Правила жизни для мудаков и людей получше

На улице темнело Сидел я за столом, Лесник сидел напротив Болтал о том, о сём.

— В чёрном-чёрном городе, — Аластор умеет делать этот голос, которым самое то рассказывать страшилки возле костра. Екат совсем не чёрный, если не считать совсем уж заплесневелые дворы, где нет фонарей. И двор дома, в котором обитает Вокс тоже, хотя он не заплесневелый и вообще не двор, а проезжая часть и забор. Город светится и сияет, просто Аластор шатается неизвестно где обычно. — На чёрной-чёрной улице, — он наливает воду из фильтра в электрический чайник и щёлкает кнопкой включения, наполняя несчастную потрёпанную жизнью однушку звуками. Вокс всё ещё оглядывается по сторонам, хотя уже устроился на кухонной табуретке.  Он уже чуть не вляпался в стоящее рядом с холодильником блюдце молока. Котов у Аластора не наблюдалось, но молоко стояло, а на подоконнике красовалась тарелка с мясной нарезкой, конфетами и блядским Юбилейным. Вокс предпочитает ту версию, которая была хоть немного покрыта шоколадом. Так уж завелось: сладкого не хотелось совсем или хотелось, но настолько приторного, что потом тяжело было соображать. — В чёрном-чёрном доме, — Аластор несёт свою пургу из детских страшилок с момента открывания двери в квартиру. Он не посчитал важным включать хоть какой-то свет, оставляя только оранжевые лучи фонарей из прикрытого тюлем окна. Вокс чуть не уебался пару раз и только один из них был заботливо придержан за шкирку, зато остался без обуви и даже без надёжной защиты куртки. Пол кажется ему гадким и заляпанным грязью столетней давности, которой дышать-то страшно, что говорить о идее наступать на это, но тапочек в доме Аластора не водится. Даже он сам почти босиком ходит! Отвратительно. Становится как-то совсем неуютно и тревожно, хотя кухонный свет Аластор додумался включить, будто бы исключительно ради своего вечернего гостя. Вокс подозрительно косится на заваленную тёмными силуэтами единственную комнату. Будто бы Аластор держал домашний склад. Он мог. Он многое мог. За окном летают машины, Вокс почти готов благодарить высшую силу за то, что эти самые окна выходят на дорогу, а не во двор или тёмную аллею недалеко. Такой картины за окном этого дома он бы не пережил. — На чёрной-чёрной кухне, — голос разносится по крохотному пространству, нападая на барабанные перепонки. Вокс никогда не был пугливым, просто эта квартира – немного менее воняющий бабушатник – обволакивает его неприятным ощущением тесноты, оставалась следами на коже и желанием отскоблить от себя это самой жёсткой мочалкой и отоспаться в родной кровати на свежем постельном. Аластор оставляет впечатление лучше, чем его квартира. Будто совсем не изменился; просто больше не носит открытую одежду и держит спину, будто к нему привязали доску, хотя на школьной скамье имел привычку сутулиться и становиться меньше, чем был. Защитный рефлекс всех, кто не обладает достаточной силой, но ещё не научился вооружаться. Вокс всю жизнь старается не сутулиться. — Сидел бледный-бледный Вокс, — звучит где-то совсем рядом с ухом, а потом больно колет в затылке. Аластор обходит Вокса, сжимая между пальцами выдернутые волосы. Приходится зашипеть от гнева и потереть затылок, будтоэто может спасти от острой боли в нём. — Какого хуя ты делаешь? — Забираю твое ДНК, не понял что ли? Аластор может и просто ради удовольствия дёргать за волосы или больно крапивкой скручивать кожу, у него всегда были замашки садиста, приходилось отбиваться; Воксу нравилось стучать кулаком или прижимать так крепко, что рёбра трещали. Они никогда не дрались всерьёз, потому что носили по канцелярскому ножу. Это плохо бы закончилось. — Собираешься вырастить моих клонов? Прячешь в спальне лабораторию? — Вокс скептично изгибает бровь и пытается откинуться назад, вовремя вспомнишь, что сидит на ебучей табуретке. — Не льсти себе, твои клоны – ужасная идея, — Аластор смеётся. Глухо и невесело, будто бы с дерева падает старая сухая листва. Вокс под его пристальным взглядом чувствует потребность защищаться или нападать, но так и не двигается, сверля взглядом чужие руки. Аластор пододвигает к себе коробку из-под печенья: ту самую жестяную синюю и круглую. В свете желтящей лампы над их головами металл кажется бледным, зато Аластор светит налётом на идеально, блять, ровных зубах. Он скалится, он улыбается, практически не переставая, будто какой-то особенно больной ублюдок натянул его уголки губ. Неестественно. Неприятно, его хочется ударить. Вокс сжимает под столом кулаки просто на всякий случай. — Вообще-то…Что за хуйня? — он собирается начать распинаться о том, что несколько версий Вокса – повышенная работоспособность. Один из них мог бы отнести рюкзак с добычей домой и сказать Валу, что Вокс немного задерживается. Другой мог бы ограбить заправку и сесть, чтобы у Вокса настоящего было больше налички. Было бы неплохо, совсем неплохо. Аластор занимается хуйнёй: вытаскивает из несчастной коробки клочок ткани, нитки и суёт добытые волосы в ткань, завязав с двух концов. Получается что-то не особо приглядное. Вокс переводит взгляд с Аластора на хуйню в его руках и обратно, но в ответ на свой вопрос получает лишь немое пожатие плечами. — Просто Вольт. Никогда раньше не делал, а тут такой удобный случай подвернулся, — Аластор тянется через небольшое расстояние до другого стола и хватает кончиками пальцев нож. Вокс не может оторвать взгляда от блестящего лезвия, пока то скользит в воздухе, как продолжение чужой руки. Аластор не поднимает взгляд от только что придуманной игрушки, будто бы она была намного интереснее Вокса. В затылке всё ещё неприятно покалывает, Воксу хочется зарыться в растрёпанные волосы и попытаться уложить их. Надо было сходить в душ, надо было послать Аластора и отказаться от вежливого приглашения в дом. Но Вокс не это сделать. Проглотил язык и послушно поплёлся следом, потому что другая машина рисковала уже задавить его. Стоять на дороге – отличный план, надёжный, как швейцарские часы. Долго бы он там простоял, переживая очередной резкий личностный кризис, потому что наконец стал для Аластора живым существом, а не агрессивным пустым местом. — Говорят, что после специального обряда кукла получает особого вида связь с определённым человеком, — Аластор хищно скалится в полумраке, тени делают его лицо бледным и узким. Вокс морщится: знает он все эти байки с колдунских форумов. — У обладателя куклы появляется возможность воздействовать через неё на человека, которого она символизирует, — Аластору плевать на его мнение, он не умеет затыкаться, будто то, что он говорит, действительно важно. — Ты серьёзно увлекся Вуду? Почитал три статьи на Википедии и решил, что знаешь всё, — Вокс скрещивает руки на груди и опять пытается откинуться назад, вовремя ругаясь вслух и замирая в ощущении собственной неловкости. Аластор легко пожимает плечами и медленно кладёт нож на стол, убирая руки на колени. Менее опасным он не выглядит, даже когда склоняет голову набок, совершенно по-животному. Вокс не чувствует себя загнанным зверьком, скорее уж заблудившимся путников в лесу. — Ты привык недооценивать меня, приятель, — в расширенных зрачках отражается покачивающаяся над головами лампа. Тонкий провод, соединяющий её и потолок, желает шевелиться от каждого потока ветра. Где-то точно открыто окно, Вокс чувствует, как по ногам пробегает холод; отчаянно хочется забраться с ними на табуретку. В такой кухне только вешаться, даже у них с Валом при всём собранном хаосе поприятнее. Но Аластору ровно всегда было плевать, он всегда был таким. Плевать на кухню, плевать на обстановку вокруг, плевать на реакцию людей на его ебанутые поступки. Умники всё несут, что нужно забить на мнение окружающих и быть собой. Вокса передёргивает от мысли об этом. Общество бы ёбнулось, всеобщее сумасшествие припрятанных в шкафах личностей не было бы ничем хорошим. Аластор бы ходил среди общего хаоса, будто родной, говорил бы с домовыми или русалками в ветвях раскидистых деревьев. — Пара книг – не лучше, — парирует он через долгую паузу. Ебанутый и Вуду! Что может быть лучше! Воксу хватило общих сведений, выуженных в далёкий подростковый поиск себя, и единственной осевшей в плейлисте песни. И немного богатого воображения, которое очень услужливо подкидывало ему мысли про шаманов, Африку и могилы. — Обычно такие куклы создают, чтобы причинить вред. Аластор двигается быстрее, чем любое живое существо. Воксу нужно пошутить и возмутиться, но в итоге он только открывает рот. И закрывает его. Как полный придурок. — Вроде так, — Аластор задумчиво смотрит на насаженную на нож пародию на куклу. Когда он успел всё схватить и прорезать? Вокс так и не понял. Он только зацепился за треск ткани, а теперь медленно сглотывает, когда его волосы медленно спикировали вниз. Аластор презрительно смахнул их на пол и опёрся обеими руками на стол, пододвигаясь вперёд. Вокс сглатывает, ему ужасно сильно вдруг хочется потрогать свою грудь и убедиться, что нет никаких разрезов, что он прямо сейчас не истекает кровью. Всё это – чистая и откровенная хуйня, но он всё равно жалко и сдавленно кашляет, и сжал кулаки так, что ногти врезались в ладонь. — Я не верю в Вуду. Он выдыхает. Для красивой отсылки не хватает только пистолета, но тот мирно лежит в той комнате, где спит Валентино. У них свой маленький уговор: у Вала есть пистолет, Вокс умеет стрелять. Маленький договор, который ни к чему их не обязывает, он просто существует на всякий случай. — В том твоя главная проблема, Вокс, — Аластор улыбается ещё шире, слишком впечатлённый тем эффектом, который произвёл. Он будто почувствовал запах накатившего беспокойства. Почувствовал и зацепился за него, собираясь преследовать, пока не добьётся большего. Аластор обожал выводить на эмоции, Вокс слишком легко этому поддавался. — Это не проблема. Проблема – это то, что ты опять втираешь мне дичь, — он выдыхает и пытается собраться. Было-то всего несколько вопросов, а в итоге они занимались очередной ерундой. — Ты же знаешь, что желание всё рационализировать – твой защитный механизм. А ещё ты воспринимаешь любую, отличную от твоей, точку зрения в штыки, — Аластору, как и всегда, совершенно плевать на то, что Вокс действительно там думает. Вообще-то, нихуя Вокс в штыки не воспринимает, он умеет мириться с неправильным мнением, говорить словами через рот и даже извиняться, а потом идти на уступки. Он учится культурно, эмоционально, и ещё как-нибудь. — Ты же знаешь, что мы уже не дети, чтобы верить во всякую хуйню. Когда-то это было весело. Таскаться по заброшкам, тёмным туалетам и ждать ночами подозрительных звуков. Дети обожают пугаться, подростки обожают пугать, взрослые смотрят второсортные хорроры на задних рядах кинотеатров, чтобы потом немного быстрее подниматься по уродливым лестницам в их безопасные квартирке, взятые в ипотеку. Аластор всегда был влюблён в это по уши. Кажется, даже после стольких лет, он продолжал быть одержимым возможностью напугаться. — Отнюдь. Во-первых, это не твоё выражение, — Вокс закатывает глаза на неспособность Аластора произнести ебучий мат. Как он чёртиков и домовых отпугивал, если не умел ругаться, даже когда нелепо словесно защищался: — А во-вторых, вера – то, на чём стоит мир. Всё существует, пока люди в это верят. Если бы ты верил в Вуду... И улыбается, сука, так абсолютно миролюбиво, будто бы Вокс не знает, какая метафора всплывёт первой: — Если сейчас начнёшь про самолёт говорить, я тебя пну, — обещает он очень весомо. Хочется унизить больше, чем прибегать к насилию, но он чувствовал себя совершенно зажатым в углу и способным только кусаться. Разговор ему не нравится. Аластор пожимает плечами и тактично промолчал, пока Воксу отчаянно хочется удариться головой об стол. В конце концов, у них был один культурный код. Задротский. — Самолёт – лучшая метафора, — Аластор трагично вздыхает, разглаживая прорезанную ткань на столе с такой любовью, будто хранит там последнюю порцию хлеба в умирающем от голода мире. Вокс встряхивает головой, как дикая собака, заставляя обычно послушные волосы упасть на лоб. Самолёт – огромная железная птица – летит только потому что все пассажиры сидят там и верят в то, что он может лететь. Аластор кормит домового мясом, потому что верит, что тот ест мясо. Или не верит. От него пахнет хвоей, а ещё чем-то гнилым, смешанным с запахом старости квартиры. Ёбаный сплошной выпуск Необъяснимо, но факт. Аластор живёт в одном таком. — Лжец, — Воксу, на самом деле, следовало уйти до завершения этого разговора. До того, как обвинение в пустоте сорвется. По Аластору никогда не понятно: он серьёзен, стоит бросить его в деревне с бабушками или в комнате с белыми стенам, или он просто устраивает розыгрыш длинною в жизнь, потому что получает от происходящего какое-то извращённое удовольствие. Это Вокс ненавидит больше всего. Вокс ненавидит незнание и непонимание. Вокс ненавидит состояние отчаяния, в которое его вводит неизвестность. Аластор всегда был из неё соткан. Но нынешний Аластор будто бы стал намного хуже. Вокс поднимается, опираясь ладонями на столешницу и улавливая, как Аластор встаёт следом. Они снова сравниваются, не отрывая взгляда друг от друга. — Слепой, — обвиняет Аластор в ответ таким спокойным тоном, будто одним лишь голосом стремится показать, насколько он, с его ебанутым миром, лучше простого одного Вокса. Получается, сука, у него не так уж и плохо. Они стоят совсем близко, лицом к лицу, Вокс может снести лёгким движением стол и притянуть Аластора за его воротник ближе, чтобы плюнуть в лицо, но он так и стоял, пялясь и думая о бесконечной пустоте тёмного кладбища. Африканского почему-то, хотя никогда не видел их. — Зачем ты пришёл? — Ты сам меня позвал. — Но ты же согласился. И продолжаешь следить, будто я не замечаю этого, будто это не подозрительно. Зачем? Вокс пожимает плечами. Стыдливо и непонимающе. И садится обратно на свою табуретку, в этот раз подогнув под себя ногу, чтобы было хоть немного удобнее. Аластор чинно опускается напротив, как ебучий аристократ. — Я пытаюсь понять, куда ты делся тогда. И что изменилось, блять, — самое главное удаётся проглотить. Обиженное, будто они всё ещё подростки. Вокс не спросил, это казалось ему отвратительно нелепо, неловко и гадко. — Ушёл, куда хотел, чтобы делать то, что хочу, — пожимает плечами Аластор, будто бы это было очевидно. Воксу на мгновение хочется ударить его так сильно, чтобы на пол уродской кухни посыпались зубы. — Это не ответ. Они смотрят друг на друга, а ветер уже откровенно гуляет по полу, забираясь под опущенный носок, щекоча кожу и подвывая. Вокс оборачивается через плечо на темноту коридора и снова зло косится на Аластора: — Почему ты не закрываешь окно? — Это балкон. Вдруг кто-нибудь захочет прийти в гости, будет ужасно невежливо его не пустить, — Аластор совершенно счастливо пялится в пустоту, бессмысленно ей улыбаясь. Так мягко, будто действительно встретил там кого-то знакомого. Воксу он никогда так не улыбался, только темноте. Хочется завыть и схватиться за волосы, выдёргивая их. Может быть, немного удариться головой об стол, чтобы наглядно продемонстрировать свое негодование, но вместо этого Вокс только издаёт протяжное утомлённое мычание: — Ты несёшь какую-то хуйню. — Просто ты не веришь в это. Хотя, для тебя так лучше, если бы ты верил, то был бы уже мёртв, — они одновременно смотрят на продырявленную ткань. Вокс ёжится и совсем немного хохлится, ему всё это не особо нравится. Картинки не радужные, даже если остаются просто картинками. Аластор морщится и вздыхает, вкладывая в это всю существующую трагедию: — На самом деле, она была сделана совершенно неправильно. Я мог бы повторить, чтобы ты наверняка умер. — Бога ради, — Вокс не пытается скрыть великого разочарования в голосе: — Я не умру от этой хуйни ни при каких условиях. Аластор отрывает взгляд от тряпки на столе и изящно поднимает бровь, будто ему в утреннюю кашу насрали. Вокс бы не стал опускаться до такого. В любом из случаев, но от выражения чужого лица он чувствует себя полным глубоким придурком. — Ты так в этом уверен? Кивок, будто Вокс – башковитый болванчик в машине. — Хочешь мы поспорим? — Аластор хмурится сильнее, а через мгновение ужасно невежливо и неприлично опирается локтями на стол и сцепляет руки в замок, устраивая на них острый подбородок. Вокс ещё раз кивает, пытаясь понять, что именно за спор назревает. Он чувствует себя немного сбитым с толку и проглотившим язык, приходится собираться с силами, чтобы наконец выдать хоть что-то: — О чём? Аластор улыбается, широко и пугающе, хотя не так уж и пугающе для Вокса, который знал его ебучие девять лет своей жизни. Аластор не может его напугать, только позлить и заставить нервничать. И сейчас Вокс просто немного нервничает — Я расскажу тебе всё немного конкретнее. Всё, что ты захочешь, — Аластор мурлычет, как довольный кот. Такой расслабленный он заставляет всё остальное на кухне становиться напряжённым. Вокс вздрагивает от звука чайника. Тот наконец щёлкает и выключается, оставляя их в тишине. Вместе ним затыкается и ветер. — При каком условии? — Если ты переживёшь следующий удар по твоей кукле. После того, как мы с тобой немного погуляем. Вокс не прячет фырканье. Глупость. Великая глупость. Он никогда не умрет от тычка ножа в волосы, это было бы слишком нелепо, а у Вокса достаточно великое будущее. У него Вал, который будет жевать свои ужасные мокрые бутерброды без сыра, и Вельвет, которой некому будет жаловаться и некого будет заставлять сидеть смирно, пока она красит ногти всем присутствующим. Вокс изображает трагичное выражение, будто уже истёк кровью, и пожимает плечами, опираясь на стол, почти что скопировав чужую позу. — А если не переживу, то...— скорее всего, на его лице отображается тяжёлый мысленный процесс. Вокс слишком сильно отпирался от мысли о своей потенциальной смерти. Он так и не заканчивает, получив вместо ответа согласный кивок, когда суть окончательно дошла до него. Оу. То есть Аластор думает, что он реально может не пережить? Грёбанный маньяк. — Поспорим? — Аластор выпрямляет спину в знакомую идеальную осанку и протягивает руку. Вокс долго косится на открытую ладонь до того, как взяться. Ему совсем немного чудится жжение и слабые уколы в ладонь, будто в неё впиваются мелкие иголки. Вокруг будто становится ещё темнее, а тяжесть воздуха оседает в лёгких, лишая возможности дышать полной грудью. Чертовщина. Психосоматика. — Поспорим, — выдавливает сквозь всю эту невозможность существовать Вокс. И в следующее мгновение отпускает, а Аластор позволяет его ладони вяло соскользнуть вниз и становится совершенно нормальным собой. Он даже оборачивается к выключенному чайнику и улыбка становится миролюбивой: — Чаю? Кажется, я звал тебя ради этого. Вокс мотает головой, ему снова отчаянно хочется подумать или сделать что-нибудь, чтобы избавиться от роящихся вопросов и мыслей, пока черепушка не лопнула. Самый бессмысленный вечер в этом году.