Сближают людей

Санчез заботливо отходит на пару метров, прежде чем закурить, но это не то чтобы спасает. Ветер тянет терпкий дым в сторону оперевшегося на мотоцикл Пугода – тот кривится, как только может, пока друг не обратит на него внимание и не извинится, хихикнув. Но ещё дальше не отойдёт. Пугода раздражает не столько сам запах табака, сколько его резкость. Он рывками заполняет лёгкие, не оставляя свободного пространства, разрывает грудь и ломает рёбра, оседает на языке даже без прямого контакта с сигаретами. Просто отвратительно. Однажды он Санчеза пришибёт. Трасса оживлённая – для времени и даты-то. Их со спины то и дело подсвечивают фары проезжающих фур. Фонари вдоль дороги холодные, почти синие; под ногами, на обочине, щебёнка – Пугод пинает камушки носком ботинка; а вокруг бескрайнее рыхлое поле. Оно бы наверняка выглядело очень красиво, усыпанное снегом, но со снегом, к счастью или сожалению, в этом году дела плохи. Тот, что выпадал, лежал от силы два дня. Зато на мотоцикле кататься всю зиму ничего не помешает. Он у Санчеза, всё-таки, для снега не предназначен от слова совсем, и, если вдруг нагрянет метель, им придётся добираться до ближайшего населённого пункта, оставаться там на неопределённое время... Если так подумать, они за последние два месяца не оставались нигде дольше, чем на три дня. Когда Пугод только решался на "путешествие", он думал об обязательных перерывах. О том, как дорога будет выматывать. О том, что постоянный контакт с Санчезом совсем скоро вынудит на стену лезть – они ведь не сказать, что ладили. Не сказать, что хорошо общались. Даже не здоровались при встрече. Раз – кто-то из друзей тащит Пугода знакомиться с новой личностью в компании. Два – Санчез тянется пожимать руку, а у Пугода уходит секунд десять на то, чтобы решиться до нового знакомого дотронуться. Три – а, ой, успело пройти две недели, они одновременно вышли на балкон на какой-то тусовке, и Санчез стал Пугода зазывать в "путешествие" без конечной точки на ебучем мотоцикле. Четыре – Пугод почему-то согласился. (Он никогда не был импульсивным человеком, что за нах?) Пять – ни о чём не пожалел. И что теперь? Нет, они не останавливаются. Как минимум, деньги не бесконечные, чтоб тратиться изо дня в день на жильё. А на бензин уходит неприлично много. Нет, Пугод не устал. Пугод впервые сел на мотоцикл в день начала путешествия, и он представить не мог, как же это круто. От такого устать просто невозможно! Нет, Санчез не раздражает. Даже наоборот... Хотя, это другое. Просто путешествия сближают людей. (Именно путешествие заставило их вчера пол часа простоять на заправке в обнимку, целуясь. Конечно) Всё ведь началось с малого. Номера в придорожных отелях с единственной односпалкой, настолько узкой, что лежать приходилось в обнимку, как ни крути. Пугод подбородком неудобно упирался в чужую макушку и долго не мог заснуть, проклиная еле уловимое сопение Санчеза и собственную чувствительность к любого рода шуму. Он пытался как-нибудь перевернуться или переложить чужие руки, чтоб не сдавливали своим весом так бока, но в конечном итоге просто мирился с неудобствами, лежал пару часов с закрытыми глазами, пока сон не приходил сам. С утра они, друг о друга спотыкаясь, заваривали кашу на завтрак и чистили зубы, каждый в своих мыслях, но рядом. Прижавшись щекой к щеке, выстраивали маршрут на день по карте на маленьком экранчике старого телефона Санчеза. И это было просто аномально уютно. Будто Пугод вдруг нашёл своё место в этом мире или что-то вроде того – как бы глупо и клишированно не звучало. Если бы он заявил себе десятилетнему, что его место не в огромном офисе в качестве какого-нибудь очень успешного бизнесмена, а в засраной комнатушке в чужом городе, с первым встречным под боком, его маленькая версия расплакалась бы. Пугод бы на неё смотрел снисходительно – не понимает ведь ещё, какое счастье его ждёт! Пугоду, наверно, именно этого в жизни и не хватало. Простого не задумываться о том, насколько нормально происходящее. Просто опустить всякие правила и личные границы – что собственные, что чужие. Санчезу МОЖНО на что-то жаловаться и требовать поддержки. С Санчезом МОЖНО вредничать. К Санчезу МОЖНО придвигаться ближе, МОЖНО брать его вещи без спроса и наглеть, если тот заметит, МОЖНО укладывать голову на чужое плечо. Санчезу МОЖНО тянуть Пугода куда-то за рукав, МОЖНО ночами утыкаться носом Пугоду в шею и руками тело обвивать. Им МОЖНО плевать на то, что знакомы недолго и уже в край запутались, что друг к другу чувствуют. У Пугода есть предположение, почему он так легко согласился. Пугода дома никогда не держали люди. Были места, была родная квартира, школа, универ, знакомые улицы – но это ведь совсем не то, это для него не достаточно увесистый якорь. И вот уже второй месяц без почвы под ногами. Пугод, уезжая, терял абсолютно всё и обретал первый раз в жизни человека, живое существо, за которое можно держаться. Санчез это видел и понимал. Санчез недели через две, некстати и без права на то, заявил, что Пугод мог бы уцепиться за него, что он не подведёт, честное слово. И именно в тот момент путешествие началось по-настоящему. Именно оттуда Пугод отталкивался. А потом долгие летящие часы езды, аптеки, потому что у них по очереди начинало болеть горло, пару раз, когда им добрые люди разрешали спать в заправочных кафе, пару раз, когда терялись, среди ночи пытались словить интернет и загрузить карты, стоя на пустой дороге среди леса, пару раз, когда не ели целыми днями, потому что кроме дорогущих магазинов при заправках ничего поблизости не находили. Пару раз, когда Санчез оговаривался о собственной жизни, из которых Пугод по кусочкам общую картину составлял. О строгих родителях, почти выпнувших его из дома с совершеннолем, о куче знакомых и отсутствии друзей... Пугод думает – они ведь друг на друга похожи намного сильнее, чем может показаться. И решает, что Санчез тоже мог бы за него держаться. В слух этого не говорит, уверен, что тот и так знает. Пару раз, когда руки так и чесались Санчеза к себе прижать, когда Пугод понимал, засыпая в чужих объятиях, что хочется ещё ближе, ещё теплее – хотя куда уже? – когда Пугод оглядывался на попутчика, и в груди такой узелок завязывался, будто Санчез самое родное, что у него было, есть и будет. Пару раз – с каждым часом всё больше – когда Пугод улыбался абсолютно счастливо. Санчез бросает окурок и тут же затаптывает массивным ботинком, как в фильмах каких-нибудь. У Санчеза улыбка от уха до уха, такая глупая и ещё более притягательная; глаза в холодной ночи, в холодную зиму, сквозь холодный ветер и под холодным светом блестят летним закатным солнышком. Санчез весь – жёлтые, теплые лучи, слепит несчадно, но так заботливо, что и боль перестаёшь замечать. От Санчеза невозможно оторвать взгляда. Пугод и не отрывает, он каждый раз то ли пьяный, то ли загипнотизированный – поэтому не сразу чувствует прикосновение губ к своей щеке. Мимолётное, смешно-невинное. Не то, чтобы Санчез часто так делает. Объятия – да, но поцелуи – это ведь совершенно другая территория, редкая и мутная. Не то, чтобы у Пугода сердце когда-то раньше такую жуткую трель отбивало. Надо бы в больницу, провериться, а то собственная реакция на существование Санчеза и любое его действие с каждым днём пугает всё больше. Шлем один на двоих, и получает его обычно Санчез, как водитель. Пугод натягивает шапку до подбородка, который раз удивляется, как ещё не заполучил отит. Ветер вышкорябывает глазный яблоки, иглами пронизывает кожу, выметает из головы все мысли и вальсом скачет в пустой черепной коробке. Это так афигенно, что накатившая было во время остановки сонливость в секунду испаряется. У Пугода на лице глупая улыбка, у Пугода жуть как слезятся глаза, Пугод, наверно, выглядит сейчас очень помято. Он со всей силой к сидящему впереди Санчезу жмётся, лицом зарывается в воротник чужой куртки, открытый участок кожи дыханием щекочит специально. Легковых машин – ни одной нет. Новый год ведь. Где-то через час. Или два? Пугод давно последний раз глядел на часы. Среди фур ехать стрёмно, попросту пугают их размеры по сравнению с собственным транспортным средством. Но этот страх и мурашки по телу со временем стали приносить какое-то удовольствие. Пугоду сейчас очень не хочется думать о причинах. Пугод сейчас не то, чтобы способен думать. На очередной пустой заправке выясняется, что они просрали новый год. Вот так просто – мужик за прилавком поздравляет их не с наступающим, а с наступившим. Пугод в Санчезом переглядываются молча, с комичными выражениями лица. Оба роются в карманах курток в поисках телефонов, и оказывается, что куранты били пол часа назад. – Ну вы, конечно, ребят! – смеётся раскатисто мужик, из-за прилавка передавая Пугоду и Санчезу самое дешёвое печенье, – Надо ж было умудриться новый год проспать! Проехать! Чего ж вы вообще загородом в такое время делаете? Ну вы не не расстраивайтесь, ребятки, может вам ещё булочку разогреть? А то не наедитесь ведь! Пугода такие чрезмерно общительные люди всегда-в-хорошем-настроении раздражают жутко. Но не сейчас. Сейчас Пугод сам готов от непонятной всполошившейся радости по этому магазину скакать. Ужас. Какого с ним происходит? Санчез смеётся неловко над их промахом, цыкает на не обещающую ничего хорошего цифру на карте. Ладонью в жённые белёсые волосы зарывается – и этот жест вдруг кажется таким забавным. Пропущенный новый год – это не то чтобы очень грустно. Они ведь и не планировали особо праздновать. Думали остановиться в первом попавшемся городе, побродить по украшенной площади, ёлку глянуть, да ехать себе дальше. Так теперь и сделают – погулять после курантов никто не мешает! Да и тот самый "близжайший город" оказывается буквально в десяти минутох езды. Пугода что-то тянет вынырнуть из меха на чужом капюшоне, и он пару секунд тратин на то, чтоб головой повертеть, осознать, что они стоят на светофоре, на абсолютно пустой улице, а по обе стороны старенькие двухэтажки. Окраина. У одного наверно-продуктового-магазинчика двухметровая ёлка, с такого растояния не понять даже, искусственная или нет. Крупные красные шары и гирлянда над входом. В Пугода это отчего-то в секунду вселяет больше новогоднего настроения, чем... Все украшенные к празднику прилавки на заправках? Ладно, он признаёт, новогоднему настроению особо и неоткуда браться было. Это можно исправить в любой момент. Потому что в центральную площадь упирается длинючий проспект, на который они выезжают вскоре, и чем ближе к главной ёлке, тем обильнее украшено всё вокруг. На проводах, над дорогой, гирлянды в форме ёлочек, снежинок и, как без этого, надписей "с новым годом" и цифрами. Козырьки магазинов, кафешек – нашлось даже несколько открытых! – увешаны гирляндами и искусственными ёлочными веточками. На стенах домов на подъезде к площади неоновые снежинки, очень похожие на светящиеся в темноте зелёным наклейки-звёздочки, какие были у Пугода на потолке спальни в детстве. Пугоду вдруг очень хочется Санчезу об этом рассказать, к уху наклонившись, но шум, ветер и шлем на чужой голове не позволяют. У ёлки – не такой огромной, как казалось издалека, но всё ещё афигенной – сцена. Концерт, наверно, начавшийся с курантами, никак не завершается, удерживает гуляющих на улице. Пугоду никогда не нравились такие "заводные" празднечные песни, он не может этого объяснить, просто вайб какой-то не тот. Но вместе с шумящей толпой зрителей и семьями с детьми, разбрёдшимися по ларькам с едой, вместе с переливающимися герляндами и счастливыми улыбками, они тоже ощущались колюще-тепло. Плитку подморозило – Санчез, только оказавшись ногами на земле, проезжается вперёд на пару метров. Под нос себе то ли матерится, то ли господа благодарит за то, что смог удержать равновесие. А вот Пугод прямо у него за спиной в сугроб бухается. Руки успевает выставить перед собой, даже штаны особо не намокают, но режущих холод, прокатившийся по телу, зажмурится заставляет. Они пробираются с особой осторожностью к ларькам, ледяные ладони сцепляют (видимо, чтобы в следующий раз лететь в сугроб сообща) и обе они скользкие, мокрые после того падения. Пугод хватку усиляет и ослабляет – почти пульсация – будто пытается запечатлись в памяти касание. Запахи еды заставляют вспоминать о том, что ужин в виде булочки с маком на двоих был шесть часов назад. Они в первом же попавшемся ларьке берут какие-то сосиски в тесте на палочках и чай, который остывает достаточно, чтоб попробовать, только через двадцать минут. Оказывается жуть терпким, так ещё и со страннным привкусом. Решение всё-таки как-нибудь переночевать в этом городе принялось само собой, но в час ночи первого января искать отель бесполезно, нужно хотя бы утра дождаться. Можно сказать – у них ещё вся ночь. Правда ещё через три часа бесцельного брождения кругами по опустевшей после концерта площади, они всё-таки забираются в работающее кафе, берут чай, на этот раз съедобный. Пугод по чужому плечу блаженно растекается и не улавливает момента, когда болтовня Санчеза становится фоновым шумом, а разлепить глаза уже не получается.