The Amazing Spiderman: Timeless

У отца была своя философия, скорее даже принцип. Он верил, что если ты можешь сделать

что-то хорошее для других, то у тебя есть моральное обязательство это сделать.

Вот что здесь на кону. Не выбор.

Ответственность.

За двадцать один год Чон Чонгук успел научиться множеству вещей — местами бессмысленных и совершенно глупых, — но так и не овладел способностью, которая, казалось, должна была быть врождённой: не опаздывать. И не просыпать. С начала нового учебного года прошёл без малого почти месяц, третий курс университета стартовал так же внезапно, как пролетело ускользнувшее лето. Пусть он и не занимался ничем, кроме работы и ленивого обдумывания дальнейших планов на жизнь, возвращаться на учёбу очень не хотелось. Каждая неделя (понедельники, чтоб их) по-прежнему начиналась с упорной борьбы организма, мозга и будильника: первые двое стабильно объединяли силы, образовывали альянс и держали оборону; будильник же, многократно переживший ремонт, уже давно смирился с ролью пушечного мяса и разработал единственно возможную стратегию — срываться на пол, прочь от тяжёлой руки, и замолкать где-то под кроватью. Чонгук резко распахивает опухшие глаза и устремляет покрасневший, абсолютно отсутствующий взгляд в потолок, пытаясь удержать хоть одну связную мысль. Кто он, где он, зачем он... и почему его голова звучит как консервная банка, которую крайне методично вскрывают тупым ножом. Мозг жалостливо скрипит ржавыми шестерёнками, цепляет соединение с реальностью. Юнги вечером сказал: «только один раунд». Юнги соврал. Он всегда врал, когда речь шла о приставке. Чонгук всегда вёлся. Справедливости ради, у самого Юнги было чувство меры. Он действительно отыгрывал один матч, максимум парочку, и, вдоволь выругавшись на нерадивых тиммейтов и разочаровавшись в человечестве чуть меньше обычного, уходил спать. Чонгук же оставался до победного, до того момента, когда глаза начинало жечь, время переставало существовать, а ругательства — напротив — обретали вторую молодость. — Последний раз, — бурчит он грудным ворчанием. — Это, блять, был последний раз. Юнги говорит, что он опоздает даже на собственные похороны. Сбросив одеяло — такое воздушное, тёплое, сладко цепляющееся за кожу, — Чонгук делает попытку подняться. Первая — фиаско. Вторая успешна, но моментально наказана судьбой: голая ступня смачно впечатывается во что-то острое, предательски твёрдое и, как оказывается, особо ненавистное. Учебник по квантовой механике, (не)иронично развёрнутый на странице «суперпозиция». Существование системы в двух состояниях одновременно до момента наблюдения. Сейчас, стоя босой ногой на учебнике, Чонгук с раздражением чувствует квантовый мир как никогда, ведь каждое утро он сам существует в двух состояниях: ещё спит и уже опаздывает. А рушится это изящное квантовое равновесие в тот самый момент, когда открывает глаза. Чон Чонгук тоже своего рода эксперимент. Его квантомеханическая часть, наверное, ещё парит где-то над кроватью, укутанная одеялом и отрицанием действительности, а вот классическая, прыгает на одной ноге, пытаясь втащить себя в джинсы и отборно чертыхаясь, щурится от хлёсткого солнечного света, смело ворвавшегося в берлогу. Чонгук всё-таки поднимает книгу, стряхивает со страниц крошки и небрежно швыряет ту в рюкзак. На столе, в груде академических скал из конспектов, аварийным маяком начинает мигать мобильник. minyoongi проснёшься — маякни 08:54 ты вообще жив? 09:25 если ты умер скажи да 09:33 так и скажу преподу: помер потому что был долбоёбом 09:41 Натягивая на ходу чистую футболку, Чонгук быстро печатает:

jeonjk

жив

почти ㅠㅠ

09:42

minyoongi хуёво но ладно через 20 минут лаба если не успеешь — я тебя не знаю 09:42

jeonjk

займи место!!

не бросай меня

09:42

хён???

09:45

minyoongi я подумаю 09:45

Чонгук фыркает себе под нос с зубной щёткой во рту, засовывает телефон в карман принимается в спешке умываться. От мятной пасты жжёт язык, вода бежит по пальцам, по шее, под ворот футболки — холодная, бодрящая, но недостаточно, чтобы воскресить полностью. В зеркале на него смотрит знакомое отражение: прилично отросшие волосы торчат в разные стороны, глаза — припухшие, тени недосыпа под ними — неестественно фиолетовые, на щеке — царапина, чёрт знает откуда взявшаяся. Вишенка на торте — выражение лица человека, который явно сделал неправильный выбор, когда вечером воскресенья взялся за джойстик. Волчком рыская по квартире, Чонгук спешно подхватывает рюкзак, потом кидает обратно, так как вспоминает, что ещё хотел надеть худи, но не помнит, где ту оставил. Находит в ванной. Надевает. Сдирает с себя — жарко. Передумывает, ругается и надевает снова, уже принципиально. На кухне он торопливо ныряет в холодильник за газировкой, кожей чувствуя, как прохладный воздух из приоткрытого окна коротко касается кожи. На захлопнутой дверце его ждут наглые своей неизменностью воспоминания; две фотографии, заботливо закреплённые сувенирными магнитиками. Первая — сравнительно новая, ещё яркая, совсем чуть-чуть поплывшая сбоку: долго лежала в рюкзаке, хлебнула колы, пережила пару семестров и одно особенно безумное лето. Снята на фотоаппарат отца Юнги ещё в старшей школе: господин Мин в тот год сходил с ума от радости из-за новенькой камеры и снимал всё подряд. Половина памяти ушла на фото мальчишек. На снимке они в одинаковых толстовках, потому что не парные, просто скидка была; оба развалились на диване. Юнги строит свою вечную, неподражаемую миновскую морду — смесь презрения, скуки и терпеливой вселенской мудрости, эйкей «мне этот мир уже абсолютно понятен». Чонгук же, раскинувшись свободно лёжа, держит на руках мистера Саймона, кота семьи Мин. Пузо у кота мягкое, взгляд — полон глубокого разочарования из-за крепких объятий, а харизма настолько же категорична, как и у его хозяина. Мистер Саймон обожал Чонгука особой, крайне прагматичной любовью: ровно в те моменты, когда был голоден. Чонгук тоскливо поджимает губы. Мистера Саймона не стало уже после переезда в Сеул, и это знание по-прежнему откликалось внутри колющим эхом. Взгляд соскакивает на второе фото, что заметно старше и сильно выцветшее. Края чуть потрёпаны и затёрты, но именно это придаёт ей то ощущение тепла, которое всплывает у него обычно каждой весной, когда вспоминает детство. Чонгук и мама. Чонгуку четырнадцать: тонкие руки, никакой мышечной памяти, никакой упёртости взрослого тела, никаких татуировок. Глаза выглядывают из-под тяжёлой чёлки, робкие, но блестящие ярче солнца; улыбка — шире, чем нужно, и упрямо детская, ведь лицу всё ещё не хватало мужественности. В школе его дразнили носатым, и он ненавидел фотографироваться, но для мамы… для мамы делал исключения. Она крепко обнимает его за плечи, улыбаясь мягко, светло, так, как будто весь мир до края морей принадлежал ей и той секунде рядом. Солнце Чеджу отражается в её волосах — искрится, обесцвечивает фото по краям, оставляя тёплое смазанное золото. Чонгук всякий раз чувствует, как внутри что-то осторожно делает шаг, — пушистыми лапками, тихо, почти неслышно: ностальгия, тёплая тоска, необъятных размеров свет. — Так… ладно, — шепчет на выдохе. Пора. Ему давно пора. Он хватает кроссовки, натягивает их на ходу, едва не разъезжаясь на полу коридора, потому что неуклюже запинается о хозяйский ковёр. Удерживается, ведь спортивные рефлексы не совсем на нуле. Пускай Чонгук — временами ленивый, злоупотребляющий фастфудом, энергетиками, бессонными ночами и своей вечной привычкой оставлять всё на самый последний момент студент, спорт остаётся единственной нерушимой константой в его жизни. Не потому что мечтает о кубках, нет, и не потому что хочет нравиться кому-то из университета — тоже нет (ладно, может, немного?). В основном потому, что тренировки держат его голову там, где ей положено находиться, когда всё остальное кажется до тошноты неуместным. Он ерошит влажные после умывания волосы, коротко заглядывает в зеркало и, с рюкзаком на плече, вылетает на лестничную клетку. Через секунду возвращается — за телефоном. Ещё через секунду — за ключами от мотоцикла. По лестнице спускается уже бегом, перепрыгивая через две-три ступеньки, явно норовя выиграть соревнование по вертикальному паркуру. Во дворе Чонгук едва не сбивает с ног хозяйку квартиры. Госпожа Со — его персональный ночной кошмар, верховная жрица подъездной морали, идеально отлаженный механизм давления на совесть; на деле же — питающая особую любовь к ярко-фиолетовому цвету миниатюрная бабуля с причёской «я сама себя стригла, и мне абсолютно не стыдно». — Йа, Чонгук-а! — тянет она, ловко вцепившись в толстовку. — Я как раз хотела… «Вот и всё. Жизнь закончилась. Лаба отменяется. Центрифуга взорвётся без меня. И ведь Юнги-хён заберёт приставку...» — Я знаю, госпожа, — он сразу выдаёт одну из своих самых эффектных, выверенных полуулыбок — ту, от которой женщины постарше обычно таят. — День оплаты был три дня назад. — Значит, ты помнишь... — Помню! Мне зарплату задержали, — выпаливает спешно и поправляет рюкзак, то и дело сползающий с плеча. — Клянусь, я переведу в ближайшее время. Очень ближайшее. Такое ближайшее, что даже географически близко. Хозяйка оценивает его ещё пару секунд, очевидно сопоставляя стоимость квадратных метров с уровнем его кармической порядочности. Потом вздыхает, отступает на шаг, но неожиданно тычет ему в плечо пакетом с яблоками, а затем протягивает одно. — Ты хороший мальчик, Чонгук-а. Но совершенно ненадёжный. — Я исправлюсь! — Это я уже слышала. Переведи до конца недели. И… — её придирчивый взгляд проходится по его чёрной толстовке, татуировкам на руке, выглядывающим из-под закатанного рукава, двойному пирсингу в губе, — всё это она уже видела, но каждый раз выражение осуждения неизбежно накатывает на её физиономию вновь. — И не пропускай завтра вынос мусора. Твоя очередь. Он вскидывает руку в воинском салюте: — Так точно! Хозяйка машет на него, то ли отпуская, то ли благословляя, и шаркает к подъезду. Чонгук бегло здоровается с парой аджосси, разложивших чанги прямо во дворе, и спешит за своим железным конём. Чёрный мотоцикл прячется под навесом, который жильцы дома гордо называют «гаражом», хотя к гаражу он имеет столько же отношения, сколько Чонгук к человеку пунктуальному. На ручке висит большой глянцевый шлем со свежей наклейкой «NO FEAR» — наклеил Юнги. Это вообще был его подарок на недавний день рождения: он тогда торжественно вручил его Чонгуку со словами «чтоб ты хотя бы своей башкой не в асфальт въехал». В наушниках, которые, конечно, надевать во время вождения противопоказано, Чонгука уже ожидают NSYNC, Five, Backstreet Boys и весь прочий попсовый архив его детства, постыдно любимая слабость, за которую Юнги регулярно над ним потешается. Но он слушает это с тех времён, когда жил в Нью-Джерси — в «маленькой Америке» с её длинными дорогами, зелёными, влажными лесами Пайн-Барренса (между прочим, он до сих пор верил в джерсийского дьявола) и бесконечными огнями Атлантик-Сити, куда его брали с собой всего лишь единожды, но где он, бесспорно, мечтал побывать уже в осознанном возрасте. В то время отец работал научным сотрудником в исследовательском институте: занимался чем-то очень важным, очень секретным и очень непонятным, о чём маленького Чонгука просили не рассуждать вслух в школе. С мамой, напротив, он был рядом постоянно — их маленькая Вселенная состояла из них двоих. Чонгук до сих пор помнил петляющие дороги Нью-Джерси, по которым они кружили только вдвоём; свои первые кеды — красные, с белыми звёздами и нелепыми синими шнурками; помнил мамину машину, где дни напролёт играли «Bye Bye Bye», «Cry me a river», «Set me free» или что-то из разряда «Hollaback girl» и «Oops!...I Did It Again». К попсе добавлялся альтернативный рок: Nirvana, Three Days Grace, Breaking Benjamin, Goo Goo Dolls, The Cure, Linkin Park, — особенно Linkin Park, которых он горячо любит до сих пор... Мама всегда смеялась и качала головой, подначивая, когда Чонгук пытался подпевать или держал ритм на коленях. А он чувствовал, что в эти моменты мир действительно сжимался до салона маминой машины и принадлежал только им двоим. Он также помнил и то, как после переезда — после возвращения в страну, которую он почти не знал, ведь покинул её сразу после рождения, — его не приняли в школе. Одноклассники не стеснялись косых взглядов, поддёвок и обзывательств в роде «американский выпендрёжник», произносимого с явным презрением. Акцент, прямолинейность, свободолюбивые привычки, совершенно другой ритм жизни, — всё это делало его чужим. Его сторонились, демонстративно толкали плечом, обсуждали за спиной. Чонгук слишком рано научился чувствовать себя лишним. Но именно музыка оставалась тем самым островом стабильности — местом, где мог быть собой и ни о чём не заботиться. Поэтому сейчас, когда в уши бьёт бодрое you're probably gonna start a fight, мир моментально становится терпимее. Чонгук смахивает с лица волосы, чтобы надеть шлем, но вибрирующий мобильник в кармане отвлекает его. Экран светится знакомым, отчего все внутренности разом мгновенно сворачиваются в тревожном спазме. — Мам?.. — Чонгук-а, good morning! — дребезжит её излишне бодрый голос. Будучи преподавателем английского, она обладает очаровательной — и абсолютно неизлечимой — привычкой вставлять английские словечки с завидной регулярностью. — Ты не на занятиях? — Сегодня с двенадцати, — врёт он, прищурившись от солнца. Мама звучно цыкает: — Ты же успеешь встретить меня? Поезд приезжает в четыре тридцать. Задаёт вопрос, но интонация, как всегда — с характерной маминой уверенностью, — уже содержит ожидание правильного ответа. Чонгук заторможенно моргает. Внутри что-то ощутимо смещается. Утренняя суета, вся эта рваная механика действий растворяется, уступая место другой, хорошо знакомой тяжести. Суперпозиция схлопывается. Теперь Чонгук не может быть в двух состояниях одновременно; теперь — только одно, непременно тяготящее. — Чонгук, ты же помнишь, какой сегодня день? Он помнит. Больно помнит. Так помнит, что мечтает забыть навсегда. — Да, мам, — он сжимает шлем в руках покрепче, пытаясь ухватиться за что-то твёрдое в себе, чтобы прямо сейчаc не развернуться и не зарыться обратно в постель. — Конечно встречу. Четыре тридцать? — Четыре тридцать, зайчонок, — повторяет она, и тон её голоса смягчается до знакомой нежности. — И, прошу тебя, надень что-нибудь приличное. Будет много людей, — мама озадаченно вздыхает, голос сходит на нет. А потом, будто опомнившись, поспешно добавляет: — Хотя ты же понимаешь, что для меня это всё формальность. Даже если ты придёшь в своих драных джинсах и тех ужасных кроссовках, я всё равно знаю, что внутри ты… ну, понимаешь. Он безусловно понимал. — Всё будет в лучшем виде, — краешек его губ слабо дёргается в попытке натянуть прежнюю лёгкость. — Мам, сейчас немного опаздываю, давай по... — Конечно-конечно, поговорим позже. Будь осторожен, не гоняй, — перебивает она. Её лёгкая, заботливая мягкость скользит сквозь наушники физическим прикосновением. — Люблю тебя, дорогой. До вечера. — И я тебя. Когда звонок обрывается, Чонгук осознаёт: сдвинуться с места так же бодро и резво, как прежде, уже не может. Он опаздывает, но это больше не имеет никакого значения. Его с головы до ног охватывает осязаемо липкая трясина апатии и тревоги, концентрирующейся комом в горле; та самая, смешанная с лёгким, колючим стыдом — за забывчивость, за ощущение, что предал память о дне, которого так отчаянно избегал и который, на самом-то деле, желал навсегда вычеркнуть из календаря, только тот, как ни крути, ежегодно сваливался снегом на голову. Плечи сужаются, понуро опускаются. Чонгук оглядывает своё размытое отражение в глянце шлема в руках, оставляя следы от пальцев. Городской гул вокруг стихает до минимума. Сегодня. Чёрт. Годовщина смерти отца.

🕸️ 🕸️ 🕸️

— Я тоже своего рода супергерой. Распластавшись грудью на столе в столовой, Юнги лениво дёргает взглядом от экрана своего телефона и с нескрываемым сомнением смотрит на друга. Чонгук занят особо важным делом: сосредоточенный до святости, занимается оформлением разворота будущей обложки ежемесячного журнала Comic Zone. В следующем месяце планируется большой дроп эксклюзивных комиксов с Железным Человеком, на который Чонгук сам уже давно откладывает деньги, поэтому в этот раз работается эффективнее. Не зря же он чертовски, до глупой, подростковой преданности тащится по Тони Старку. — С хрена ли? — Я встал с кровати, это ли не подвиг? — Для тебя точно. — Я дошёл до универа. — Герой нашего времени. — И планирую сходить на все пары! — Ну, одну ты уже проебал. — Это была разминка. Настоящие пары начинаются со второй. Юнги тычет языком в щеку, не выражая взглядом ничего, кроме скепсиса. — Понятно, там как раз игрушечный Кван просил передать, что выдаст тебе доп. задание, — Чонгук отрывается от планшета и пялится на него в удивлении. — Какое? — Проанализировать причины допсы, на которую тебя отправят. — Ты злой, — без особой обиды констатирует Чонгук. Юнги безразлично отворачивается, утыкаясь в телефон. — Это матч Лиги? Я пропустил. — Ага, повтор. T1 опять творят херню в ранней игре, но потом тащат на чистой наглости. Всё-таки учусь у лучших, — тут он внезапно замирает, тычет пальцем в экран и воет громче обычного, настолько, что пара студенток за соседним столиком осуждающе оглядываются: — О, смотри! Сука, опять дайв под вышку... Эти психи вообще не уважают мои нервы, я стар для этого позорного дерьма! Вдобавок Юнги раздражённо дёргает ногой под столом, отчего Чонгук невольно подпрыгивает. Приходится сместиться немного в сторону, чтобы в следующий раз урон не прилетел уже по-настоящему. — Ты стар для всего, что требует эмоций. — Вот именно, — цедит Юнги. — Я человек спокойный, уравновешенный... — Уравновешенный? — Чонгук, не отрывая сосредоточенного взгляда от палитры на экране, медленно вскидывает пробитой бровью. — Ты на прошлой неделе бросил геймпад в стену, потому что «рандом — продажная сука». — Это был контролируемый эмоциональный выброс, — возражает он. — Давай не путать меня с тобой. — А я-то что? — Ты ребёнок на сахаре, — всё ещё не сводя глаз с экрана, Юнги тянется к чужому подносу и ворует сырный шарик. — Вечно прыгаешь, машешь ручищами, орёшь, возмущаешься, особенно, когда я тебя нагибаю — то есть всегда. Стихийный бедлам в человеческом теле. Тебя бы Старку на тесты, он бы охуел. — Старк бы мной гордился! — излишне эмоционально заявляет Чонгук и тычет в планшет стилусом, демонстрируя изгибы идеальной брони. — Я, между прочим, делаю вклад в искусство. — Да, — Юнги наклоняется ближе, чтобы увидеть прогресс работы. — Рисуешь мужика в железной консерве. — Это — символ технологического прогресса и человеческой смелости. — Это мужик в консерве, — повторяет уже спокойнее. — Ладно, — он откидывается на спинку стула и сладко тянется, так, что всё тело звучно хрустит, — признаю, у тебя неплохо получается. Чонгук расплывается в довольной улыбке, от которой на щеках выступают ямочки. — О, одобрение от Мин Юнги? Дай-ка запишу это в дневник. Тот ворчит: — Запиши себе в жопу, герой. — Моя жопа — не дневник. — Скоро им станет, — парирует Юнги. — Нам ещё лабу вместе делать, поэтому я планирую туда стики с заданиями вставлять, чтобы ты не забывал. Может, хоть тогда дойдёт. — Блять, — Чонгук склоняется над планшетом, смутившись, но всё-таки смеётся. — Ты невыносим. Юнги шумно выдыхает, сворачивает трансляцию, видимо, окончательно разочаровавшись в своих кумирах, и снова возвращает нечитаемый взгляд на друга: — Я тут получил неплохие деньги. — Взломал кофеварку? — О, смешно. Нет, — Чонгук снисходительно следит за тем, как он ворует ещё один шарик с его подноса. — Я одну хреновину доделал, помнишь, я говорил? Модуль для сетевого анализа. Чуваки из стартапа попросили протестить их систему на устойчивость, я им всё развалил к чёртовой матери, — Юнги закидывает добычу в рот. — Они были в восторге. Заплатили и сказали: «Юнги, вы гений». — И ты что? — Сказал: «знаю, блять». Чонгук на это фырчит, Юнги же тянет губы в ленивой ухмылке. — На что потратишь? — Мне на новую видеокарту не хватало. Я поэтому и вписался в этот проект. — Всё ради денег, — вздыхает Чонгук. — Если бы тебе платили за то, чтобы ходить на пары, ты бы стал отличником. — Не пизди, — Юнги хватается за сумку, валяющуюся на соседнем стуле, и кладёт её к себе на колени, чтобы убрать наушники. — Если бы мне платили за то, чтобы ходить на пары, я бы сделал бота, который ходит вместо меня. Чонгук задерживает взгляд на нём, замечая, как Юнги вальяжно поправляет пятернёй выкрашенные в рыжий волосы и щурится от осеннего солнца, по-прежнему яркого и греющего не хуже летнего. Университетский двор гудит из-за скопления студентов, лёгкий ветерок гоняет редкую сухую листву. — И проект закончил. И деньги получил. И теперь будешь покупать видеокарту, чтобы ещё больше не спать, — констатирует финально Чонгук, попутно запихивая планшет в рюкзак. — План же идеальный, — жмёт плечами Юнги. — Бесконечный цикл саморазрушения. Дайте два, — он рывком поднимается на ноги, закидывает на плечо свою сумку, на которой болтается гремящий брелок с Сорвиголовой, — Чонгук как раз недавно получил подарочный бокс от Comic Zone. — Погнали на пару, супергерой, нам ещё переодеваться. — Не хочу бегать, — теперь, раскинув конечности во все стороны, тянется Чонгук. — Не сейчас. Меня разморило после обеда. — Пошли, — Юнги даёт ему слабую, безболезненную затрещину. — Ты и так отлынивал неделю, тренер уже пишет тебе некролог. — Отлично. Надеюсь, он хоть красиво оформит его. — Ага, комиксом. Про мужика в консерве. — Завали. Чонгук всё равно улыбается. Юнги идёт чуть впереди, плечи по-обычному расслаблены, Чонгук плетётся нога за ногу за ним, закинув на плечо рюкзак и сонно покачиваясь, из-за чего старший мог бы легко списать его в категорию «детёнышей, требующих присмотра». Он тормозит шаг, когда слышит, как Чонгук шаркает кроссовками, будто специально выверяя ритм под него; это — привычка, наслоение лет, проведённых друг с другом. Чонгук догоняет энергичнее, на ходу закидывает руку на плечо, которую Юнги собирается машинально скинуть, но этого не делает — Чонгуку можно. Следующей парой идёт физкультура, точнее, баскетбол, куда Чонгук записался исключительно ради Юнги. Тот боготворил эту игру и в своё время даже состоял в школьной сборной, что и сейчас иногда отражалось в том, как он дриблил по коридорам университета пустыми стаканчиками из-под американо. В спортзале пахнет резиной, пылью, старым деревом пола и чужим азартом, который не имеет к Чонгуку никакого отношения. Он проходит вслед за Юнги в раздевалку, торопливо натягивает форму, а с выходом на баскетбольное поле вся его и без того небольшая смелость испаряется. Команда крутых парней (так считает добрая половина университета) уже собирается на площадке: пара рослых ребят перебрасываются мячом, откровенно выпендриваются друг перед другом; один — из тех, что вечно переоценивают свои способности, другой — спортивный отличник, заносчивая заноза, которая не упускает возможности припугнуть Чонгука мячом. Чонгуку не нравится, когда на него смотрят. Особенно здесь. Юнги входит уверенно: это его территория, его стихия. Кто-то сразу накидывает ему мяч, и он с лёгкостью ловит его. Чонгук остаётся чуть сзади, делает вид, что поправляет футболку, что проверяет шнурки, что рассматривает разметку на полу. Ему кажется, что в этом пространстве он слишком большой, слишком нескладный, неуклюжий и недостаточно спортивный. — Чон, ты в команде с Чхве, — один из старших кивает на его сторону площадки. — Центр не трогай, стоишь ближе к периметру. Пасуешь если что. «Пасуешь если что» — кодовое «не мешайся». Чонгук научен, понимает, поэтому кивает и мысленно благодарит судьбу. Игра начинается резко — свисток, толчок воздуха, мгновенная смена темпа. Парни рвутся вперёд, скрип кроссовок оглушает, мяч долбит об паркет так быстро и громко, что уши закладывает. Чонгук делает всё правильно, как ему и сказали — не мешается: держится с края, не лезет в центр, двигается, как учили, и даже пару раз передаёт мяч, пусть руки не слушаются. Постепенно игра кажется ему менее пугающей. Мышцы вспоминают движения, дыхание выравнивается, и он начинает вливаться в ритм. Вот — первый нормальный пас, вот — бодрый рывок по краю. Он мимолётно слышит, как Юнги одобрительно цокает языком в его сторону, когда вовремя переданный им мяч оказывается в кольце. Именно сразу после судьба решает ему напомнить, чтобы рано не задирал нос. Какая-то особо ретивая пара на дальней половине площадки перекидывается резвыми пасами, один из которых срывается, уходит выше, быстрее, прямее, чем нужно... Чонгук видит мяч. Мяч видит его. И между ними происходит молниеносное, обречённое взаимопонимание. — Не надо… — успевает прошептать он с явным сожалением. — Чонгук! — раздаётся крик Юнги откуда-то слева. В этот момент мяч со всей силой врезается ему в голову. Хлопок получается такой звонкий, что зеваки и лузеры, отправленные в запас, оживлённо вздыхают на трибунах. Чонгук несколько раз моргает, мотая головой, чувствуя, как, кажется, у него хрустит всё, что только может хрустеть на лице. — Ох ты ж… — он смято бормочет, схватившись за вспыхнувшую скулу. — Ну и олух! — Криворукий, иди в запас! — Кто его опять на поле выпустил? — Так и не научился своими клешнями управлять! — С дороги, Чон! Чонгук оглядывается ровно в тот момент, когда на него, с тем самым мячом в руках, с бешеной скоростью мчится нападающий. В самый последний момент он отпрыгивает, тем самым сбивая вовремя настигшего его Юнги, и они вдвоем валятся на пол. — Ты можешь, блять, перестать собирать их головой? — Юнги двумя пальцами приподнимает его голову за подбородок. — В норме? Голова не кружится? — У меня мозг как будто вылетел... — Напомню, что запасного у тебя нет, — ворчит Юнги, но глазом — этим хмурым, внимательным глазом — успевает скользнуть по голове, проверяя, цела ли. — Смотри, не просри единственный. Он ориентируется быстрее и бережно поднимает Чонгука за локоть. Слышит гогот за спиной, разворачивается к парням, которые уже готовятся ржать на показ. — Посади свою подружку на скамейку запасных, Мин! — едко ухмыляется один из них, прокручивая мяч на пальцах. — Она опозорит нас на соревнованиях. — Опозорит? — переспрашивает он с вызовом. — Ты три минуты назад сделал такой кидок, тренер до сих пор делает вид, что это был пас. И ты ещё говоришь про позор? Парень показательно расправляет плечи, наигравшись с мячом, который соскакивает с пальца и катится прочь, прямо к Юнги. — Чё ты сказал? Юнги останавливает тот лёгким движением ноги, берёт в руки. Голос у него ровный, в какой-то степени ленивый, но в нём есть то самое опасное, от которого даже преподаватели иногда сбиваются с мысли: — Говорю, со штрафной у тебя сегодня хуёво. Лови, додик. Мяч тут же летит в парня с такой силой, что чуть не сшибает его с ног: он ловит, но сгибается пополам и хрипит, после — злостно рычит, собравшись следом метнуться на Юнги, но вовремя раздаётся тренерский свисток. Юнги напоследок успевает продемонстрировать ему средний палец прежде, чем подтолкнуть Чонгука в сторону трибун, чтобы тот ненароком не получил по голове дважды. Сидеть в запасе очевидно считается позором, по крайней мере, среди крутых парней, к которым Чонгук не относится. Не то чтобы он стремится получить спортивные лавры и признание главных спортсменов университетской сборной, большинство из которых занимается им профессионально половину своей жизни, но получить мячом по лицу и оказаться на скамейке лузеров всё равно кажется унизительным. Чонгук плюхается на лавку, размазывая по челюсти вспухшее пятно, и без особого интереса смотрит на табло. Их команда сильно отстаёт, а времени до конца матча остаётся не так уж и много. — Я же почти поймал… — Ничего, — оживлённо воскликивает парень, сидящий в паре метров от него. Чонгук невольно оглядывается, замечая, как тот подсаживается ближе. Он не знает его имени, но помнит, что тот просиживает в запасе каждый новый матч уже как полгода. — Мне в прошлом году вообще нос сломало мячом! Прям сломало, да. Операцию делали. Видишь? Он указывает пальцем на свой вправду кривоватый нос. При этом, отчего-то выглядит гордым. — Это был последний раз, когда ты играл? — уточняет Чонгук. — Да! Там ещё и сотрясение было, меня надолго освободили, — парень поправляет очки. — Но я уже давно готов играть. — Класс, братан, — он откидывается на спинку скамейки, запрокидывая голову, чтобы прикрыть глаза. — Жизненный путь самурая. — А ты как думаешь, — продолжает студент, явно не собираясь отставать, — это нормально, что меня каждый раз в запас сажают? Я вроде… стараюсь… ну, пары не пропускаю, бегаю… Чонгук мысленно стонет, чувствуя, как моральный урон превышает физический. — Им нужны хорошие игроки, а не любители. — Н-да... — тянет тот. — Нас недооценивают. — Не-не-не, стоп, — Чонгук приоткрывает один глаз, глядя на него. — Не нас. Ты тут по умолчанию сидишь. Я — жертва несчастного случая. Парень мгновенно замолкает, только опять немного нервно поправляет очки и дёргает губами: — Я просто хотел… ну… типа… поддержать? — Поддержал. Спасибо, — уже на этом моменте Чонгука начинает сжирать совесть за грубость, но после того, как баскетбольный мяч встряхнул его голову как вендинговый автомат с жвачкой, вести бессмысленный диалог с этим прилипалой хочется в последнюю очередь. — Теперь можешь… — Чонгук на мгновение тормозит, — ну… лети в свободный полёт. Парень энергично кивает и шмыгает обратно на своё место. Чонгук, прикрыв глаза, тяжело выдыхает. Щеку ощутимо жжёт: на ней скоро расцветёт синяк. И всё же он ненавидит баскетбол. Но Юнги любит сильнее.

🕸️ 🕸️ 🕸️

Следующей парой Чонгука поджидает кровожадная «квантовая биофизика и интеграция систем», успевшая стать одним из самых ненавистных предметов всего за месяц. Он уже внёс этот курс в личный чёрный список за всё сразу: за плотное расписание, за то, что на него записалось катастрофически мало людей (буквально «Lost» в реальной жизни), за бесконечные «Чонгук-щи, вы не прячьтесь, отвечайте»; и, конечно, за любимое профессорское «давайте интуитивно почувствуем процесс», когда интуиция Чонгука вежливо сбегает покурить. Юнги эту дисциплину не брал, поэтому Чонгук тащится в аудиторию один: поднимается на самый верх амфитеатра, прячется в тени рядов, раскладывает тетрадь и готовит руку к многочасовому бегу по страницам, — преподаватель имеет отвратительную привычку укладывать более трёхсот слов в минуту. У него уже ноют запястья: биофизика мучительно медленно ломает ему руки изнутри. — ...будем разбирать интеграцию биохимических и квантовых процессов в живых системах. Не пугайтесь терминологии, — лектор улыбается. — Мы всё усложним по мере необходимости. Если отпустить слегка неуклюжий, спешный и импульсивный образ жизни с каплей юношеской безалаберности, свойственной почти любому парню, только ворвавшемуся во взрослую жизнь, в плане учёбы Чонгук — ответственный парень. Он — из тех самых студентов, что, даже не готовясь, способны ответить билет и сдать работу, законченную всего лишь ночью накануне. Это природный дар или воспитание, понять тяжело, но, пожалуй, это можно назвать его суперсилой. Чонгук поступил в Сеульский Национальный на грант, выдранный у трёх сотен таких же молодых и зубастых, и перебрался из родного Пусана в Сеул ради карьеры научного сотрудника. Не потому что мечтал о научной карьере с детства, нет. Всё было чуть сложнее: где-то между чувством долга и желанием увидеть гордость в глазах матери. Вся проблема оставалась лишь в том, что Чонгук совершенно не знал, чего хотел от этой жизни на самом деле. Он плыл по течению, принося неплохие результаты в учёбе, будто правда стремился стать каким-нибудь великим учёным. Но на деле сам он не видел себя ни физиком, ни биофизиком, ни врачом, ни инженером, ни техником, ни продажником, ни экономистом... Ни кем из тех, кем стремилось стать большинство его сверстников. Одногруппники постоянно болтали о будущих профессиях, споря, кто из них займёт топовые позиции в лучших исследовательских центрах страны и зарубежья. Чонгук в такие моменты предпочитал неловко отшучиваться, вставлять наушники в уши, заглушая бесполезный трёп нотками бас-гитары Шиноды, и утыкаться в свой старенький скетчбук или планшет. Пожалуй, это единственная истина: Чонгук адски любит рисовать. Чонгук живёт этим. Любовь к рисованию с ним столько, сколько он себя помнит, начиная с комиксов про супергероев в детстве и заканчивая полноценными иллюстрациями в юношестве. Чонгук — самоучка; всю жизнь перебирал техники, карандаши, маркеры, кисти, цифровую графику на планшете. Сейчас он подрабатывает иллюстратором, буквально за пару тысяч вон в час — не бог весть сколько, но достаточно, чтобы хотя бы иногда не думать о том, что холодильник пуст. Пару раз его работы попадали на университетские постеры; на работе — в онлайн-магазины, на афиши и регулярно — на страницы журналов Comic Zone. Каждый раз, когда кто-то лайкает его картинку в онлайн-блоге, Чонгук невольно улыбается себе под нос, ощущая маленький кусочек признания. На доске рождаются формулы, схемы, графики. Одни только слова — квантовая когерентность, туннельный эффект, суперпозиция — вызывают у него паническое желание упасть лицом в парту и уснуть до конца семестра. Предмет подразумевал сильные знания в области биологии, с этим у Чонгука были проблемы. Преподаватель рассказывает о том, как колебания атомов и молекул внутри белков могут влиять на эффективность ферментативных реакций, как биологические системы используют квантовую запутанность для оптимизации энергетических потоков, а Чонгук понимает, что... на самом деле, ни черта не понимает. — Теперь внимание, — профессор командует, повышая голос достаточно для того, чтобы даже задние ряды проснулись. — Ваш основной проект на этот семестр будет составлять восемьдесят процентов финальной оценки. Проект будете делать в парах, после занятия ознакомьтесь со списком, найдите своего партнёра и тему. К работе советую приступить как можно скорее. И помните: никакой халтуры, только строгое соблюдение протоколов и аккуратные расчёты. Ваша цель — показать, что вы способны синтезировать квантовую физику и биофизику в рамках живой системы! Приплыли. Чонгук не терпит групповые работы, в общем-то что угодно, где полагаться приходится на кого-то ещё, кроме себя. После пары он ждёт, пока толпа сдуется, и только потом бредёт к спискам на кафедре. Скользит взглядом вниз, без особого интереса, — уверенно считает, что вряд ли знаком с этим человеком.

Ким Тэхён, группа 2Б.

Факультет биотехнологий;

направление биоинженерии и экспериментальной генетики.

О. О. Чонгук хорошо знает, кто такой Ким Тэхён. И не то чтобы от этого становится легче. Нет, они не знакомы лично, более того, Тэхён вряд ли помнит его, — так думает сам Чонгук. Ким Тэхён был этим тихим, совсем немного странноватым в своей отрешённости, но невероятно идеальным студентом, который умудрялся быть одновременно и лучшим, и почти незаметным. Он не был самым популярным в кампусе, его не звали на шумные вечеринки, не обсуждали в сплетнях, не выстраивались в очередь, чтобы познакомиться и подружиться. Но стоило кому-нибудь понадобиться объяснение по биохимии, разбор формул, помощь с проектом, конспекты, — все ползли к нему. Тэхён никогда не отказывал, просто кивал: «оставь КаТок, вечером скину». И ведь скидывал же! Точно, аккуратно, в срок. Так они и пересеклись с Чонгуком впервые. Это случилось на втором курсе, когда они вместе брали «введение в биофизику». Чонгук умудрился проигнорировать половину семинаров из-за университетской олимпиады на стажировку в престижной компании. Когда пришло время закрывать долги, однокурсник посоветовал обратиться к некому Ким-гению-Тэхёну, но как к нему подступиться, оставалось вопросом. Чонгука нельзя было назвать застенчивым, однако он редко обращался к новым людям первым и заводил новые знакомства. Тогда же оставалось размышлять лишь о том, чем бы можно было отблагодарить этого местного гения в случае его согласия. В день «икс» Чонгук уверенно шагал на пару, сжимая в руке стаканчик американо и пакет клубничных пончиков из Tous les Jours, выступавших в роли бартера. Шёл как обычно: в джинсовке нараспашку, рюкзак сползающий, мысли в другом измерении. Кто-то впереди остановился слишком внезапно, и он благополучно врезался, опрокидывая холодный американо на чужой бежевый кардиган. Незнакомец повернулся лицом, и перед глазами Чонгука пролетела заваленная сессия. — Я... извини, п-пожалуйста, — он невольно начал заикаться. — Какой я кретин... Давай помогу. Я отнесу в химчистку, сам, честно! Тэхён молча стянул с себя кофту, разглядывая масштаб катастрофы и морща нос от мокрого пятна на футболке. Но в следующую секунду взгляд у него приобрёл спокойное сосредоточение, как будто он не разозлился, не смутился, а просто замерил ситуацию. — Всё в порядке, — тихо сказал. — Я сам резко остановился. Это была такая незначительная мелочь, но именно в то мгновение Чонгук впервые за всё утро ощутил себя замедленным, оторванным от реальности, будто кто-то снизил частоту мира до минимума и позволил рассмотреть его до мельчайших деталей. Перед глазами маячил только Ким-гений-Тэхён: как строгий взгляд на секунду смягчился, как линия губ едва заметно дрогнула, собираясь в улыбку, как музыкальные пальцы поправили угол кардигана, перекинутого через плечо. Тэхён сжал свои книги в руках чуть крепче, прижимая к груди в молчаливом ожидании продолжения неловкого диалога. Улыбка его... незаметная, скорее тень на губах, показалась теплее любого человеческого контакта. Всё. Ничего особенного, но мозг Чонгука, упрямый компьютер, сохранил это событие в избранное и прокручивал его на повторе ещё добрую половину оставшегося до каникул семестра. Чонгук ретировался с места преступления со скоростью звука, так и не вручив своему академическому супергерою пакет с пончиками. Вторая попытка была удачнее: он всё-таки решился попросить КаТок Тэхёна у однокурсника и написал ему лично. Тот отзывчиво прислал все материалы совершенно незнакомому, не вселявшему доверия своим внешним видом парню-прогульщику, который ещё и пролил на него кофе, с позором сбежав после. Между прочим, Тэхён сам участвовал в олимпиаде, и, в отличие от Чонгука, это не помешало ему успевать везде и сразу. Наверное, тот всё-таки хранил в нагрудном кармане своей любимой фланелевой рубашки маховик времени, другого логического объяснения этому феномену Чонгук найти не мог. Ким Тэхён казался синонимом слова дисциплина. Это были самые понятные, самые полные и самые аккуратные конспекты в его жизни. Ко всему этому — самые спасительные. Чонгук хранил все файлы. До сих пор, возможно. И да, он тогда ещё немного сталкерил. Может быть, много. Просто решил посмотреть соцсети — исследовательский интерес, ничего такого, — и застрял. Чонгук изучал, чем Тэхён увлекается, какие книги читает, какую музыку слушает, с кем дружит, куда ходит и о чём рассуждает. Просто потому что было интересно. На личных страницах не было ничего необычного, но в каждой детали царил эстетичный уют — книги, кружка чая, закат на кампусе, проявленная плёнка с фото младшей сестры с букетом цветов, очень много винила и одна-единственная личная фотография с выставки, где Тэхён стоял вполоборота и улыбался в объектив. Чонгук тогда подумал, что он выглядел бы органично на самой выставке — экспонатом. Это был своего рода гиперфокус. Волнение, которое невозможно объяснить. Как будто чувствуешь человека раньше, чем понимаешь его. И вот теперь, на третьем курсе, судьба вновь подсовывает ему Ким Тэхёна. У неё, как известно, нет причин беспричинно сводить посторонних. Оглянувшись по сторонам в поисках знакомого незнакомца, Чонгук замирает. Тэхён тоже в аудитории. Он ловит его взгляд своим. Остальные студенты двигаются, дышат, спорят, смеются, но никакая студенческая возня вокруг не мешает им накрепко зацепиться друг за друга. Остаются только двое: Тэхён — спокойный, немного сощуривший взгляд, будто припоминающий, и Чонгук, которому внезапно становится тесно в собственном теле. Потом он улыбается. Снова она. Улыбка эта; сдержанная, но вместе с этим — слишком уверенная, чтобы быть случайной. От неё системный процессор в голове закипает. Чонгук чувствует, как внутри него что-то волнительно вздрагивает. И дрожь по позвоночнику, и странная пластиковая пустота под рёбрами, и желание одновременно спрятаться и подойти ближе, — всё приходит разом. Слова застревают у горла: «привет», «какая удача», «знаю, ты мечтал, чтобы это был я», «не смотри на меня так, пожалуйста, я же не железный». Он даже слегка запинается на ровном месте, когда идёт навстречу. — Ты Ким Тэхён? Лицо Тэхёна меняется едва заметно: не раздражение, не удивление, скорее лёгкий сбой. Чонгук мысленно бьётся головой об ближайшую стену. — Утром вроде был, — Тэхён мягко кивает, перекинув через голову лямку бежевой сумки. — А ты Чон Чонгук? — Вроде бы. Он неуверенно улыбается, а в голове барахлит беглой строкой: «да я ведь нормально выгляжу, всё под контролем, всё под контролем… почему он перестал улыбаться?..» — Рад знакомству, вроде бы Чонгук, — Тэхён кивает на дверь и выходит в коридор, уверенно задавая лёгкий темп, к которому Чонгуку остаётся только подстроиться. — Кто тебе навалял? Чонгук неловко хватается за шею, позабыв, что у него на скуле красовалось бордовое пятно, к вечеру обещавшее посинеть. — На физре. Мячом прилетело. — Проблемы с реакцией? — Нет, — автоматом уходит в самоиронию, — просто люблю получать по лицу. Одна бровь Тэхёна ползёт вверх, но он никак это не комментирует. — Мы, кажется, уже общались? — Немного, да, — Чонгук шагает за ним, держась на полшага позади. — Один раз, на втором курсе. Ну, не один. Вернее, я писал тебе, и ты… — И я присылал тебе конспекты, — подсказывает Тэхён. — Ещё ты пролил на меня кофе. — Это тоже, да… Но в целом продуктивное знакомство вышло, согласись? Тэхен коротко хмыкает себе под нос — совсем чуть-чуть, — тычет языком в уголок рта и согласно кивает. Чонгук послушно плетётся следом за ним, по-прежнему позади, ровно до тех пор, пока они не оказываются у входа в университетский парк. — Значит, партнёры? — Тэхён останавливается и смотрит прямо на Чонгука. Внимательно. Холодок от этого взгляда полностью оправдан: кажется, он читает его так же спокойно, как любой учебник. — Как у тебя с биофизикой? Чонгук виновато моргает, пытаясь хоть как-то смягчить правду. — Как бы тебе сказать... — но Тэхён от его выражения лица роняет очередную умильную улыбку. От неё у Чонгука в груди что-то обрушивается внутрь. — Давай сойдёмся на том, что я быстро схватываю новое. И ещё я ответственный, я... — Ты? — уточняет; взлетевшие вверх брови прячутся за мягкой чёлкой. — Я, — соглашается Чонгук, уже менее уверенно. — Ну, когда припрёт, но в целом, если так прикинуть, я непл... — Ты буквально просил у меня конспекты, потому что прогулял все семинары курса. — У меня была уважительная причина? — Олимпиада? — Она самая. — Я тоже в ней участвовал. Чонгук нервно оттягивает нижнюю губу, ловя пирсинг зубами. Оправдывается: — Справедливости ради, это была не моя специальность! Мне пришлось половину проходить с нуля, ещё и в одиночестве. — Тогда зачем подавался? Ты же физик, — Тэхён не язвит, но само выражение его лица насмешливое. — А стажировка была связана с генетикой. Не стыкуется. Он прав. Стажировка в научном центре Euegene Biotech является чем-то поистине недостижимым, самой частой фантазией и заветным желанием на кончике свечи торта в день рождения каждого третьего студента факультета естественных наук. Поэтому многие используют любую возможность для того, чтобы получить шанс хотя бы на пару лекций от профессоров центра, ведь места даже на закрытые научные мероприятия, информация о которых доступна далеко не каждому, заканчиваются со скоростью звука. — Просто хотел попробовать, — Чонгук рассеянно жмёт плечами, надеясь, что Тэхён не заострит внимание на этой сомнительной логике. — Вдруг бы взяли. Тэхён фыркает — мягко, абсолютно без злого зерна; его забавит такая наивность. — Так не бывает. Не в этом случае. — Бывает же иногда, — упрямо не сдаётся Чонгук, несмотря на то что с каждой новой фразой ощущает, как его имидж уверенного в себе парня превращается в фантик от жвачки. — Типа… квантовый скачок, все дела... Внутренний. Резкий переход на новый уровень. — Романтизируешь науку? — Чонгук на это удивлённо хлопает глазами. — Это мило. — Мило? — Кажется, именно это я и сказал. Мозг снова начинает шуметь кулером. Они спускаются по ступенькам к аллее. Листья ещё держатся на ветках, но воздух уже осенний — прохладный, пахнет влажной древесиной, сырыми корнями и приближающимися холодами. Тэхён поправляет ремень сумки, накидывает на плечи лёгкий пиджак. — Ты тогда не выиграл, да? — ухватившись за лямки рюкзака, Чонгук следует за ним и лениво гоняет носком кроссовка редкую сухую листву. — Нет. Очень большой конкурс, много хороших студентов. — Но ты же один из лучших на потоке. Тэхён не может скрыть неподдельное удивление. — Откуда такие познания обо мне? Мы же не учимся вместе. — Я просто предположил, — выпаливает Чонгук. — Вообще, когда я искал помощь на том курсе, мне сразу посоветовали обратиться к именно к тебе. Чувак такую рекламу сделал, я не смог отказаться. — Ясно, — ответом ему служит кивок. — А ты снова подавался? На стажировку. — Снова? — Предполагаю, тогда ты не прошёл. — А, да. И да, — Чонгук качает головой, взгляд устремлён в землю; так хотя бы не видно, что внутри скребётся чувство неловкости. — В этом году вообще жесть с конкурсом, но… да. Я подавал в мае и подал сейчас. Пока тишина. Тэхён тоже кивает, машинально. Его лицо становится как-то строже, спокойнее: заметно переключается во внутреннюю зону излишней сосредоточенности. — Я тоже подался, — добавляет он чуть погодя. — Хочешь работать там? — Буду работать там, — чтобы звучать чуть менее сурово, Тэхён всё же улыбается и поворачивается к нему лицом. Они подходят к воротам учебного кампуса. — Больше уступать не стану. Обращение кажется слишком персональным, словно они уже на собеседовании, и вот-вот должна решиться судьба обоих. Чонгук в напряжении ждёт, что он скажет что-нибудь ещё, но тот молчит. — Ну, конкуренция — это же круто, да? — выдавливает он, натягивая неуклюжую улыбку. — Мотивирует. Держит в тонусе. Развивает… мышцы мозга. — Мышцы мозга? — вторит Тэхён. — Ага. Прокачка. Как в спортзале. Только в голове. — Ты это серьёзно? — Вполне. Тэхён издаёт добродушный смешок с каким-то очень тёплым оттенком, отчего Чонгуку становится необъяснимо хорошо. — Если честно, — продолжает он уже более расслабленно, — я правда хотел бы там поработать. Не прям «умру-если-нет», но это важно для меня. Важнее, чем я иногда хочу признавать. Тэхён останавливает на нём взгляд, такой, в котором Чонгук, неосторожно поднявший глаза, распознаёт новую интонация: сосредоточенность, смешанную с неожиданным интересом. — Понимаю, — произносит Тэхён. — У меня похожая мотивация. Только я не вижу смысла в половинчатых попытках. Если уж идти, то до конца. Закатилась внутренняя файервол-сирена, потому что перед Чонгуком — человек, который так же амбициозен, как и он сам. Может быть, даже сильнее. Это не пугает. Завораживает. Слова лишены всякого пафоса, аура прилежного студента вдруг раскрывается иначе: как скрытый контур человека, который знает, чего хочет, и идёт туда напролом. Тэхён не пугает его, — определённо вызывает внутри лёгкое чувство неуловимого восхищения. Он ничего толком о нём не знает, но благодаря его образу крайне загадочного персонажа тот притягивает внимание магнитом. Тэхён отвлекается, достаёт телефон, скользит пальцем по экрану. Несколько секунд, и оглашает вслух: — «Моделирование квантовых переходов в биомолекулярных реакциях в условиях вариативной среды». Наша тема. Говорит тебе о чём-нибудь? — он отрывает взгляд от экрана, вопросительно взглянув на излишне сосредоточенного Чонгука. Тот мгновенно возводит глаза к небу, имитируя высшую степень задумчивости. — Звучит неплохо. Можно подумать, — так и не дождавшись ответа, умозаключает Тэхён. — Охренеть, — Чонгук сдаётся. — Ты вообще понял, что это означает? — Мне нравится. — Тебе нравится это? — Ага. — У тебя странное понятие о приятных вещах. — Я биоинженер. — Соболезную, — Чонгук наблюдает, как губы Тэхёна тянутся в улыбке, такой широкой и искренней, что глаза за линзами очков почти исчезают. Формат его губ близится к квадратной, и он выглядит... очаровательно. — Ладно, я уверен, там все темы полный отстой, так что давай просто сделаем что-то стоящее и закроем этот курс. Воздух вокруг кажется чуть теплее. — Договорились, — Тэхён слегка откидывает пиджак назад, чтобы удобно надеть его на плечи. — У меня на сегодня планы. Ты свободен завтра после пар? Разберём план, распределим задачи. Я не люблю оставлять всё на последний момент, поэтому предлагаю начать сразу. Раньше начнём, раньше закончим. — Конечно! Встретимся завтра. Я буду… — Чонгук делает паузу, подбирая слово, но почему-то выдаёт совершенно не то, что хотел: — собраннее. — О, — Тэхён ведёт бровью, смахивая с глаз вьющуюся чёлку. — Тогда я точно приду. До завтра. Не нуждаясь в ответе, он разворачивается и уходит в сторону автобусной остановки. Тэхён, который Ким-гений-Тэхён, не оборачивается, и это почему-то делает его ещё более недосягаемым. Чонгук ещё какое-то время стоит на месте, пытаясь вернуться в физическую форму существования. Его охватывает нервная, но по-своему будоражащая дрожь и абсолютно идиотская мысль: кажется, я только что получил больше мотивации, чем за весь прошлый семестр. Он ведёт рукой по волосам, будто это должно сбросить перегрев внутреннего процессора, и невольно думает о том, что пакетом с пончиками здесь будет не обойтись. Тэхёну потребуется целая коробка, чтобы с ним справиться. Возможно, даже не одна. Ким Тэхён — захватывающе странный. Так он решает по пути домой.