, едва заметная улыбка.       —А ты, кажется, тогда бубнил что-то про карму и расплату за грехи моей молодости.       —Ну, я же был прав! — Харьков фыркнул, стряхнул длинную колонну пепла. — Но вот что главное… После того концерта, после всех этих косяков, мы не разбежались винить друг друга. Мы сидели, пили эту бурду, и… строили планы. На год вперед. Как будто только что покорили Олимпийский, а не отыграли для сотни человек в душном подвале. Вот этой веры… этой наглой, дурацкой веры в построенное.       Они помолчали, докуривая. Валерий чувствовал, как холод пробирается под кожу, но внутри было тепло от этих воспоминаний. Потом тишина снова стала плотной, переходящей в невысказанное.       — А как ты, Лер? — Алексей повернулся к нему, оперся плечом о стену. В его голосе не было ни любопытства, ни оценки. Была только готовность слушать. — Вот так, по-честному. Не для интервью. Кончился тур. Завтра домой. А дома что?       Валерий вздохнул, и дым смешался с паром от дыхания.       —Дом… — Он произнес это слово с какой-то странной, отстраненной интонацией, будто пробуя его на вкус. — Раньше дом был местом, куда возвращаешься, чтобы отдышаться между войнами. Потом он стал тихим. Очень тихим. После того, как она… после .. развала. Звуки были — холодильник гудит, часы тикают. Но тишина была громче. Детки не со мной, с мамой, свои жизни. Ну, им так лучше, понимаешь? А я… я остался в этой тишине, как экспонат в музее собственной жизни.       Он бросил окурок, раздавил его каблуком на бетоне.       —И знаешь, самое страшное было не одиночество. А привычка к нему. Я начал в нем уютно устраиваться. Считать его нормой. Считать себя… отработанным материалом. У которого впереди только творческий цикл: альбом-тур-альбом. И так до конца.       — А теперь? — спросил Алексей еще тише.       — А теперь… — Валерий обернулся, взглянул в сторону их номера, на тусклую полоску света под дверью. — Теперь уж тоже не знаю. Думаю, затащу Аньку к себе, если ей понравится у меня. У меня уютно, знаешь же. Не жить же одной девушке в какой-то заднице, пока у неё в любовниках мужчина есть. Да и ей, не думаю, что будет хорошо жить раздельно. Но, я не знаю. Тут уж как душа её лежать будет...       Харьков внимательно смотрел на него, и в его умных, усталых глазах Валерий читал понимание.       —Не страшно? Что она… другая. Что мир её другой. Да и... Всё так странно у вас.       — Страшно, — признался Валерий без колебаний. — Каждый день немного страшно. Не за себя. За неё. Чтобы не сломать. Чтобы не превратить её жизнь в приложение к своей. Она… она ведь уже многое потеряла. Любовь.. В детстве … — он осторожно, едва обозначил эту боль, не вдаваясь, — и осталась одна в этой пустоте, теперь, потеряв мать физически. Холодной, как этот балкон. Я не хочу быть для неё просто убежищем от холода. Я хочу быть… тем, кто этот холод отогревает. Но при этом не сжигает.       — Она сильная, — заметил Алексей. — Колючая. Не даст себя сжечь.       —В этом и парадокс, — Валерий улыбнулся. — Она, эта хрупкая девчонка, меня, местами седого мамонта, порой чувствами на части рвет. Заставляет смотреть на всё её глазами. И эти глаза… они видят во мне не Валерия Кипелова. Они видят просто Леру... Лерсаныча! Уставшего, смешного, иногда невыносимого. И в этом… в этом есть какое-то дикое, первобытное облегчение. Он помолчал, собираясь с мыслями.       — Так много мыслей вдруг... Даже! Даже не знаю что говорить.       — Спрошу я одну вещь... О семье. — глянул вперед спбя так, будто взвешивал. Стоит. Не стоит... Ему вдруг показалось, что один из корней проблем...       — Лер… а она вообще в курсе? — спросил он наконец, не глядя. — Всего этого. Про… ну, про то, как оно там было на самом деле. Про дележку, суды, адвокатов. Про то, как с детьми сейчас.       Валерий почувствовал, как внутри все сжалось, будто его застали на месте преступления. Старая, знакомая тяжесть навалилась на плечи... Да, та самая, что состояла из папок с документами, взвешенных взглядов между теми, кто любит, и тишины в когда-то родном доме.       —В курсе? Ну… в общих чертах, — ответил он уклончиво, делая последнюю затяжку. — Знает, что был развод. Что дети взрослые.       — В общих чертах, — повторил Харьков без интонации. Он повернулся, и его взгляд в полутьме был прямым и неумолимым. — А в частностях? Про то, как ты квартиру забирал, а она тебе в ответ весь архив ваших общих фотографий в мусорные мешки вывалила, грозясь, что еще и сожжет это на твоей же даче? Про то, как ты сыну на двадцатилетие машину хотел подарить, а он сказал: "Не откупайся, пап"? Про то, как ты в этой пустой, вымершей после их отъезда квартире три бутылки водки один выдул, а потом мне в четыре утра звонил и мычал в трубку, потому что слов не было, только этот… этот вой внутри?       — Харек, дери тебя за зад, хватит! — голос Валерия сорвался, став резким и сиплым, как рваная струна. Он отшвырнул окурок, тот, описав искрящуюся дугу, исчез в черноте. — К чему это? Зачем ей эта грязь? Это мое. Мой старый, херовый, вонючий багаж. Не хочешь помочь, то не топчись по нему, ради бога.        Харьков не повышал голоса, но в его тихой настойчивости была сталь. — Просто если она рядом — она эту воню тоже чувствует. Я вижу, как ты морщишься, когда кто-то про детей шутит. Как замираешь, когда в сериале через годы даже дети отца ненавидят. Ты эту боль, как ржавый гвоздь, в себе носишь. И если она с тобой — она имеет право знать, что у тебя в боку торчит. Или ты думаешь, она не чувствует, когда тебя в эту черную яму затягивает? Когда ты просто сидишь и смотришь в одну точку, а в глазах — такая пустота, будто тебя изнутри выскребли?       Все видят. А она женщина. Женщины чувствуют.       Валерий закрыл глаза, прислонился лбом к ледяной стене. Холод был почти облегчением. Он хотел, чтобы он проник внутрь и заморозил эту ноющую, вечную боль.       — не хочу ее этим грузить. Она и так… у нее своего горя хватает… — он с силой выдохнул, заставив себя не уходить в эту тему. — Она пришла ко мне за… за жизнью. А не в мой персональный ад на экскурсию.       — А ты уверен, что пришла лишь за жизнью? — Алексей шагнул ближе, и от него пахло табаком и холодом. — Может, она пришла просто к тебе. Ко всему. К седине, к шрамам, к этому твоему персональному аду, в котором ты живешь уже который год. Она сильная. А ты ее, выходит, в розовых очках держишь и в стороне от настоящего себя прячешь.       Молчание повисло между ними, густое и тягучее. Где-то далеко просигналила машина, и звук этот был одиноким и потерянным.       — Анюта... не спрашивает, — наконец, почти беззвучно, выдавил из себя Валерий. — Никогда. Ни про нее, ни про детей. Иногда смотрит так… будто хочет. Но язык не поворачивается. У меня не поворачивается начать. А у нее… наверное, боится спросить. Чтобы не сделать больно. Мы живем в этом… в этом хрупком настоящем. И мне так страшно его разбить прошлым. Страшно, что она увидит не того, кого полюбила… а жалкого, проигравшегося в пух и прах мужика, который свою собственную семью растерял по кускам. Может, подумает что я в ней ищу мимолетной опоры. А это не так! Черт, совсем не так...       Он открыл глаза. Взгляд был остекленевшим, уставшим до самого дна.       —С детьми… все кончено, Лех. Не в смысле что умерли. А в смысле — отстроились. От меня. Им по двадцать с лишним, больше. У них своя жизнь, в которой я был всегда на периферии. А теперь я и вовсе стал… камешком в прошлом. Звонят раз в месяц. Коротко. "Привет, пап. Как дела? У меня нормально. Пока". И все. И я слышу в этой вежливости… облегчение. Облегчение, что разговор скоро закончится. И знаешь, что самое поганое? Я сам этому облегчению радуюсь. Потому что когда они говорят "нормально" — мне не нужно копать дальше. Не нужно смотреть в глаза их настоящей, взрослой жизни, в которой мне нет места. Не нужно видеть, как они меня… не то чтобы ненавидят. Просто… не нуждаются. А я им нужен был только тогда, когда делили наследство бабушки или выбирали, кому достанется дача. Вот тогда звонили активно. А так… тишина. Это страшно. Лех, страшно. Дай бог у тебя такого никогда не будет.       Он горько усмехнулся, и в этом звуке было столько саморазрушения, что Алексей невольно сжал кулаки.       —А теперь Аня. Она смотрит на меня так… будто я целый мир. А я… я внутри тот, кто свой мир разломал на части и теперь не знает, как их склеить. Точнее. Мне нн надо клеить все. Увидит она что? Того, кто не смог быть отцом, когда это было нужно. Кто провел лучшие годы их жизни в автобусах и на сценах, а потом к нему пришли делить всё что делиться после развода. С бумажкой и пером, мол, подпиши тут и тут, и больше ты у нас никто. И ты хочешь, чтобы я ей это рассказал? "Знаешь, дорогая, я, оказывается, профессионально проебался!" И еще тот мародер в бракоразводном процессе: обращайся. Блядь! Ты слышишь как тупо? Бред. — его голос уже не был столь тихим. Он говорил уже громко.       — А то, что ты сейчас делаешь — не бред, да? — жестко парировал Алексей. — Прячешь свою самую большую рану, как вор прячет кражу. Думаешь, если не покажешь — её нет? Она есть, Лер. И она гноится. И однажды прорвется не в разговоре со мной на балконе, а на неё. И тогда будет в сто раз хуже. Потому что она поймет не только то, ЧТО ты скрывал, но и то, ЧТО ты ей не доверял. А это, поверь, больнее любой правды о дележке мебели. Ты так давно бегаешь от этих разговоров.       Валерий Александрович молчал, сжавшись, будто пытаясь физически сдержать тот хаос, что бушевал у него внутри. Картины мелькали, обжигая: бесконечные встречи у адвокатов, где бывшая жена смотрела на него не как на любимого человека, а как на противника; дочь, отвернувшаяся на суде, когда он пытался что-то сказать; сын, холодно бросивший: "Решайте свои вопросы без меня". И тишина. Глухая, всепоглощающая тишина после того, как все бумаги были подписаны законом.       — Знаешь, что самое идиотское? — внезапно, с той же горькой усмешкой, начал он снова. — Я… я ведь её, Аньку-то, знал. Совсем маленькой. Лет пять ей было. Ну, помнишь, я после поезда мельком рассказывал, что вспомнил её. Вспомнил...       Алексей насторожился, молчал.       — Её родители… ну, с её отцом мы когда-то пересекались. Бывали у них. Редко. И я видел эту девочку. Тихая, глазёнки большие, всё в углу сидит, в себя играет. И видно было, недолюбленная. Холодно вокруг. И я, дурак, подходил. Садился на корточки. Спрашивал, что рисует. Гладил по голове. Видел, как она… оттаивает. За пять минут внимания. Я тогда думал… Боже, как же просто дать немного тепла. Как важно...       —А теперь, — голос Валерия сел до шепота, — а теперь у меня свои. Но УЖЕ взрослые. И я этот самый простой навык… растерял. Похерил где-то между студией, гастролями и судами. Проебал живое, что должен был дать. Чужой, одинокой девочке двадцать лет назад — пожалуйста. А своим… своим я стал чужим дядей, с которым неприятные, но необходимые дела. И эта самая девочка, которой я когда-то… которою я грел… она теперь здесь. Со мной. Но другая. Смотрит на меня, как на любимого. Благодарит за сейчас и за тогда. А я внутри тот же холодный, вечно отсутствующий и теперь ещё и проигравший родитель, что и у неё был. Только роль другую играю. Замкнутый круг, блядь. И высшая насмешка в том, что я, кажется, в неё влюблен так, как не был никогда ни в кого. И это… это невыносимо страшно.       Алексей слушал, и даже ему, привыкшему ко многому, становилось тяжело от этой спирали самообвинения.       —Лер… — начал он, но Валерий его перебил.       — Нет, ты пойми! Какой из меня надежный? Я тот, кого бросают. Сначала жена, теперь дети в душевном смысле. Что я ей дам? Обещания, которые, возможно, снова не смогу сдержать? Привязанность, которая в итоге превратится в тягость? Я боюсь не её разочарования. Я боюсь… что окажусь тем же самым. Что и для неё стану источником этой же самой пустоты, от которой она ко мне пришла.       — Тогда не будь им, — тихо, но очень четко сказал Алексей. — Разорви этот круг. Не тем, чтобы спрятаться. А тем, чтобы наконец-то вывалить эту гниль наружу. Признайся себе. И ей. Что ты облажался. Жутко, капитально. Что тебе до сих пор стыдно и больно. Что ты боишься повторить ошибку. Ты станешь просто человеком. Раненым, виноватым, но живым. И, уверен, ей нужен именно он. А не памятник.       Валерий долго молчал. Казалось, он замер, впитывая эти слова, пытаясь примерить их на себя, на свою израненную самость.       —Это звучит как капитуляция, — наконец прошептал он.       —Это звучит как начало настоящей войны, — поправил Харьков. — Первая честная битва. Не с бывшей женой, не с детьми. С самим собой. И, черт возьми, у тебя наконец-то есть союзник в окопе. Ты её так сильно недооцениваешь.       Валерий выдохнул. Пар от его дыхания растворился во тьме.       —Ладно, — это было не согласие, а усталая констатация. — Я… подумаю. Правда.       Этого было достаточно. Алексей кивнул, похлопал его по плечу — жест, в котором было и понимание, и надежда, и бесконечная усталость за друга.       —Ты знаешь, что мы все её за свою считаем уже? Не как твою девушку. А как… часть нашей стаи. Свою в доску.       —Я знаю, — голос Валерия дрогнул от внезапной волны благодарности. — И она это чувствует. Для неё мы — это всё. После всего, что было. Вы для неё первые люди, которые приняли её не за что-то, а просто так.       —Ну, "просто так' — это громко сказано, — пошутил Харьков. — Она же у нас главный светящийся, после Женьки, пинков дает, за что спасибо, да и она успокоительное для тебя. Без неё ты бы с ума сошел даже без семейной тяготы...       Валерий рассмеялся, коротко и хрипло.       —Верно. Так что берегите мое успокоительное. А то останетесь с истеричным вокалистом.       —Договорились.       — Ладно, патриарх, — Харьков похлопал его по плечу. — Иди греться. Завтра рано. А то замерзнешь тут, сорвешь голос, и Женя нам всем такой концерт устроит, что этот тур покажется курортом.       —Иду, иду, — Валерий потянулся, с наслаждением хрустнув спиной. — Спасибо, Лех. За разговор.       —Не за что. Мы же семья, как ни крути. Со всеми кривыми ветвями родословной. Помни, что я тебе сказал, но это обсуждения — между нами...

***

      Валерий медленно побрел к двери, оставив Алексея прокурить очередную свою сигарету в одиночестве. Он снова вставил ключ, приоткрыл дверь, задержав дыхание.       Ком в горле, от дыма, слез, которые он так и не выплакал.       В номере царил уютный, все такой же мрак. После холодной улицы с балкона — номер был райским уголком тепла. Анна не просто спала. Она лежала, повернувшись на тот бок, где только что был он, и обняла его подушку, уткнувшись лицом в ткань. Её пальцы впились в наволочку. Одеяло сползло, открыв хрупкую линию плечика в тонкой майке. На лице, освещенном снизу золотистым светом, застыло выражение детской, абсолютной незащищенности. Но не страха. Покоя. Того самого покоя, которого не бывает в пустых квартирах.       Валерий замер на пороге, впитывая эту картину. Он скинул обувь, на цыпочках прошел в ванную. В свете яркой лампочки его отражение в зеркале казалось резким, изможденным: тени под глазами глубже, морщины отчетливее, седина у висков, еле видная, редкая до жути. Мужчина умылся ледяной водой, смывая с лица соль высохшего пота и тяжесть ночного разговора.       Вода стекала по лицу. Он не отводил взгляда от своих глаз. Усталые. И наглые местами. Но и местами лживые от тяжести недосказанности с любимоц.       Вернувшись, Валери выключил вообще весь свет. Он лег, осторожно, стараясь не потревожить пружины матраса. Анна почувствовала его движение, шевельнулась, отпустила подушку и, не открывая глаз, потянулась к нему. Её рука нашла его грудь, ладонь легла поверх сердца, будто проверяя его ритм. Потом она прижалась всем телом, втиснувшись в пространство между его рукой и боком, с тихим, довольным вздохом. Не спит?       Валерий обнял её, прижал к себе, почувствовал, как мелкая дрожь, пробегавшая по её телу, утихла. Его губы коснулись её макушки, вдохнули запах шампуня и её теплой кожи. И это тот самый запах дома, который нельзя купить или создать, который возникает только вот так, из смеси доверия, усталости и любви.       За окном мир продолжал спать. Хотя время... Спать осталось от силы пары часов...       — зачем уходил? — тихий сонный голосок донесся до его уха. Валерий не ожидал.       — птенчик, спи. Я расскажу... Все расскажу. Но позже.