Лимоны

Люмьер замер, его ухмылка не исчезла, а лишь стала глубже, проницательнее. Он видел этот стыд, это смущение — и они были для него слаще любой похвалы. «Грязно?» — тихо переспросил он, его губы снова оказались в сантиметре от губ Гедеона. Его рука не отпускала член, а большой палец медленно, с нажимом провел по чувствительной головке, собирая остатки влаги. — «Это твой вкус, Гедеон. Твой. И он на моем языке теперь.» Он не дал тому отвернуться, поймав его подбородок. «Я хочу знать каждый твой вкус. Не только когда ты чистый и идеальный, — его голос стал шепотом, горячим и влажным, словно сам по себе был прикосновением. — Но и вот такой. Настоящий. После того, как я свел тебя с ума.» Чтобы доказать свои слова, он снова наклонился, но на этот раз его язык скользнул не по члену, а по его собственным пальцам, смазанным их общей влагой. Он пристально смотрел в глаза Гедеону, пока делал это, а затем снова поцеловал его — коротко, но глубоко, снова делясь этим острым, интимным вкусом. «Ты для меня никогда не бываешь грязным, — выдохнул он, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты просто... мой. Весь. Без остатка.» И его рука снова начала двигаться, но теперь это были не просто ласки. Это была медленная, неумолимая демонстрация собственности, заставляющая тело Гедеона снова пробуждаться, вопреки стыду, вопреки усталости, вопреки всем доводам разума. Потому что в этом странном, шокирующем ритуале было что-то, что заставляло его чувствовать себя не оскверненным, а... понятым. Принятым до самой сути.